Глава 36. Марьяна

Я просыпаюсь от резкого и ледяного холода. Просыпаюсь с криком и истерикой. Но лёд... Он не исчез. Он снова меня окутал.

А всё потому, что два дебила выливали на меня воду из ведра.

— Вы что творите, придурки?! — ору я в полнейшей истерике. Меня моментально начинает трясти. Тут же не Майами. Нет ни солнца, ни тепла, ни одежды. А те тряпки, которые они мне дали, тяжело назвать одеждой. Пусть я их и надела.

— Красавица, ты что забыла? Сама же просила душ принять. Так вот, я тебе его организовал.

— Ты кретин, понял?! — ору я ему в лицо. Если честно, инстинкт самосохранения уже перестал срабатывать на фоне истерики, истощения и бессилия.

Как я с ума ещё не сошла за неделю пребывания тут?! Этот вопрос остаётся для меня загадкой.

Откуда знаю, что неделя? Потому что я рисую отметки на стене. В небольшом окне подвала я могу видеть, день на улице или ночь. Вот так и живу.

С отцом мне больше не давали говорить. А Артём... Нет, он жив. Клянусь, я это чувствую. Не знаю, каким образом, но моё сердце не врёт. Он скоро придёт за мной. Ему нужно время, чтобы набраться сил.

Вы не думайте, это не самовнушение, но нет, это чистая правда.

Всё!

Я стояла, вся дрожащая от холода, с мокрыми волосами, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Хотелось орать, плеваться, бить их обоих, но сил уже не было — даже для злости.

Один из них, тот, что пониже, подошёл ближе и резко схватил меня за локоть. Его пальцы впились в кожу, и я тихо зашипела от боли.

— Осторожнее со словами, кукла, — прошипел он, наклоняясь ближе. — Ещё раз рот откроешь не вовремя — пожалеешь. И сильно.

В его глазах не было ни капли жалости — только скука и грязный интерес. Меня передёрнуло, но я не отвела взгляда. Пусть видит, что я не боюсь. Даже если внутри всё вопит от страха.

— Отпусти, — выдохнула я сквозь зубы.

Он только усмехнулся, но в этот момент другой — старший, с тем же мерзким лицом, но чуть умнее взглядом — положил руку ему на плечо:

— Спокойно, Паш. Её трогать нельзя. Пока не отдадут приказ.

— Пока? — не выдержала я, но ответом был лишь тяжёлый взгляд и злобная усмешка.

Я даже не успела спросить, куда меня ведут. Они просто просто подхватили под локти и почти волоком потащили наверх. С каждым шагом становилось всё светлее, и от этого света болели глаза. Я уже и забыла, как выглядит дневной свет. Как пахнет воздух, не пропитанный сыростью и гнилью.

Когда меня вытолкнули в комнату наверху, я не сразу поняла, что вижу: плитка, зеркало, полотенце, душ.

Настоящий, нормальный душ.

Я замерла, уставившись на стеклянную кабину, и впервые за все эти дни у меня подкосились ноги.

— Серьёзно? — выдохнула я, не веря.

— У тебя пятнадцать минут, — бросил один из них и хлопнул дверью.

А потом я просто… не выдержала. Горячие слёзы побежали по щекам. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь расплачусь из-за ванной комнаты. Что ежедневные обряды теперь казались чем-то волшебным и нереальным.

Я сняла с себя всё — эти вонючие, мокрые тряпки, которые даже одеждой назвать нельзя — и шагнула под воду.

Горячая струя ударила по коже, и я не смогла сдержать смех. Настоящий, искренний, почти детский смех. Вода стекала по лицу, по телу, смывая грязь, страх, отчаяние. Казалось, она смывает с меня саму эту неделю.

Я смеялась и плакала одновременно, цепляясь ладонями за плитку, словно боялась, что этот миг исчезнет, как мираж.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут рая. Пятнадцать минут, чтобы перевести дыхание и снова вернуться в тот ад.

Я даже не заметила, как быстро время пролетело. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Я быстро натянула чистую одежду — простая рубашка и штаны, ничего лишнего, но они пахли порошком. Свежестью. Домом.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале и ужаснулись. Я похудела на столько, что была похожа на анорексичку на жёсткой диете. Глаза провалились, скулы острые, кожа бледная. Настоящая тень себя прежней. Я едва узнала женщину, что смотрела на меня из зеркала.

Но даже в этом состоянии, с покрасневшими глазами и мокрыми волосами, я впервые за долгое время почувствовала… хоть что-то человеческое.

А потом вспомнила — мне не сказали, куда и зачем меня готовят.

Мысль обожгла изнутри. Что, если это не подарок? Что, если это — подготовка? К чему о отвратительному и мерзкому?

Я прижала ладонь к груди, ощущая, как под пальцами бешено колотится сердце. Не от радости — от страха. От предчувствия.

Потому что я знала: за этой дверью — что-то ждёт. Что-то, к чему я сейчас совершенно не готова. А самое страшное — у меня больше не было сил сопротивляться.

Но покину ванную, меня молча усадили в машину и куда-то повезли.

Дорога убаюкивала. Машина глотала гравий, и я старалась считать кочки, чтобы не думать о том, что происходит внутри меня. Но думать невозможно — мысли скакали, как раненые птицы. Я прижала лоб к холодному стеклу и смотрела на серебристую полосу неба, пытаясь заглушить пульс в висках.

Разговор водителя в рации прозвучал спокойно, как чей-то рабочий приказ, но каждое слово рвалось прямо в грудь. Они говорили обо мне как о куске мяса. Будто меня нет рядом и я ничего не чувствую.

Меня везут в суд. Точнее, не в суд, а только к зданию. Отец сегодня даёт показания, и я лишь для того, чтобы он не сделал глупости. А если сделает... Я так и останусь возле суда навсегда — с пулей в башке.

Тон был равнодушен, и именно это равнодушие натравило на меня ледяную дрожь. Я ощутила, как внутри всё сжалось. Бедный папа, он хотел наказать преступников, а из-за моей глупости и неосторожности — эти преступники руководят им.

Впереди показался знакомый силуэт — машина отца, белая, строгая.

— Вон они, добавь немного. Я хочу, чтобы он увидел свою дочь через окно, — говорит тот, что сидит справа.

Машина набирает скорость, но выровняться с отцом не успевает. Потому что навстречу по дороге вылетел другой автомобиль, шальная траектория — и в ту же секунду я увидела, как машина отца, будто оттолкнутая невидимой рукой, ушла в кювет. Время остановилось.

Всё произошло быстро. Я закричала, так сильно испугалась за отца. Я думала, мы остановимся и поможем ему.

— Папочка, родной! Ну давайте же быстрее! — кричу я. Дыхание сбивается, и кажется, я вот-вот рухну от страха.

Но мы не остановились. Не потому, что не видели — а потому, что это не входило в их планы.

— Газуй, тут скоро будет полиция, — говорит всё тот же мужчина.

— Как?! Мы не можем его там бросить! Вдруг он ранен?! — кричу, но меня словно не слышат.

Водитель лишь моргнул, будто проверяя отражение в зеркале, а затем включил заднюю передачу — и мы отъехали назад, словно уезжая с места преступления. В зеркале я всё ещё видела мелькание фигур у борта, видела, как человек в пиджаке пытается подняться, видела, как они пытаются помочь ему, но их движения были замедленными, неумелыми — и в них читалась паника.

Я била по стеклу кулаком. Руки скользили, ладони болели, и крик, что сорвался из меня, был больше не о себе — он был о том, что его могло там ждать. Что с ним может случиться, пока я в этой машине, в плену у чужих людей, а он — в любой миг — рядом, в опасности, и не может ничего изменить.

Машина тронулась вперёд. Мы отъехали от места, а я продолжала смотреть в ту сторону, пока белые фары не растаяли между деревьев. Я чувствовала, как в моей груди визжит панический страх — не просто за себя, а за него, за то его самолюбие, которым он жил, за прозрачную гордость, за ту силу, которую он носил в себе и которой теперь, возможно, не хватает.

Слёзы обильно стекали по щекам. Я не знала, как долго мы ехали назад — минуты, часы — всё растаяло в каком-то мареве.

Машина метнулась дальше по дороге. Я сжала ремни так, что в ладонях застряли жилы, и каждый метр казался мне бесконечностью. В голове крутилось одно слово: «Папа». И в нём была и злоба, и любовь, и страх, и отчаяние.

Мы вернулись к тому самому дому, откуда меня увезли. Снова меня ждал подвал, грязь, вонь и рвота, что преследовала каждый день.

Я подняла глаза к небу и рассматривала облака так, словно пыталась запомнить их цвет. В груди засело чувство, что больше я их не увижу.