Глава 111

Между нами повисла тишина. Она напрягала, давила. И вроде было что сказать этому жирному выродку, да слова не шли.

Тьма ему, выходит, моя нужна. И вдруг я вспомнила один из своих снов. Палатку, что стояла неподалеку. Как проснулась в ней...

— А меня ведь ты тогда для себя оставил, — пробормотала я. — Нужна была, да?

Его тяжелый взгляд остановился на мне. Не было в нем ни тепла родственного, ни толики радости.

Холод и злоба.

Гнев и зависть. Желание заполучить власть. А для чего, он, наверное, уже и сам не понимал.

Унижение и неспособность принять поражение сделали свое черное дело.

— Ты темная от рождения, почему бы не сохранить жизнь? Та вторая, что в пеленках еще лежала, простой драконессой была. Ничего в ней интересного. Ее бы я убил...

— Нет! — мой голос сорвался на рык. — Никто не смеет трогать мою сестру! Никто! — Фер слегка вздрогнул, словно не ожидая от меня такой злобы. — В отличие от тебя, старик, я свою семью люблю. То, что ты от нее оставил, пес!

Он усмехнулся, сделал шаг ко мне и, размахнувшись со всей силы, зарядил оплеуху. Моя голова дернулась, но я усидела на месте.

Ткань рубашки странно треснула по швам. Я выгнулась, ощущая что-то необычное на спине. Там как будто кости выдвинулись.

Моргнув несколько раз, тяжело выдохнула. У моего носа появилось темное облачко. Оскалившись, я с трудом поднялась, а затем, собрав остатки сил, залепила жирдяю ответную пощечину. Да такую звонкую, аж ладонь обожгло!

Он вытаращился на меня, словно не веря в произошедшее.

Я же, улыбаясь, попыталась размять одеревеневшую спину. Каково же было мое изумление, когда из-за плеч, приподнимая разорванную рубашку, выглянули черные крылья.

Повернув голову, я готова была заорать от неожиданности, но вовремя закрыла рот.

Оборот...

Расправив новую часть своего тела, уставилась на фера росомах.

— Никто не смеет безнаказанно поднимать на меня руку, — прошипела, поражаясь своей смелости.

Я как будто вспомнила, что вовсе не трясущийся ребенок, а взрослая драконесса.

— Ты что такое? — прохрипел старик.

— Не что, а кто, — я шагнула к нему, испытывая облегчение. Боль отступала. Дышать стало легче.

Только вот рубашка мешалась, но не снимать же ее.

— Это ты сделал меня такой, дед. Ты и твоя дочь, которая в слепой мести прокляла собственных детей. Ты хотел забрать ее тьму? Так она во мне! И не только она. Но тебе этот дар не заполучить! Ты сдохнешь здесь со своими псами, как равный им. Обещаю тебе это! Сдохнешь!

Он снова замахнулся, но отступил. Духу не хватило повторить удар.

— Заберу, внученька, — его глаза налились кровью, являя истинную сущность фера. — Я ее заберу и создам армию рабов. Твой дар будет... моим. С матерью твоей не вышло, ты помешала! Выбралась на поляну! Она тебя увидела и в себя пришла. Проснулась в ней любовь материнская в последний момент, — он плевался словами. — Но с тобой все выйдет. И неважно, что ты такое... Такую диковинную зверушку даже дороже купят. Дашал! Увести в клетку и следите за ней тщательнее. В первых сумерках ритуал проведем. Так что приготовь самых несговорчивых. Будем по рукам их плести.

С этими словами фер отвернулся и пошел в свою высокую палатку, служившую много лет ему домом.

— Я тебя проклинаю, фер росомах Ове. Никогда ты власть свою не получишь. Перед твоими глазами будут ниточки к ней виться, а не учуешь их. Сдохнешь здесь и останешься лежать на радость зверью голодному. Проклинаю тебя!

Он не обернулся. Шел прямо тяжелой поступью. Старый плащ трепал легкий ветер. Вокруг ходили бешеные. Где-то рядом запел топор.

— Пошла, — раздалось сзади, и кто-то с силой толкнул меня.

Я невольно сделала несколько шагов и уставилась на наглого пса.

Глаза защипало, но не от слез.

— Еще раз тронешь, и я выжгу твое сердце, — пообещала ровным голосом.

Бешеный прищурился и кивком указал на клетку.

Я шла немного шатаясь. Тяжесть крыльев за спиной мешала, я была к ней непривычна. Да и ноги отяжелели. На мгновение представила, как обернусь драконом и, разрушив клетку, взмою в небо, но что-то подсказывало, что этого не случится. Они не боялись оборота, а значит, почему-то были уверены, что этого не произойдет.

В какой раз я убедилась, что слишком мало знаю о себе и своей расе.

Даже стыдно стало. И все же крылья я расправила, насколько позволяла расстегнутая и порванная по бокам рубашка.

— Ведьмы не летают, — прорычал за спиной мой тюремщик. — Все знают, что если в женщине эта поганая кровь, то она не способна к обороту. И даже такое уродство, как у тебя сейчас, не в счет. Только потеря ведьминского дара поможет. Но на тебя, орина, наденут кандалы во время ритуала, так что надеяться особенно не на что.

Улыбнувшись, я остановилась.

Мое уродство! Да я наконец крылья отрастила... И не какие-то там...

Развернувшись, вытянула руку и уперлась пальцами в грудь псу. Он вздрогнул, пытаясь понять, что происходит.

— Хочешь даром поделюсь? — рявкнула и выпустила черное пламя.

Оно ласково приняло тело оборотня, спеленав его и поглотив.

Мой тюремщик орал. Смерть его тихой не была.

На шум сбежались бешеные и таращились на меня с неподдельным ужасом в глазах.

— Еще кому-нибудь мои крылья не нравятся? — поинтересовалась, приподняв бровь.

Псы своры трусливо покачали головами.

— Рада, что остальные здесь ценители, — прошипела и, отворив дверь клетки, вошла внутрь.

Села на землю, поджав ноги.

Ни у одного перевертыша духу не хватило подойти и запереть меня.

— Я прямо сумерек жду, чтобы посмотреть, как вы на меня кандалы надевать будете, убогие.

Хмыкнув носом, растерла припухшую от пощечины щеку. Тьма брала свое, сбрасывая с меня кандалы, удерживающие столько лет мой настоящий нрав.