Глава 41. Маргарита

Холодный воздух салона обволакивает меня, как саван. Дверь микроавтобуса с тихим шипением закрывается за моей спиной, и мир сужается до пространства между затемненными стеклами. Внутри уже сидят двое. Я узнаю их сразу - те же лица, что были у больницы. Те же пустые, сканирующие взгляды.

«Просто отсрочила неизбежное», - проносится мысль, горькая и четкая.

Один из них, с квадратным, неподвижным лицом, молча протягивает руку и ждет. Я отдаю телефон, тот самый, новый, что дал мне отец. Потом сумку, паспорт с билетом. Он забирает все мои вещи с полным безразличием и складывает их в черный мешок. Отдает охраннику отца и говорит:

- Маргарита Калюжная должна улететь….

Тот лишь кивает и отходит на пару шагов, а мне становится все ясно. Теперь для мира, и для отца, я пассажир рейса до Цюриха, который благополучно улетел.

Двигатель мягко заводится, и мы трогаемся с места. Сижу, сцепив пальцы на коленях, чтобы они не дрожали. Смотрю в окно, но вижу не мелькающие деревья, а лицо Матвея с той фотографии. Неестественный наклон головы. Темное пятно на плече.

Главное сейчас успеть, чтобы Матвей должен остаться жив, а ещё выиграть время для Иванны. Она бывший оперативник и знает, что делать. На отца надеяться глупо, он упрям, как бульдозер, будет ломиться напролом по своему плану, наплевав на то, что придет в тупик. Мальцев его уже просчитал. Да и люди вокруг него ненадежные.

В висках начинает нарастать тупая, знакомя пульсация. Нет, только не сейчас, но вселенная решила меня добить головной болью. Немудрено, столько нервничала в последнее время.

Сжимаю челюсти, пытаюсь дышать глубже, но с каждой минутой боль набирает силу, сжимая голову стальным обручем. Мир за стеклом становится резким, болезненно ярким, а потом и вовсе расплывается, но я стараюсь не показывать слабость.

Не знаю, сколько едем. Время в салоне теряет форму. Голова раскалывается, тошнота подкатывает к горлу. Я закрываю глаза, опираюсь лбом о прохладное стекло, пытаюсь отключиться от тела, мысленно повторяя: «Держись, Матвей. Я тебя умоляю…»

Автобус наконец останавливается. Дверь открывается. Вечерний воздух пахнет хвоей и сырой землей. Передо мной высокий, глухой забор и ворота, за которыми угадываются огни большого загородного дома, напичканного охраной. Двое у ворот, ещё кто-то в тени.

Меня не ведут, а просто сопровождают внутрь. Богатый интерьер, дорогие, но безвкусные картины, толстые ковры, глушащие шаги. Приводят в кабинет. Кожаные кресла, массивный стол, и за ним пожилой, но поджарый мужчина.

Павел Георгиевич Мальцев.

Он встает при моем входе, как радушный хозяин. Улыбка спокойная, почти теплая.

- Маргарита Аркадьевна. Прошу, присаживайтесь. Извините за столь… экстренные меры. Выпьете чего-нибудь? Вода? Чай? Вы выглядите неважно.

Голос бархатный, заботливый. Играет в порядочного человека. Меня от этого тошнит сильнее. Боль в висках бьет сильнее, но я выпрямляю спину и опускаюсь в кресло напротив.

- Спасибо, ничего не нужно.

- Как поживает ваш отец? - начинает Мальцев, откидываясь на спинку кресла. - Сильный человек. Принципиальный. Жаль, что принципы иногда мешают видеть общую картину.

Я смотрю ему прямо в глаза, сквозь туман боли.

- Вы обещали, что, если я приеду, Матвей будет жив. - Мой голос звучит ровнее, чем я ожидала. - Ваше слово что-то значит?

Он слегка прищуривается, оценивая. Потом разводит руками.

- Безусловно. Я всегда отвечаю за свои слова. Матвей жив. Немного… потрепан, но жив.

- Тогда приведите его сюда. - Давлю на каждое слово. - Я должна видеть. Иначе никакого разговора не получится.

Мальцев тихо смеётся, покачивая головой.

- Любовь. Как же она прекрасна и… неразумна. Хорошо. - Он неожиданно встает. - Я отведу тебя к нему, а потом мы спокойно поговорим. О твоем отце и нашем общем будущем.

Сердце колотится где-то в горле. Страх, липкий и холодный, обволакивает легкие, но под ним бьется что-то другое: яростное, нетерпеливое желание увидеть Матвея. Мне нужно убедиться, что он жив, прежде чем сложить голову на плаху.

Мы выходим из кабинета, спускаемся по узкой лестнице вниз, охранник идет впереди. Воздух становится холоднее, пахнет сыростью, цементом, плесенью. И чем-то ещё.… знакомым. Страхом и болью.

Останавливаемся перед тяжелой металлической дверью. Охранник отодвигает засов и дверь со скрипом открывается. Свет внутри тусклый, грязно-желтый, от единственной лампы под низким потолком. Она освещает фигуру в центре комнаты. Человек сидит на стуле, голова бессильно упала на грудь. Темные пятна на светлой майке. Скованные за спиной руки. Кровь в волосах, на лице…

Внутри у меня все обрывается и замирает. Даже пульсирующая боль в голове отступает, затопленная леденящей волной ужаса.

- Как видишь, с ним все в порядке, - слышится спокойный голос Мальцева где-то сзади. - Ну, относительно.

Я делаю шаг вперед, заставляя непослушные ноги подчиняться.

- Я вижу, что он без сознания. - чеканю каждое слово. - А живой ли он - надо убедиться. Я могу подойти?

Мальцев смеётся, звук этот неприятный, скрипучий.

- Смелая девочка с характером. Даже жаль будет с тобой прощаться. А может, оставить тебя себе?

- Да я лучше сдохну, - вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать.

- Не торопись, - Павел Георгиевич хмыкает и кивает охраннику. - Покажи ей, пусть убедится.

Меня подталкивают вперед. Пол под ногами неровный и липкий. Охранник подходит к неподвижной фигуре, хватает его за волосы и резко запрокидывает голову назад.

Лицо Матвея бледное, запекшаяся кровь на скуле, губах. Синий, страшный отек под глазом. Веки закрыты. Он не дышит, не дышит!

Внутри что-то сжимается в тугой, невыносимый узел. Горло перехватывает.

- Лихачев, - шепчу я, и голос срывается на сдавленный всхлип. - Не смей….

Его веки распахиваются. Глаза, мутные от боли медленно фокусируются, находят меня и останавливаются. В них, сквозь туман, прорезается шок, а потом лихорадочная, отчаянная ясность.

Все происходит за одно мгновение., я даже не успеваю среагировать, как тело Матвея, ещё секунду назад бессильно обвисшее, взрывается движением. Он резко встает, стул с грохотом падает назад. Привязанные к ножкам ноги? Они не привязаны!

Матвей бьет локтем в живот охраннику, тот крякает, отлетая, а Лихачев делает пол-оборота, и я оказываюсь в его железной хватке. Рука обвивает меня сзади за шею, прижимает к груди так сильно, что у меня перехватывает дыхание. А в другой руке у него что-то холодное, острое. Оно прижимается к моей шее, прямо к бешено стучащей артерии.

Крик застревает у меня в горле. По коже прокатывает не мысленный, а чисто животный ужас от внезапности, от остроты его дикого, хриплого дыхания в ухо. Я не успеваю понять, что происходит, как Матвей рычит:

- Никому не двигаться! - Его голос хриплый, рванный, но полный такой нечеловеческой силы, что даже Мальцев замирает у стены. - Или она сдохнет первой. Клянусь. Мне терять нечего.