Глава 26. Плен. Побег.

Я открыл глаза и над собой увидел белый потолок. Я жив! Я всё ещё жив, что просто невозможно. Я прекрасно помню, как с колокольни расстреливал из пулемёта немецкую пехоту, как бросал гранаты, оставив одну для себя. Помню, как две самоходки, встав бок о бок, дали залп по моему укрытию. А вот что было потом я ничего уже не помню. Я попытался повернуть голову и тут пришла она, БОЛЬ. Голову словно резко сдавил раскалённый обруч да так, что в глазах потемнело. Похоже я даже на какое-то время опять потерял сознание.

Придя в себя я увидел склонившуюся надо мной женщину в белом халате и белой косынке на голове. Она молча резко распрямилась и быстро скрылась из поля зрения. Лишь чуть слышно скрипнула дверь. Ну и что это было? Чёрт возьми, ну почему одежда медиков везде одинаковая? Ещё и ни одного слова не проронила. Вот и гадай теперь, у немцев я или у наших? Хотя, если рассуждать логически, нашим здесь взяться неоткуда. И вообще, где это самое здесь находится? Вопросы, вопросы, а ответов нет. Значит будем подождать. Кстати, если я у немцев, то почему лежу явно в больничной палате, а не в лагерном бараке? Или он приняли меня за своего? Ведь в том бою я был в форме немецкого майора. Но, всё же, может всё таки наши?

Дверь снова скрипнула и мои надежды рухнули в пропасть. Передо мной, в поле моего зрения, стоял и лыбился во все свои 32 зуба явно немецкий офицер в накинутом поверх мундира белом халате.

— Гутен таг, герр Копьёв! Вы даже себе представить не можете, как я рад, что вы наконец-то пришли в себя.

Вот ни хрена себе такое здрасти! Меня ещё и опознали. Может хоть расстреляют или повесят сразу. А то если пытать вдруг начнут, слишком многое могут узнать. И как бы я не крепился, но пытками из человека можно выжать абсолютно всё из того, что он помнит, в том числе то, о чём он давно уже забыл.

— Не удивляйтесь,— продолжил немец,— Мы почти сразу узнали, кто вы есть на самом деле. Ваши заокеанские союзники нам в этом очень помогли.

— Герр офицер, раненому нужен покой. Прошу вас удалиться,— мужской голос шёл откуда-то сзади и я не видел говорившего, но предположил, что это врач. Стоящий передо мной немец лишь коротко кивнул и ушёл, а надо мной склонился говоривший. Он осмотрел меня, попросил проследить глазами за молоточком, померил пульс. В общем обычное дело в любой больнице. Потом мне сделали укол и я вырубился. А ночью мне опять стало хуже и я впал в беспамятство.

Помню, что последней мыслью было, что может Судьба будет ко мне милостива и я уже не очнусь. Увы, не повезло. Через четыре дня я вновь пришёл в себя. Уже знакомый мне офицер заявился спустя ещё пару дней.

— Ну что же вы, герр майор?— немец придвинул стул поближе к кровати и сел на него. Сегодня он был без медицинского халата и я смог разглядеть его форму и звание. Судя по вышитому орлу над правым карманом кителя, петлицам и нарукавному знаку он был из Люфтваффе и имел звание майора,— Складывается такое впечатление, что вы хотите лишить меня удовольствия общаться с вами.

— Вы правы, майор,— говорил я довольно тихо, так как от малейшего напряжения голова начинала немилосердно болеть,— Я очень сильно желал бы сдохнуть и лишить вас этого удовольствия.

— Вы говорите как настоящий солдат,— польстил мне немец,— Только мы, военные, в отличии от гражданских, спокойно относимся к смерти и не боимся её. Но всё же торопить её не нужно. Как говорится, всему своё время. А ваше время, я надеюсь, придёт ещё не скоро, чего я вам искренне желаю.

— Если вы хотели меня успокоить или подбодрить, то у вас это явно не получилось.

— Вы храбрый солдат и умелый лётчик, за что я вас очень уважаю,— немец чуть заметно склонил голову. Ну и актёр пропадает,— Да, мы, немцы, умеем уважать сильного и достойного противника. А вы противник более чем достойный, герр Копьёв. Вас очень ценит и ваше руководство и ваши союзники. Вот, полюбуйтесь,— он достал что-то из кожаной папки, лежащей у него на коленях и показал мне. Журнал "Time", а на его обложке моё фото при всех наградах и, что характерно, уже с тремя звёздами Героя.

Следующие полтора месяца, пока я находился в какой-то, судя по всему частной, клинике и проходил лечение, майор Герхард Нойман был рядом со мной постоянно. Он вёл задушевные беседы и всячески выказывал мне своё уважение. От него, впрочем, я получил кое-какую информацию.

Когда мою бессознательную тушку извлекли из-под завалов того, что было колокольней, немцы уже знали от пленного партизана, что ими руководил некто в форме немецкого майора. Естественно их заинтересовало, кто бы это мог быть. Меня отправили в госпиталь в Жлобин, местный к тому времени уже догорал, где извлекли пулю из бедра. Я, в результате тяжёлой контузии, был всё это время без сознания.

Моей личностью заинтересовался один из офицеров СД[96], курировавший местные айнзацкоманды[97]. Был он человеком продвинутым и почитывал английскую и американскую прессу, которой его снабжали по-знакомству из Берлина. Он и обратил внимание на схожесть фото из журнала "Time" и моей физиономии. Делее меня отправили в Варшаву и уже оттуда в эту клинику расположенную в живописном пригороде аж самого Берлина. Можно сказать, в самом логове нахожусь.

Постепенно меня начали выпускать на прогулки в парк, в котором и располагалась клиника. Естественно не одного, а всё с тем же Нойманом. Во время этих прогулок Нойман в красках расписывал мне все те радужные перспективы, которые меня ждут, если я соглашусь перейти на службу к немцам.

— Я не понимаю вашего упорства, майор,— вещал он,— Ведь вы даже не член большевистской партии, а значит не фанатик, а здравомыслящий человек. И как здравомыслящий человек вы должны понимать, что Советская Россия не выиграет в этой войне, она обречена. Те наши неудачи на фронте носят временный характер. Наступление Красной армии выдохлось и ещё одно усилие и линия фронта покатится на восток до самого Урала. У вас крайне отсталая в технологическом плане страна, примитивное оборудование и такая же примитивная техника. Да даже вы сами, майор, воевали, и вполне успешно, на американском самолёте. Так что большевистская Россия это колосс на глиняных ногах. Вся ваша военная мощь держится исключительно на поставках техники из Англии и Америки. Однако те, кого вы называете своими союзниками, уже завтра перейдут под наши знамёна, чтобы не упустить возможность получить свою часть трофеев по окончанию войны. У вас есть шанс вернуться на родину в числе тех, кто освободит Россию от жидо-большевистского правления и поможет ей стать частью цивилизованного европейского общества. Вы будете определять будущее своей страны в составе объединённой Европы. Уже многие из ваших генералов перешли на сторону Германии и воюют против большевиков за европейское будущее России. Вы, наверное, не в курсе, но даже сын Сталина перешёл на нашу сторону. Разумеется в России большевики об этом не говорят, но это так,— а вот тут ты, херр майор, просчитался. Насколько я помню из истории, Яков Джугашвили погиб в лагере Заксенхаузен 14 апреля 1943 года. Погиб, но ни отца, ни Родину не предал.

Однако показывать свою осведомлённость я не стал, а сделал вид, что это меня заинтересовало.

— Так устройте нам с ним встречу, Нойман, и тогда я может и подумаю.

— К сожалению пока это не представляется возможным, майор. Сын Сталина сейчас занят очень важной работой, от которой его лучше не отрывать,— выкрутился немец. Ну да, несмотря на всю любовь немцев к оккультизму, воскрешать умерших они так и не научились.

Всё же что ни говори, а медицина у немцев на высоком уровне. Через полтора месяца я довольно сносно мог ходить и голова почти не болела. Я часто задумывался о том, что же будет дальше. Можно было, конечно, попытаться бежать, но учитывая здешнюю охрану, это, скорее всего, закончится моей смертью. А значит ещё побарахтаемся, а там может Судьба подбросит удобный случай.

За мной пришли утром, до завтрака. В палату, где я находился, ворвались несколько солдат с эмблемами СС и, надев мне на руки наручники, затолкали меня в машину, завязали глаза и куда-то повезли. Ехали довольно долго. По моим прикидкам часа два точно. Наконец машина остановилась и меня буквально за шиворот вытащили наружу.

Похоже это был тюремный двор. Вокруг возвышались мрачные тёмно-серые стены, пахло сыростью и обречённостью. Где-то высоко, в узком квадрате едва не сходящихся стен виднелся лоскуток синего неба.

Меня заставили снять удобную мягкую больничную пижаму и, выдав полосатую робу, бросили в холодную сырую камеру. Что-то это мне напоминало. Сиживал я уже в подобной. Там так же не было окон и лишь свет тусклой лампочки под высоким потолком слегка рассеивал тьму. Даже запах был похожий.

Так как меня, что называется, изъяли до того, как принесли завтрак, то скоро я ощутил голод, который становился всё сильнее. Сколько времени прошло до того момента, как узкое окошко в двери лязгнуло и открылось я не знаю, но по ощущениям пара суток. В окошко просунули плошку с отвратительно пахнущим варевом. Мда, не отель "Ритц", но хоть что-то. Не чувствуя вкуса съел содержимое миски. Хорошо хоть тёплое, а то вряд ли у меня получилось бы влить ЭТО в себя.

Баланду выдавали не регулярно и вскоре я потерял счёт времени. От холода и сырости рана на бедре воспалилась и давала о себе знать постоянной дёргающей болью. За неимением лучшего я оторвал лоскут от робы и, смачивая его своей мочой, протирал рану. Странно, но меня никто никуда вы выводил. Не было ни допросов, ни пыток, ничего. Хотя, вероятнее всего, таким образом пытались меня банально сломать.

И вот однажды дверь в камеру с лязгом открылась.

— Aufstehen! Raus hier! (Встать! На выход!)

Меня провели в тюремный лазарет, где обработали рану, сделали какой-то укол и перевязали. Если до этого мне было уже откровенно пофигу на всё, то последние действия немцев заинтересовали. Потенциальным трупам раны не обрабатывают и перевязки не делают.

Затем был уже знакомый мне тюремный двор. А на улице то уже зима. Нет, не та, наша, со снегопадом и морозом, от которого уши сворачиваются, а вполне себе европейская зима с чуть заметным снежком. Это сколько же я тут времени провёл? Меня подсадили в закрытый фургон, бросили под ноги какую-то потрёпанную шинель советского образца и куда-то опять повезли.

Так я оказался в печально известном концлагере Заксенхаузен. В том самом, где совсем недавно погиб Яков Сталин. Вернее сказать не в самом лагере, а в лагерном отделении, расположенном в пригороде Берлина Штеглиц-Целендорф.

Определили меня в общий барак, в котором размещались советские военнопленные. Едва я вошёл, как со всех сторон на меня посыпались вопросы, кто я, откуда и как там на фронте. Однако сопровождавший меня капо[98] прикрикнул и все затихли. Строго тут у них.

Едва я разместился на жёстких деревянных нарах, покрытых тощим матрасом, как меня обступили заключённые. Пришлось рассказывать.

— Майор Копьёв. Лётчик. Был сбит, партизанил, попал в плен. Нет, как сейчас дела на фронте не знаю, меня сбили в начале июля 43-го года, но то, что фрицам там кисло, это точно.

Меня расспрашивали до тех пор, пока капо опять не прикрикнул. Все нехотя разошлись по нарам.

— Товарищ майор!— мой сосед говорил чуть слышным шёпотом,— Вы, если что надо, обращайтесь ко мне. Я вам всем чем могу помогу.

— Тебя как зовут?-так же шёпотом спросил я.

— Так это, Харитон я, Тарасевич моя фамилия. Рядовой. Я давно уже здесь, аж с 41-го года и всё здесь знаю.

— Спасибо, Харитон. Если что, то обращусь,— ох, не нравится мне этот мой соседушка. Говорит, что с 41-го здесь, а морда ни грамма не схуднувшая от местного питания.

Некоторое время спустя решил я посетить местный туалет. Уже на выходе услышал откуда-то сбоку из тёмного закутка шёпот. Похоже здесь все предпочитают так изъясняться.

— Товарищ майор! Ваш сосед провокатор. Он на немцев работает.

— Ты кто?— я остановился и сделал вид, что поправляю штаны.

— Я сержант Рябинин. Бортстрелок на "Ил-2". Я вас по Ленинграду знаю. Я в 15-ом штурмовом полку служил.

— Какое прозвище у командира третьей эскадрильи?

— Птица говорун. Вы сами его так прозвали. Ещё сказали, что это потому, что он отличается умом и сообразительностью.

— А что вы подарили мне на свадьбу?

— Так самовар, товарищ майор,— даже не видя собеседника я чувствовал, что он улыбался,— Я сам лично его надраивал до блеска и полировал потом бархоткой.

— Тебя как зовут, сержант?

— Так Илья. Ваш тёзка, стало быть.

— Спасибо тебе, тёзка. А этого гада я и сам уже раскусил.

Вот такая беседа состоялась у меня. На утро провокатора нашли задушенным в туалете. Вроде как сам повесился. Ага, от угрызений совести. Весь барак вывели на плац и заставили стоять на холодном пронизывающем ветру. Немцы отсчитали каждого десятого и каждого выбранного по очереди привязывали к столбу и пороли смоченными в солевом растворе розгами. По десять ударов каждому.

Обитателей бараков немцы периодически гоняли на разбор завалов после бомбёжек. Я со своей хромой ногой попал в команду, которая работала внутри лагеря. Мы чистили сортиры, убирали территорию, наводили порядок в казармах охраны.

Рядом за забором был ещё один лагерь. Там находились пленные американские и английские лётчики. Условия там были не в пример лучше, что меня ни сколько не удивило. Знал я об этом из истории. Американцы с англичанами были вполне сытыми, добротно одетыми. Каждый день у них проходило построение личного состава, при чём немцы при этом не присутствовали. Старшие офицеры проводили перекличку, докладывали об этом своему старшему по званию и уже он шёл в комендатуру и там докладывал коменданту лагеря о наличии личного состава. Естественно ни на какие работы их не гоняли. Они получали посылки от Красного Креста, спали, играли в карты в некоем подобии клуба. В общем вполне себе такое комфортный плен у них был. При этом ни единой попытки хоть как-то помочь советским военнопленным. Ни куска хлеба не передали с той стороны, ни клочка бинта.

Через несколько дней после Нового года мне приказали идти в комендатуру. Эх, вот и наступил 1944 год. Как там Света с Катюшкой? Как ребята из эскадрильи? Как Рита? Смогла ли она догнать колонну с детьми и вывести их к нашим?

В комендатуре меня встретил, словно старого друга, по традиции улыбаясь при этом во все 32 зуба, ни кто иной как майор Герхард Нойман. Вот интересно, он же немец, суровый, типо, тевтон, а всё время лыбится, словно голливудская звезда.

— Господин Копьёв! Как же я рад вас видеть! Вы не представляете, какой скандал разразился из-за вас! Рейхсфюрер Гиммлер требовал, чтобы вас казнили непременно самым жестоким способом, но за вас вступился сам рейхсмаршал Геринг. Цените это, майор! Ему стоило больших трудов, чтобы уговорить рейхсфюрера отменить свой приказ о вашей казни. Как видите, Люфтваффе умеет уважать сильных соперников. Но ведь и этого мало. Дошло до курьёза, когда начали драться артиллеристы-зенитчики и лётчики, споря, кто же из них смог вас сбить. Может поможете рассудить их спор и скажете, кто одержал такую знаменательную победу?— Нойман рассмеялся.

— Пусть и дальше дерутся, им полезно,— хмыкнул я. Наверное уже кучу крестов получили и те и другие за то, что сбили советского аса. А Нойману конеееечно, вееерю. Так вот прямо сразу и бесповоротно. А то ведь Гиммлеру с Герингом делать больше нечего, кроме как из-за меня спорить. И весь этот спектакль с клиникой и лагерем ни что иное, как метод кнута и пряника. В моём случае пряника, кнута и...теперь должен, по логике, последовать опять пряник, а вот потом уже могут, что наиболее вероятно, и шлёпнуть.

— Не желаете прогуляться, майор?— Нойман сделал приглашающий жест в сторону двери.

— Можно и прогуляться. Всё равно от моего ответа, как я понимаю, мало что зависит.

— Зря вы так,— немец изобразил огорчение,— Я, можно сказать, отношусь к вам по-дружески, с уважением, а вы этого не цените.

— Идёмте, Герхард,— усмехнулся я. Тоже мне, друг выискался,— Свежий воздух полезен для здоровья.

Мы вышли из комендатуры и направились по очищенной от снега дорожке. Прошли вдоль изгороди, разделяющей советский и англо-американский лагерь. На той стороне англичане весело играли с американцами в футбол.

— Кстати, господин Копьёв, старший в лагере ваших союзников полковник Оуэн, когда узнал, что здесь находится кавалер Креста лётных заслуг, рыцарь и кавалер ордена Британской Империи, в категоричной форме потребовал, чтобы вас перевели к ним. Там находятся сбитые над территорией Рейха английские и американские лётчики. Так что одно ваше слово и вы уже не вернётесь в свой барак, а будете находится в более достойных условиях с хорошей медицинской помощью. Ваши союзники даже имеют возможность получать посылки от Красного Креста. Главы их государств, в отличии от вашего Сталина, подписали конвенцию об обращении с военнопленными, а Германия свято соблюдает её. Сталин же назвал всех, попавших в плен, предателями. Их семьи ждёт Сибирь и верная смерть. И вашу, кстати, тоже, майор. Подумайте, стоит ли упорствовать при таком отношении к вам со стороны большевиков.

— Вы лукавите, Нойман, когда говорите о соблюдении вами Женевской конвенции. Вернее, откровенно врёте. В её тексте сказано, что ратифицировавшие Конвенцию государства обязаны соблюдать ее, даже воюя с государствами, которые стороной Конвенции не являются. Вот и получается, что вы эту самую Конвенцию нарушаете. А что касается предложения переселиться к англичанам с американцами, то, пожалуй, откажусь. Мне среди моих товарищей вполне комфортно.

Немец на это лишь нервно дёрнул щекой. Не ожидал от меня таких познаний. Некоторое время шли молча. Затем Нойман опять начал убеждать меня перейти в их буржуинство за бочку варенья и корзину печенья.

— Вот вы, майор, заговорили о комфорте,— вещал он,— А что вы, собственно, знаете о том, что такое настоящий комфорт? У вас же в вашей большевистской России даже туалетов в домах нет, всё на улице. И это я не говорю о таких элементарных вещах, как водопровод и ванна. А дороги? Это же ужасно! Стоит пройти небольшому дождю и по вашим так называемым дорогам невозможно передвигаться. Так что только победа Рейха, обладающего подавляющим техническим превосходством, приобщит вашу отсталую варварскую страну к благам цивилизации.

— То есть вы предлагаете мне предать ради того, чтобы у меня в доме был сортир и моя задница не мёрзла зимой? Вы большой оригинал, Нойман. А что касается так называемого технического превосходства, то его у вас нет и не было никогда, а без него вам точно не победить. Да и далеко не всё на поле боя решает техника. Так что не вижу никакого смысла переходить на сторону тех, кто в любом случае проиграет.

Нойман приехал через три дня. Меня опять вызвали в комендатуру и вместо робы выдали вполне приличный гражданский костюм с рубашкой и галстуком, пальто, ботинки и фетровую шляпу.

— Ну вот и всё, герр Копьёв. Теперь вы под защитой рейхсмаршала Геринга. Конечно о свободе пока речь не идёт, но в лагерь вы больше, я надеюсь, не вернётесь.

Ага, тонкий намёк на толстые обстоятельства. Этак завуалировано мне было сказано, что в случае чего меня сразу отправят обратно. Например в случае отказа от сотрудничества.

Моим новым пристанищем стал вполне приличный домик с хозяйкой и охраной под окнами. Естественно с пресловутым сортиром в доме и водопроводом с ванной, которую я сразу же принял. Приобщился, так сказать, к европейской цивилизации. Эка фрицам втемяшилось перетянуть меня к себе. Хотя понять их можно. Это же какой пропагандистский эффект может быть. Трижды Герой, рыцарь Британской империи, любимчик (как он думают) Сталина и вдруг переходит на сторону немцев. Вот только хрен им.

В таких условиях я прожил следующие десять дней, ежедневно встречаясь и беседуя с Нойманом. Тот, видя, что я реагирую без агрессии на его потуги, решил пойти, что называется, ва-банк.

— Сегодня я хочу пригласить вас, майор, в небольшую поездку. Думаю вам не повредит немного, как это говорят у вас в России, проветриться. Заодно покажу вам кое-что, что наверняка изменит вашу точку зрения. Кстати, я уполномочен передать вам, что в случае, если вы согласитесь с нами сотрудничать, то вам будет сразу выплачено 200 тысяч рейхсмарок и предоставлен дом с прислугой и автомобиль. Кроме того вам будет сохранено ваше звание, все сбитые вами самолёты будут вам засчитаны, а вместо ваших наград рейхсмаршал Геринг будет ходатайствовать о награждении Вас Рыцарским Крестом с Дубовыми Листьями. Разумеется особым распоряжением вам будет разрешено носить британские награды. Будет создан особый авиационный полк из русских лётчиков, перешедших на сторону Рейха и желающих бороться против жидо-большевиков. Командиром этого полка станете вы. Естественно получив звание оберста, а, возможно, и генерала. Как вам такие перспективы, герр майор? О, нет-нет, не отвечайте прямо сейчас. Вначале вы должны увидеть то, что сокрушит врагов Рейха. Уверен, что вы, как опытный лётчик, оцените.

Пока мы ехали Нойман без устали расписывал мне радужные перспективы, которые откроются мне сразу же, как только я дам своё согласие. А я сидел, слушал его разглагольствования и думал. Вообще было странно то, что немцы не свели меня с генералом Власовым. И не просто не свели, а ни разу ни словом не упомянули о нём конкретно. Видимо были у них какие-то планы относительно меня. Думаю, что они хотели создать некое воинское формирование в противовес власовцам, которое подчинялось бы Герингу. И тут я в качестве полностью подконтрольной марионетки на посту формального командующего этого формирования подошёл бы идеально как с военной, так и с пропагандистской точки зрения. Осталось лишь уломать меня. Понятно, что на службу к немцам я не пойду ни за какие коврижки, но время потянуть по-максимуму всё же нужно. А там кто знает, как повернётся Фортуна.

— Мы почти приехали, герр Копьёв,— вот интересная манера общения у этого Ноймана. То он обращается ко мне по званию, подчёркивая при этом, что мы с ним, как бы, равны, то на гражданский манер по фамилии. Имя моё он нормально выговорить так и не смог. Тем временем мы проехали через городок, как было написано на указателе. Шперенберг, и свернули в сторону стоящих в паре километров ангаров.

— Сейчас вы увидите настоящее чудо-оружие, майор,— с пафосом произнёс Нойман, когда мы, миновав пост на въезде, остановились у одного из ангаров,— Можете гордиться тем фактом, что вы первым из не немцев увидите настоящую мощь германского Рейха. Даже из высокопоставленных немецких служащих мало кто может похвастаться подобным.

На 99% я уже был уверен в том, что именно собирается мне продемонстрировать Нойман. И выйдя из-за ангара я лишь в этом убедился. Передо мной стоял образчик сумрачного тевтонского технического гения Ме-262 "Швальбе", первый в мире серийный турбореактивный самолёт. Чуть в стороне стоял его собрат со снятыми обтекателями двигателей. Что-то рановато, по моему, они появились. Если мне не изменяет память, то сейчас они должны только-только проходить испытания перед запуском в серию. Может это результат тех изменений в истории, виновником которых я оказался?

— Ну, как, впечатляет?— Нойман прямо весь лучился от удовольствия.

— Судя по отсутствию винтов это самолёт с ракетными двигателями?— я, как это говорится, включил режим деревенщины, поражённой технической новинкой,— И он летает?

— Вы не совсем угадали, майор,— вот не думал, что этот немец способен улыбаться ещё шире, но у него получилось,— это турбореактивные двигатели, которые позволяют развивать недостижимую другим самолётам скорость.

— Серьёзный аппарат,— я не торопясь обходил самолёт, слегка поглаживая обшивку. Стоящие у второго самолёта техники вначале посматривали в нашу сторону, а потом бросили это занятие, дружно закопавшись в потрохах двигателей,— Пушки 30 мм, если я не ошибаюсь?,— спросил я.

— Вы абсолютно правы. Их, как вы видите, четыре и это непревзойдённая огневая мощь. Кроме того есть возможность подвешивать авиабомбы. Представьте, что может натворить армада таких самолётов с такой огневой мощью, которые невозможно догнать и сбить? Они словно валькирии будут внезапно появляться над противников и уничтожать его ещё до того, как тот поймёт, что же его убило,— Нойман рассмеялся своим фантазиям.

В отличии от него я прекрасно знал, что вундервафли особой из этого самолёта не получилось. Да, четыре 30 мм пушки, но... Они были практически без стволов. Ну что такое огрызок длиной 54 см. для такого калибра? Да, пушка на редкость лёгкая, всего 63 кг., но бестолковая. Где-то читал, что на дистанции 1000 метров отклонение снаряда было аж в целых 40 метров. Таким образом, чтобы поразить самолёт противника, ту же летающую крепость Б-17, немецкому пилоту нужно было идти едва не на таран и стрелять с дистанции 150-200 метров. Да, попадание было убойным, но ты ещё попробуй приблизиться и попасть на такой скорости, да ещё и когда по тебе в упор лупят крупнокалиберные пулемёты стрелков. Да и в целом самолёт был довольно сыроват. Однако у нас не было и такого.

И эта мысль пронзила меня как электрическим током. Чёрт возьми, а почему бы и нет? Терять то мне всё равно нечего.

— Я так понимаю, пилотировать такой самолёт сможет далеко не каждый? Нужна особая подготовка?

— Вы совершенно правы, майор,— Нойман аж надулся о важности,— Для того, чтобы управлять этой птичкой нужно достаточно долго учиться. Однако для немецких пилотов нет ничего невозможного.

— Вы позволите?— я кивнул на кабину, фонарь которой был откинут вправо. Мне нужно было попасть в неё и удостовериться, насколько заправлены баки. Как я успел заметить, колодок под шасси не было.

— Конечно, герр майор,— Нойман сделал приглашающий жест. Кстати, вот эта его манера обращаться ко мне по званию тоже сделала своё дело. Окружающие слышали, что я майор и воспринимали это вполне нормально. Вот если бы я был в их глазах гражданским шпаком, вот тогда всё происходящее вызывало бы подозрение.

Я скинул пальто и шляпу на крыло и поднялся в кабину. Нойман даже любезно помог мне, так как нога у меня всё ещё побаливала. Устроившись я осмотрелся. Да, приборы мне знакомы по тому разу, когда я в Америке познакомился с этой машиной. Уровень топлива был, что называется, под пробку, счётчик боеприпасов тоде показывал полную загрузку. В целом самолёт полностью готов к вылету. Грех упускать такую возможность.

— А вот здесь что такое?— я показал рукой в нижнюю часть приборной доски. Нойман, стоящий у кабины на крыле, заглянул во внутрь. Кобура с пистолетом оказалась прямо передо мной. Немец даже ничего не успел понять, как пистолет был у меня в руке и ствол упёрся ему в живот.

— Если вы дёрнетесь, Нойман, то я всажу весь магазин вам в брюхо,— прошипел я, свободной рукой почти вслепую производя предпусковые манипуляции. Как говорится, ручки то помнят. Хотя, жить захочешь и ещё и не то вспомнишь.

— Вы не сможете взлететь, майор,— Нойман выглядел спокойным, но чувствовалось, что он боится,— Мало кто из наших лётчиков способен на такое. Лучше верните мне оружие и я обещаю забыть это недоразумение.

— Вашим лётчикам и не снилось, на что способен русский лётчик. И вы не правы, я прекрасно знаком с подобной техникой,— у фрица глаза на лоб полезли, когда загудел стартер. Копошащиеся у второго самолёта техники лишь мельком взглянули в нашу сторону. А что, всё нормально. Вон, один майор, правда в штатском, сидит в кабине, а второй в это время стоит на крыле и что-то показывает первому в кабине. В это момент заработали оба двигателя, наполняя окрестности своим свистом.

И всё же Нойман дёрнулся. В тот момент, когда я потянулся к ручке стояночного тормоза переднего колеса, находящийся внизу левой приборной доски, он попытался вырвать пистолет у меня из рук. Дурак! Ему бы спрыгнуть и поднять тревогу.

Три выстрела подряд за свистом движков никто не услышал. Нойман свалился с крыла, а я, захлопнув фонарь, прибавил газ и покатился к взлётной полосе. Я уже вырулил на взлётку, когда у ангара началась суета. Заметили лежащего без движения Ноймана. Успел заметить бросившегося куда-то внутрь техника, видимо побежал к телефону, но самолёт уже начал стремительно набирать скорость. Последний толчок о землю и вот оно, НЕБО.

То, что догонят, я не волновался. Некому. Вот попытаться перехватить вполне могут. Вспоминая всё, что рассказывал мне когда-то владелец такого же самолёта, я аккуратно регулировал подачу топлива. Есть такой недостаток у этого аппарата, впрочем один из многих, когда при резком изменении подачи топлива происходит срыв пламени. Впрочем мне подобного удалось избежать. Я набрал высоту 10 тысяч, скорость 800 км/час и пошёл на восток. Увы, но карты не было, так что придётся идти, пока горючее не кончится, а там садиться, куда придётся. Линию фронта я в любом случае не перетяну, но всё же поближе к своим буду. Мда, кабина тут хоть и называется отапливаемой, но в моем костюмчике здесь, мягко говоря, холодновато. Ну да ничего, чуть больше часа потерпеть. О том, что если удастся благополучно посадить самолёт, на что шансы были не велики, я попаду в настоящую русскую зиму, думать не хотелось.

Пару раз по пути меня пытались обстреливать с земли зенитки и перехватить истребители. Что от первых, что от вторых удалось увернуться. Через час после вылета начал снижаться. Топлива осталось совсем мало. Надо искать куда садиться.

Не знаю, кто мне на небе ворожит, но мне повезло и в этот раз. Среди лесного массива обнаружилась ровная вытянутая площадка. очень похоже на озеро. Прошёлся на малой высоте над ним, примерно прикидывая длину озера. Получилось чуть больше километра. Маловато, конечно, но выбора сигнализаторы топлива мне уже не оставляли. Буду садиться. Разворачиваюсь и сбрасываю скорость, одновременно выпуская шасси. Сломаю так сломаю. Всю равно выбор не велик, либо так, либо на брюхо, чего этот аэроплан очень и очень не любит. Притираю машину таким образом, чтобы коснуться поверхности задними колёсами при задраном кверху носе фюзеляжа. Сразу вырубаю двигатели. Похоже совсем недавно здесь был довольно сильный ветер, потому что, по моим ощущениям, снега было совсем мало. Возможно его просто выдуло. Нос начал опускаться и вот передняя стойка коснулась колесом поверхности. Я всё ждал, что она вот-вот подломится, но этого не произошло. Самолёт бодро так катил навстречу довольно высокой стене из снега. На тормоза шасси вообще никак не реагировали, лишь начало разворачивать. Так полубоком я и въехал в сугроб, оказавшийся берегом лесного озера. Правое крыло оторвалось вместе с гондолой двигателя. "Мессер" крутануло на льду ещё раз, прежде чем он остановился.

— ДА-ДА-ДА-ДА!!!— орал я в кабине от радости. Вырвался! Долетел! Я смог!

— Так значит ты говоришь, из плена сбежал?— я сидел за столом в партизанской землянке и пил горячий, ребята, ГОРЯЧИЙ чай. Там у самолёта, я провёл почти сутки. С большим трудом мне удалось развести костёр. Вот только в своём костюмчике я всё равно страшно замёрз. Партизаны, примчавшиеся к озеру на звук пролетевшего почти у них над головами странного самолёта, закутали мою бессознательную окоченевшую тушку в тулуп и привезли к себе в отряд. Я только успел сказать, на какой-то миг придя в сознание, чтобы замаскировали самолёт. Уже здесь, отогревшись и разговорившись с командиром отряда и комиссаром, я понял, что родился даже не в рубашке, а в самом настоящем бронежилете. Стало понятно, почему я вообще смог сесть здесь. А всё очень просто, я сел на...аэродром. На самый настоящий партизанский аэродром. И буквально пару дней назад партизаны принимали здесь самолёт с Большой земли, поэтому и снег был расчищен, только намести слегка успело.

— Точно так, сбежал. Из-под самого Берлина. Надо сообщить нашим, что здесь находится новейший немецкий турбореактивный самолёт. Путь пришлют специалистов, чтобы его разобрать и вывезти. Главное это двигатели. Их необходимо вывезти за линию фронта обязательно. Хотя бы один, но лучше оба. Так же сообщите, что самолёт доставил гвардии майор Копьёв, позывной "тринадцатый". Думаю ответить вам должны быстро.

— Экий ты прыткий,— командир скрутил козью ножку и прикурил от стоящего на столе и чадящего светильника из гильзы от снаряда,— Вот так все и побёгли о тебе сообщать. Ты вообще не ясно, кто таков. Ни документов при тебе, да и одет как на свадьбу к председателю. Это что же, в плену теперь немцы так наших одевать начали?

— В плену немцы наших в полосатую робу одевают. И я в такой ходил, пока они меня завербовать не решили. Вот и приодели. Вроде как уважение оказали.

— А чего это тебе честь то такая выпала? С какой такой стати немцы именно тебя вербовать начали?

— Наверное потому, что я гвардии майор Копьёв, командир 13-ой гвардейской отдельной истребительной эскадрильи специального назначения,— я сделал паузу,— Трижды Герой Советского Союза, кавалер ордена Британской империи и произведён их королём в рыцари.

— Ох и врать ты горазд, как я погляжу,— комиссар прищурился,— Тебе годков то сколько? Когда это ты всё это заслужить то успел?

— Вы отправьте радиограмму, а там всё и увидите,— спорить было бесполезно, да и понимал я их прекрасно. Валятся тут какие-то с неба прямо на голову, а ты с ними разбирайся.

Прошла неделя. Я почти всё время сидел в землянке, выходя лишь по нужде. К самолёту, когда я сказал, что нужно уже сейчас начать разбирать его на части, меня не пустили. Наконец в землянку вошёл командир отряда Фёдор Антонович Чухрай.

— Вот, читай,— он протянул мне листок,— Пришла радиограмма с той стороны. Сегодня решится твоя судьба. Ты ежели чего рассказать хочешь, то говори сейчас. Потом поздно будет.

Я взял листок. " Обеспечить приёмку самолёта. Сигналы прежние. На самолёте прибудут люди, способные опознать вашего Гостя. Обеспечить целостность и сохранность как Гостя, так и объекта."

— Я всё, что мог, уже сказал, остальное скажу вот им,— я кивнул на листок с радиограммой.

Борт с Большой земли встречали ночью. На расчищенной от снега глади озера разложили кучи хвороста, которые зажгли, заслышав в небе гул моторов транспортника. Едва Ли-2 коснулся шасси поверхности, как костры тут же засыпали снегом. Я стоял рядом с командиром отряда и комиссаром и ждал, пока транспортник зарулит в нашу сторону. Вот наконец моторы смолкли и сбоку открылась дверца, из которой тут же выпрыгнула фигура человека. Было что-то неуловимо знакомое в его походке.

— Пума!— закричал я,— Рита!

Девушка чуть замедлилась вглядываясь, а потом бросилась ко мне.

— Илья! Живой! А я знала! Я верила!— Рита не стесняясь присутствовавших порывисто обняла меня. Впрочем она быстро взяла себя в руки поняла,— Извините, товарищи! Я младший лейтенант (во, как!) госбезопасности Гнатюк. Это действительно гвардии майор Копьёв. Личность его подтверждаю.

— В радиограмме было указано, что прибудут двое, чтобы подтвердить личность,— командир отряда пришёл в себя от созерцания такой встречи.

— Так точно,— ответила Рита,— Второй вот, уже идёт.

Я обернулся и увидел спешащего к нам....Кузьмича.

— Здравия желаю, товарищи! Я старшина Федянин!— Кузьмич откозырял присутствующим,— Здорово, командир!— он не стесняясь посторонних заключил меня в свои медвежьи объятия.

— Здорово, Кузьмич!— я обнял в ответ близкого мне человека и слёзы предательски потекли из глаз. И, конечно, я не мог не сказать следующую фразу, едва освободился от объятий,— Во, Кузьмич, принимай аппарат. Махнул не глядя!— я указал рукой на укрытый лапником "мессер".