Эпилог.

Маленький, почти игрушечный паровозик тащил такие же маленькие пассажирские вагончики, петляя среди живописных уральских гор. Да, места здесь и правда красивейшие. Я невольно залюбовался медленно проплывающим за окном пейзажем и как-то незаметно для себя погрузился в воспоминания.

Тогда, в партизанском отряде, от Риты я узнал, что детей из лагеря благополучно смогли вывезти в брянские леса и уже оттуда, самолётами, переправили через линию фронта. Все бывшие "дружинники" во главе со старшиной Плужниковым остались с партизанами и о их дальнейшей судьбе ничего не известно.

Немецкий самолёт мы всё же смогли вывезти из-за линии фронта. Две недели потребовалось нам и присланным после первого же рейса транспортника в тыл пяти техникам, чтобы разобрать его на части. Первым рейсом мы отправили один из двигателей, который сняли вместе с Кузьмичём и помощниками из числа партизан. Ох и намучились мы с ним и с разборкой и с погрузкой. Зато потом началось форменное светопредставление. Обратно ЛИ-2 привёз и техников и взвод вооружённых до зубов бойцов. По повадкам форменные волкодавы, что подтвердила Рита. Так же прибыл фотограф, который тщательно фотографировал каждый этап работ. И каждый следующий рейс нам перебрасывали подкрепление. По моим прикидкам ни как не меньше батальона с парой пулемётов ДШК и миномётной батареей. Партизаны слегка обалдели от такого авангардизма командования. Зато прониклись важностью момента и с ещё большим энтузиазмом помогали нам.

С последним рейсом меня вежливо, но достаточно убедительно посадили в самолёт вместе с техниками, Кузьмичём, Ритой и тремя бойцами в качестве конвоя. Нет, я не питал особых иллюзий и, в принципе, знал, что последует далее.

Арестовали меня едва открылась дверца севшего в Москве на Центральном аэродроме самолёта. А потом были три месяца, проведённых в камере во внутренней тюрьме на площади Дзержинского. В первый же день я попросил побольше бумаги и самым тщательным образом, вспоминая даже малейшие детали, описал всё, что со мной происходило с момента того самого крайнего вылета на сопровождение транспортника с пленённым Гудерианом и до момента ареста на аэродроме. А потом были допросы почти каждый день и, иногда, и ночью. Нет, методов физического воздействия ко мне не применяли, но постоянно пытались поймать на мелочах. Спрашивали, встречался ли я с Власовым или с кем-либо из других предателей, были ли встречи и беседы с другими представителями немецкого командования, кроме майора Ноймана. Много вопросов было касаемо "Русской Дружины" и старшины Плужникова.

Ко всему происходящему со мной я относился с пониманием и без обид. Я прекрасно понимал, что с распростёртыми объятиями меня никто встречать не будет, но кое что по-настоящему вывело меня из себя. На одном из допросов передо мной молча выложили в ряд фотографии, на которых я с Нойманом. При чём сделаны они были с такого ракурса, что получалось, что мы ведём дружескую беседу. Да и не выглядел я на них чем-то недовольным, а даже вполне наоборот был ухожен, одет в добротный костюм и стоял рядом с автомобилем. И передали эти фото не кто-нибудь, а англичане. Кроме того они передали письмо полковника Оуэна из лагеря, которое пришло по линии Красного Креста в Англию, в котором он описывает мои встречи с Нойманом. Из его писанины выходило, что я чуть ли не сам просился на службу к немцам и он это лично слышал. И это при том, что я его и в глаза то не видел, а только слышал о нём от того же Ноймана.

В общем выбесили меня англы. Я даже решил для себя, что когда выберусь отсюда и получу обратно свои награды, то официально откажусь от рыцарского звания и английских наград и все их висюльки и меч отправлю обратно. О чём и уведомил ведущего допрос сотрудника.

В камере я тоже не бездельничал. Благо в бумаге мне не отказывали. А я напрягая память писал о все известных мне достоинствах и недостатках немецкого Ме-262 и о путях их преодоления. Так же написал, что копирование этого самолёта не целесообразно, так как он ещё сырой. Вместо него изобразил что-то похожее на Як-17, который можно изготовить на базе истребителя Як-3, как переходную машину с поршневой на реактивную авиацию. Ну и попытался довольно подробно изобразить что-то похожее на Су-25.

Кроме того в пояснительной записке я написал о якобы разговоре с Нойманом, в котором он упомянул о разработках в Англии двигателей Rolls-Royce Nene с предполагаемой тягой значительно большей, чем установленные на Ме-262. Под него я набросал эскиз МиГ-15. Все свои записи я сразу же передавал следователям.

Спустя три месяца в один прекрасный день дверь камеры открылась и мне было сказано выходить. С вещами. Потом был долгий путь по коридорам, пока, наконец-то, не остановились перед уже знакомой мне дверью. Находящийся за ней секретарь лишь кивнул головой на следующую дверь.

— Проходите, товарищ Копьёв, присаживайтесь,— Берия указал рукой на стоящий ближе к нему стул,— Как ваше самочувствие?

— Спасибо, товарищ нарком, самочувствие отличное, готов хоть сегодня же отправиться на фронт,— мне и правда не терпелось вновь сесть в кабину истребителя и бить врага. Да и обращение Берии ко мне внушало оптимизм. Просто так товарищем никого он называть не будет.

— Это очень хорошо, товарищ Копьёв. Надеюсь у вас нет никаких обид на то, что вас столько времени продержали в камере?

— Никак нет, товарищ нарком, обид нет. Я всё прекрасно понимаю и уверен, что по-другому было нельзя. Я был в плену и проверка всех фактов была необходима.

— Это хорошо, что вы так думаете. А то бывают тут у нас некоторые,— Берия хмыкнул,— Я слышал, вы решили вернуть англичанам их награды за то, что он прислали компрометирующие вас фотоснимки? Товарищ Сталин просил передать вам, чтобы вы воздержались от подобных действий. Англичане нам пока нужны, а вот международный скандал как раз наоборот. Ну а чтобы вам совсем не было обидно, то принято решение наградить вас, товарищ Копьёв, орденом Красного Знамени за доставленный новейший самолёт противника и присвоить вам воинское звание подполковник. И для вас есть интересная работа. Вас сейчас отвезут в гостиницу, где вы отдохнёте пару дней, приведёте себя в порядок, а затем вам надлежит отправиться в уже известное вам Раменское в Лётно-исследовательский институт. Там заинтересовались вашими рисунками и пояснениями, да и с доставленным вами трофеем возникли некоторые проблемы.

От Берии меня действительно отвезли в гостиницу, где я сразу же залез в горячую ванну. По моему я даже ненадолго уснул, потому, что когда очнулся вода была уже почти совсем холодная. Выйдя из ванной я обнаружил лежащую на кровати выглаженную новенькую форму со всеми моими наградами и погонами подполковника. На столе лежали мои новые документы.

Одевшись я с удовольствием притопнул ногой в новеньком начищенном до зеркального блеска сапоге. Вот теперь жить можно. Осталось ещё одно безотлагательное дело. Я сел писать письмо Свете и Катюшке в Белорецк. А за окном во всю расцветал май 1944 года.

В Раменском я познакомился с выдающимся человеком Марком Лазаревичем Галлаем. Он и стал кем-то вроде моего куратора. Так я стал испытателем новой техники. Здесь, в ЛИИ, работали аж три конструкторские группы под руководством Яковлева, Микояна и Сухого. Яковлевцы, пользуясь моими эскизами, пытались скрестить ужа и ежа. То есть уже отработанный в производстве истребитель Як-3 и турбореактивный двигатель Jumo 004. КБ Микояна работало на перспективу над прототипом МиГ-15, пока без двигателя. Ну а Павел Сухой проектировал двухмоторный истребитель-перехватчик, внешне чем-то напоминавший Су-25 из будущего. Вообще интересно они распределились. Ну с Яковлевым понятно, а вот Микоян и Сухой пошли тем же путём, только значительно раньше. Увы, но всех тормозили двигателисты.

Один из двигателей они разобрали буквально по винтику, а второй гоняли на стенде. Они клялись и божились, что смогут воспроизвести образец сумрачного тевтонского гения и даже увеличить тягу до 1500 кгс. А это было уже кое что.

Узнал я и об нашей эскадрильи, благо Кузьмича, как участвовавшего в разборке трофея оставили при ЛИИ. Командовал теперь уже авиагруппой гвардии майор Шилов. Губин и Смолин погибли, Силаев получил тяжёлое ранение и был комиссован. Авиагруппа так и осталась кочующим подразделением, которое бросали туда, где требовалось быстро завоевать господство в воздухе.

Я поступил на заочное отделение Военно-воздушной академии имени Жуковского на командный факультет.

Война шла своим чередом. Во всяком случае каких-то глобальных изменений, вызванных моим вмешательством, я не заметил. Наверняка они были, но я просто не помнил до мелочей, как было в том, другом варианте Истории.

Изменения я заметил, можно сказать, в самый последний момент. Здесь немцы капитулировали 30-го апреля после самоубийства Гитлера, которое он совершил в этом варианте истории 20-го числа в свой день рождения. Любил он красивые эффекты. Хотя, поговаривают, что ему "помогли".

Взявший после довольно кровавых разборок в верхушке Рейха на себя функции руководителя правительства Геринг, который после моего побега и угона новейшего самолёта попал в немилость к фюреру и испортил отношения с остальной правящей верхушкой, тут же вышел на связь с нашим командованием и объявил о прекращении огня и капитуляции. До этого он пытался связаться с американцами и договориться о перемирии, но те были далеко от Берлина, да и опасались реакции русских и потому просто послали его куда подальше, в надежде, что и Сталин сделает то же самое. Вот только у "дядюшки Джо" было совсем другое мнение и в последний день апреля, уже вечером, в пригороде Берлина Карлсхорсте был подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германии. В этом варианте истории не было раздела Берлина на зоны оккупации. Были созданы совместные с союзниками военные комендатуры. Хотя Германия так же была разделена.

На фронт я всё же попал, уже, так сказать, под занавес. Всё же нашим конструкторам удалось довести до ума немецкий турбореактивный двигатель и получить на выходе тягу в 1250 кгс. Хоть и меньше, чем обещали, но больше, чем было у немцев. Кроме того удалось раздобыть документацию на английский двигатель "Нин". Уж не знаю, купили её или честно спёрли, но работы над машиной под этот двигатель уже идут полным ходом в КБ Микояна, а это значит, что МиГ-15, черновые наброски которого, сделанные с моих записей и эскизов, уже готовы, появится очень скоро.

Ну а я принял участие во фронтовых испытаниях истребителя Як-15, хотя скорее это был Як-17 с носовой стойкой шасси. Машина получилась довольно резвая, хотя и довольно прожорливая. Вооружённая двумя 23 мм. пушками она могла находиться в воздухе почти час, если использовать подвесные топливные баки. По скорости наш истребитель не уступал немецкому "Швальбе", а по маневренности и скороподъёмности даже превосходил. Были, конечно, и недостатки, но куда без них, особенно на принципиально новой машине. Ещё во время испытаний в Раменском Галлай дважды сажал машину с отказавшим в полёте двигателем, а один раз ему пришлось прыгать из-за возникшего пожара. У меня в испытательных полётах так же возникал помпаж[99], прогорали лопасти турбины, выключался двигатель. Ресур движка тоже был очень маленьким, всего 20 часов.

На фронт мы отправились вдвоём с Марком в начале марта 1945 года. Самолёты доставили по железной дороге и собирали уже на аэродроме под Бреслау. Пересекать линию фронта нам строжайше запретили. Ещё в Раменском я попросил, чтобы истребители покрасили так же, как это было принято у нас в эскадрилье. На мою машину Кузьмич с видимым удовольствием, под восхищённые взгляды собравшихся, а собрались все, кто был в это время поблизости, нанёс номер "13" и пятнадцать крупных красных звёзд с цифрой 10 внутри каждой.

— Ты знаешь,— сказал тогда Марк Галлай, похлопав ладонью по фюзеляжу моего истребителя,— одно дело слышать об этом и совсем другое вот так, наяву увидеть. Это же просто фантастика какая-то,— и крепко пожал мою ладонь.

Там, над Бреслау, мы и столкнулись с четвёркой Ме-262. Всё же история изменилась. Насколько я помнил, немцы не использовали свои реактивные самолёты на Восточном фронте. Однако вот они, здесь. Мы были значительно выше немцев и нас они пока не заметили. Как по учебнику зашли им в хвост и с дальней дистанции завалили двух из них. Кстати, Марк вполне освоил науку стрельбы с дальней дистанции. Более того, стал фанатом стрельбы по тарелочкам. Правда стреляли теперь мы с ним на специально оборудованной площадке со специальными "тарелочками" и машинкой для их запуска. По очкам у нас с ним ничья.

Потеряв моментально двоих немцы занервничали и попытались оторваться по прямой и прибавили газу. Для одного из них это кончилось печально. Его самолёт резко клюнул носом и понёсся навстречу земле. Понятно, превысил допустимую скорость и его затянуло в пикирование. Последнего, четвёртого немца, расстрелял Марк.

Довелось подраться и со 109-ми "мессерами". Как говорится, против русской кувалды они не пляшут. Из встреченной шестёрки немцев уйти удалось лишь одному, да и то потому, что у нас топливо заканчивалось. Марк записал на свой счёт двоих и я трёх фрицев. Наше превосходство над противником было полным.

По возвращению с фронта засели за написание рапортов. Да, писанины у испытателей очень много. Высказали и свои замечания и предложения. По результатам фронтовых испытаний нас с Марком наградили орденами Красного Знамени. Их у меня теперь аж шесть штук.

Почти сразу приступили к подготовке к испытаниям опытного двухмоторного истребителя-перехватчика Сухого Су-9. Я всё время порывался назвать его "Грачём". Уж очень он внешне напоминал Су-25 из будущего. И нам с Марком предстояло, что называется, поставить его на крыло. Впрочем как и всю реактивную авиацию в целом.

— Извините, товарищ подполковник, разрешите присесть,— мужчина уже в годах отвлёк меня от воспоминаний. Правый пустой рукав пиджака был заправлен в карман.

— Да, пожалуйста,— я приглашающе кивнул. Так то вагончик был полупустой. Очевидно ему просто захотелось поговорить. Я уже был научен хоть и не горьким, но всё же опытом и поэтому не снимал кожаную куртку, хотя и было немного жарковато. Очень уж народ реагировал на мой иконостас на гимнастёрке по разному. Либо буквально начинали качать на руках, либо просто боялись подойти, словно я небожитель какой.

— Где вас так?— я кивнул на пустой рукав.

— Это ещё в 41-ом под Киевом. Выжил, можно сказать, чудом. Танкист я. Наводчик. Старший сержант Назаров Михаил Константинович, стало быть. Подбили нас и из всего экипажа только я и смог выбраться. Мне руку раздробило, а ребята так и сгорели. Я тоже думал, что всё, отбегался, да хороший хирург попался, вытащил с того света. По госпиталям повалялся, а потом комиссовали меня, вернулся домой. Так с тех пор в Белорецке на сталепроволочном заводе работаю кладовщиком. А сейчас вот, к дочке погостить ездил. Отпуск, стало быть, мне дали. А дочка у меня в Челябинске живёт. Замуж вышла. Зять у меня в уголовном розыске работает. А вы, товарищ подполковник, извините, в Тирлян или к нам, в Белорецк?

— В Белорецк, Михаил Константинович. Семья у меня там.

— Енто хто это?— бабулька, сидевшая чуть подальше и внимательно прислушивающаяся к нашему разговору не выдержала,— Я усех знаю, а тебя, милок, что-то не припомню.

— Так я не местный. Мою жену с дочкой сюда из Ленинграда эвакуировали. Вот еду их забирать.

— А жана то чья будет? Можа я её знаю?

— Светлана Копьёва. Она в машбюро на металлургическом заводе работает.

— Так знаю я её. Поди все у нас в Белорецке её знают. У неё же муж трижды Герой. Сказывали, что без вести пропал. Так...,— бабулька на миг замолчала,— Ох, так ежели... Ох, ты ж, пресвятая Богородица,— бабулька перекрестилась,— Так значица... Господи... Так это ты что-ли будешь муж ейный?

— Ну, получается, что я,— я невольно улыбнулся. Не долго моё инкогнито сохранялось.

Паровозик бодренько пробежал по рельсам, уложенным на берегу реки Белой у самой кромки воды и, вкатившись в ворота, замер, устало пыхтя паром, у небольшого перрона станции, расположенной прямо на территории сталепроволочного завода.

Я подхватил чемодан с гостинцами, закинул на плечо вещмешок и в сопровождении Михаила Константинович вышел из вагончика. Бабулька-попутчица всё сокрушалась, что не может меня проводить. Ей надо было ехать дальше, до станции Нура, а с собой были ещё два большущих баула. Мы прошли по территории завода и Назаров подробно рассказывал о цехах, расположенных здесь. С удивлением узнал, что именно здесь, в Белорецке, выпускается пружинная проволока из которой изготовлялись боевые пружины для всего автоматического оружия нашей армии. мы вышли из проходной и оказались на берегу красивого большого пруда, на противоположном стороне которого на горе стояли дома. Верхнее селение, как сказал мой попутчик. Через пруд был проложен длинный деревянный пешеходный мост. Метров 500, длиной, не меньше. На середине моста я невольно остановился и замер, глядя по сторонам. Да, места красивейшие.

Мы поднялись по ступеням деревянной лестницы на гору и я вновь замер, обернувшись. Да тут куда ни кинь взгляд, везде Красота, а воздух, наполненный идущей от воды свежестью и смешанный с ароматом соснового леса, буквально пьянил.

Так и проводил меня Михаил Константинович до дома, где живут мои роднульки. Мы уже подходили, когда ноги вдруг перестали слушаться меня. Я невольно замедлил шаг. А вдруг не примут? Ведь времени с нашей последней встречи прошло очень и очень много, а произошло за этот период очень и очень многое.

— Ты чего, Илья Андреевич?— удивлённо оглянулся Назаров.

— Что-то волнуюсь я, Константиныч. Немцев бил так не переживал, а тут аж поджилки трясутся.

— Знакомое дело,— усмехнулся он,— Я точно так же после госпиталя к дому своему подходил. Всё боялся, что не примут меня однорукого инвалида. А тебе то чего бояться? Ты молодой, здоровый, полный сил. Герой, каких больше и не сыскать. Ступай и не думай о всякой ерунде. Чать заждались тебя уже.

Первой, кого я увидел из-за невысокого деревянного заборчика, была Катюшка. Она весело играла с другими детьми во дворе. Вдруг она замерла и резко оглянулась в мою сторону. Мгновение и вот радостный ураган с визгом и криками ;

— Папочка! Папка! Мой папка приехал!— налетает на меня. Я едва успел скинуть с плеча вещмешок и бросить чемодан, чтобы подхватить на руки мою доченьку. Какая же она стала большая и красивая. И букву "Р" научилась выговаривать. Я едва не задохнулся, настолько крепко Катюшка обнимала меня за шею, когда из дома на шум выбежала Светлана. Она на миг замерла, а потом, как-то по-бабьи вскрикнув, сделала один несмелый шаг, потом второй и, наконец кинулась ко мне в объятия.

— Илья! Ильюша! Милый! Родной! Живой!— она обнимала меня и целовала в губы, щёки, глаза, а я стоял, обнимал двух моих самых близких и родных девчонок и понимал, что вот оно, СЧАСТЬЕ.

Соседи высыпали на улицу и глазели на нас. Женщины вытирали платочками слёзы с глаз, ведь далеко не все из них дождались с войны своих мужей, отцов, сыновей, братьев. И даже немногочисленные мужчины отворачивались и прятали ставшие внезапно мокрыми глаза.

Наконец мои девочки вдоволь наревелись, нацеловались и наобнимались со мной и вдвоём потащили меня за руки в дом.

— Подождите, неугомонные вы мои. У меня же гостинцы для вас,— я наклонился за чемоданом с вещмешком. Моя куртка при этом расстегнулась и когда я, подхватив с земли поклажу, выпрямился, раздался громкий общий вздох восхищения. Весь мой иконостас на груди предстал всеобщему обозрению.

После было небольшое застолье в честь моего приезда. Столы накрыли прямо во дворе и любой человек с улицы мог свободно зайти и выпить рюмку прозрачного как слеза крепкого самогона за Победу, задать вопрос-другой. В общем хорошо посидели, душевно. Света просто сияла и всё время держала меня за руку под столом, словно боялась, что я опять исчезну на пару лет. Когда уже стемнело, соседка, о чём-то пошептавшись со Светланой, забрала Катюшку к себе ночевать, а мы пошли в дом.

Спустя некоторое время мы лежали обнявшись, оба усталые, но довольные.

— Ильюш, а что дальше?— Света положила голову мне на плечо,— Ты писал, что нам надо будет отсюда уехать, но я мало что поняла. Почему мы не можем остаться в Белорецке? Я работаю, Катюшка тоже уже привыкла. Да и нравится нам здесь и есть где жить. А там, куда надо ехать, не известно как с жильём дело будет. Может и правда, останемся?

— Привыкай. Ты жена офицера. Куда муж, туда и ты,— я повернулся к жене и поцеловал её в нос,— Или уже жалеешь, что за меня замуж вышла?

— Дурак!— обиделась Света и отвернулась,— Я тебя так ждала. И ничуть я не жалею.

— Ну прости, родная,— я обнял её за плечи и притянул к себе,— А не можем мы здесь остаться потому, что я всё ещё служу и намерен служить и дальше. Только место службы у меня теперь другое. Я буду испытывать новые самолёты. А насчёт жилья не беспокойся. Мне выделили квартиру в Москве. Большую, четырёхкомнатную. Там даже мой рабочий кабинет имеется. Места столько, что в футбол играть можно. Так что и нам и детям тесно не будет.

— Детям?— удивилась Света.

— Конечно. Или ты думаешь, что одной Катюшки нам будет достаточно?

— Я думаю,— Света с лукавой улыбкой, видимой даже в полутьме, посмотрела на меня,— что нам надо ещё как минимум двух детей. Мальчика и ещё одну девочку.

Решением этого вопроса мы и занялись безотлагательно. Угомонились лишь под утро. Светлана с блаженной улыбкой спала у меня на плече, закинув на меня руку и ногу, а я лежал, глядя в потолок, и млел от счастья, пока сон не сморил и меня.

Я видел сон. Странный сон. Как будто всё наяву. Я был там, в той своей квартире в будущем. Всё вокруг было до боли знакомо. Я невидимым призраком ходил по комнатам, а вокруг были мои жена и дети. Увидел я и себя-Силаева. В парадной форме и, почему-то, с погонами генерал-майора. Похоже всё происходило в самый канун Нового года. Во всяком случае ёлка в углу присутствовала, как и имелся большой праздничный стол, уставленный различными яствами и бутылками с разнообразными напитками.

— Витька больше не звонил?— громко спросил я-Силаев.

— Звонил пять минут назад, пап,— из кухни выглянула старшая дочь Надя,— Сказал, что уже подъезжает. Должен успеть.

— Должен он,— буркнул я-Силаев,— Он не должен, а обязан уже давно быть здесь. Он офицер или где?

— Не бурчи, старый,— из кухни с запечённой курицей на тарелке вышла моя жена,— Знаешь же, что он за своей девушкой заезжал. Хочет привезти, познакомить. Ну а девочка, понятное дело, задержалась. Ей тоже хочется произвести на нас хорошее впечатление. Так что не нервничай. Я уверена, что они успеют вовремя.

В этот момент в прихожей раздалась трель дверного звонка. Жена посмотрела на меня, мол, что я тебе говорила.

— Пап, мам, сестрёнки! Вот, знакомьтесь, моя невеста Полина,— из-за спины сына чуть смущаясь вышла симпатичная девушка.

— Добрый вечер,— а голос у неё тоже красивый, певучий, словно журчание ручейка,— С наступающим Новым годом вас! Я очень рада познакомиться с вами.

Я-Силаев обвёл взглядом всех домочадцев, включая мужей дочерей. У всех в глазах читалось одобрение выбором моего сына.

— Ой, давайте все быстренько за стол и включайте телевизор,— всполошилась моя супруга,— Сейчас поздравление будет.

Все с шутками-прибаутками расселись за столом, усадив Виктора и Полину вместе с торца стола, прямо как на свадьбе. Шампанское было открыто и бокалы наполнены. Из большого плазменного телевизора, висящего на стене, раздался голос диктора.

" ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! Говорит и показывает Москва! Передаём новогоднее поздравление с новым 2023 годом Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного совета СССР, товарища...."

Я вздрогнул от раздавшегося чуть ли не над головой заводского гудка и проснулся. На моём плече всё так же счастливо улыбаясь во сне спала Светлана, а моё сердце бешено стучало. Теперь я знал наверняка, что всё было не напрасно.

Белорецк. 2023 г.