Глава 35. Марина

Я просыпаюсь в сыром подвале от холода. Моё тело продрогло до самых костей. Одежду мне не дали, швырнули на какой-то матрас, на котором была простыня. Это я так успокаиваю себя, что это простыня. Потому что внешне она была грязнее, чем половая тряпка, которую я видела у горничных. Вру: даже они были чище. А то, как от этой «простыни» воняло, тяжело было даже описать.

Мне пришлось засунуть свою гордость куда подальше и закутаться в неё. Во-первых, хоть немного согреться. Во-вторых, скрыть тело от этих мужчин. А их было немало — двое, которые привезли меня сюда, и ещё как минимум трое, которые заходили в эту комнатушку, чтобы принести мне еду и воду.

Помои, которыми они хотели меня накормить, тяжело было назвать едой вообще. Такое чувство, что они варили еду собакам, а остатки — отдали мне.

Я села на матрас, обнимая колени, и чувствовала, как тело дрожит от холода и усталости.

Каждый звук — шаг, скрип двери — заставлял сердце подпрыгивать. Я не знала, сколько прошло времени, но кажется, что минуты здесь растягиваются бесконечно.

Попробовала съесть кусок какой‑то вязкой каши и тёплой воды. Жутко невкусно, но от голода проглотила. С каждым глотком появлялось чувство омерзения и одновременно — необходимость выживать.

Я думала о нём. О Артёме.

О том, как его глаза смотрели на меня вчера, как смеялись под солнцем, как держал меня на руках в воде.

И сердце сжималось от паники и боли. Он сказал: «Я люблю тебя», и потом… и потом эта жуткая пустота.

Я пыталась удержать в голове образ его лица, его губы, его запах. Но вокруг — лишь сырой подвал и холод.

Каждый раз, когда дверь открывалась и кто-то входил с едой или водой, я втягивала дыхание, прижимаясь к стене. Словно если не шевелиться, меня не заметят. Но понимала — это иллюзия. Они видели меня, и их взгляд — не взгляд человека, который готов уйти.

Я пыталась думать рационально, но мысли всё равно возвращались к нему. К красным пятнам на воде. К тому, как он шепнул мне: «Я люблю тебя».

Эти слова держали меня на плаву. Не давали упасть в пропасть отчаяния.

Слёзы сами текли по щекам, а я сжимала кулаки, чтобы не кричать, не дать им увидеть слабость.

«Он не мог… он не мог умереть», — повторяла я про себя.

Но сердце уже знало — ситуация ужасная. Он ранен. Он мог не выплыть. И страх, эта дикая, режущая боль, переполняла меня.

Я начала обдумывать план. Сначала — выжить, собрать силы, а потом — найти его. Я не могла позволить себе сидеть в этом грязном подвале и ждать.

Если кто-то думает, что может с ним так обойтись — они ошиблись. Я не просто Марьяна. Я дочь генерала. Я та, кто любит его, и любовь — это моя сила.

«Я найду тебя. Я обещаю», — шептала я в пустоту, зная, что каждое слово держит меня на плаву.

Я уже готова была выстроить план побега — в голове всё было чётко: ночь, окно, отвлекающий шум, и я выхожу, пока они спят. Сердце отчаянно колотилось, а внутри горела холодная решимость. Мне казалось, что этот огонь не погасит ничто.

Да и решимости во мне было хоть отбавляй. Да и в голове всё выглядело просто. Не зря я перечитала все книги Агаты Кристи. Но в жизни...

Дверь открылась, и в проём вошёл тот самый главный, который сказал самые страшные слова в моей жизни: «Закончи с ним». Это было... убийственно. В руках у него был телефон и какой‑то бумажник. Он остановился в дверях, бросил на меня взгляд — пренебрежения и удовлетворения, а потом тяжело вздохнул. Словно его напрягало само моё присутствие тут.

Я слышала отрывистые фразы, много матерных слов от незнакомых мне людей, но через стену глухих звуков пробивался только один голос — ровный, знакомый, в котором не было ни тени шутки, ни всякой прежней теплоты. Строгость и власть.

Мой отец.

Лицо главаря на секунду исказилось в непонятной улыбке, и он передал телефон мне. Я дрожащими пальцами взяла его: все мои надежды и страхи будто уместились в этом холодном приборе.

На другом конце раздался его голос — сначала как будто издали, затем чище, ближе. Он звучал уставшим. Так уставшим, что в горле сидел ком, вдвое больший, чем от слёз. Я взглянула на осунувшееся лицо отца, и мне до боли захотелось кричать. Потому что он всегда был собран, сдержан, уверен. А сейчас...

— Марьяна? — его голос был кратким, плотным. — Они ничего тебе не сделали?

Я пыталась говорить быстро, чтобы не дать себе провалиться в слёзы. Рассказывать всё подряд было бессмысленно — я пыталась быть точной.

— Меня держат в подвале. Я цела.

Я слышала, как по ту сторону провода он замолчал, и в его молчании было столько боли, что я едва не зажмурилась.

— Принцесса, не пытайся сбежать. Я сделаю всё, что они захотят, и верну тебя домой — целой и невредимой. Ты бледная, уставшая, но тебе надо держаться.

Кашель в углу комнаты испугал меня. Этот главарь словно специально нарушал наш с отцом диалог. Словно запугивал меня и предупреждал, чтобы готовилась. Так просто моё пребывание тут не пройдёт.

Но слова отца звучали как обещание, и в этот момент мне стало чуть легче — настолько, что я позволила себе вдохнуть глубже. Но через мгновение голос стал другим: напряжённым, с тенью паники и гнева.

— Ты слышишь меня? — прозвучало наконец. — Ты должна быть сильной! Без глупостей!

Голос отца звучал строго, командирски — и в нём не было привычной мягкости. Я понимала, что он делает сейчас то, что умеет лучше всего: организует, приказывает, берёт контроль. Это давало надежду.

Я собралась с духом и, пока он слушал, выдавила из себя вопрос, который мучил меня сильнее страха за себя:

— А Артём? Его нашли?

В трубке настал короткий скрежет. Я видела, как отец сильно сжал зубы. Он не сразу ответил. Молчал и прикрывал глаза, словно пытаясь со всех сил сдержать себя.

— Ты про Волкова?

Слёзы, как по заказу, стекали по щекам; голос стал ломаться, но я пыталась собраться. У меня не было выбора. Ради Артёма.

— Папа, его ранили. Найди его и спаси.

Трубка будто обожгла меня тишиной, а затем отец взорвался — не матерно, а с такой злостью, что стены подвала казалось задрожали.

— Ты с ума сошла? — закричал он, и в этом крике слышалось не просто гнев, а отчаяние. — Ты понимаешь, что я могу потерять тебя из‑за него? Я вручил ему самое ценное, что есть у меня. А он... он облажался.

Я хотела вырвать ответ, оправдаться, сказать, что он — всё, что я никогда не имела, что он меня защитил — но слова застряли в горле. Я вслушивалась в отцовский голос и видела перед собой его лицо: тёмные синяки под глазами, щеки впалые. Он не спал; я слышала шаги в его кабинете, приказанный им порядок, звонки. Мы оба знали, что он бросит на это все силы, и мысль об этом согревала, но другая мысль — более опасная — вонзилась остриём: если он узнает, что мы с Артёмом...

— Я сделаю всё, чтобы вернуть тебя живой, — сказал он наконец, чуть тише, но от этого звук не стал мягче. — Поняла?

— Поняла, — выдавила я в ответ, хотя внутри всё кричало от жуткой несправедливости. Но затем, в последний момент, цепляясь за надежду, я не смогла смолчать, — Пожалуйста… найди Артёма.

На том конце провода раздался едва слышимый, почти животный звук — не смех и не жалоба, а взрыв, в котором злость смешалась с неумолимой решимостью.

— Ты точно сошла с ума! — закричал он, теперь уже совсем по‑человечески. — Ты о чём говоришь? Да если я его найду первым, то сам задушу собственными руками.

Слова отца падали на меня как глыбы. Сначала — шок, потом бешеная обида, потом дикая, противная боль. Он не понимал. Теперь его гордая ярость была направлена на защиту собственной дочери — через угрозу человеку, которого она любила.

Телефон щёлкнул, и звонок оборвался.

— Знаешь, ты так сильно упростила нам задачу, — нагло и дерзко, выхватив у меня телефон, сказал главарь. — Если бы не твой пост...

— Какой пост?

— Ну, твоим тупорылым подписчикам. Где ты просишь найти памятник.

— Что? — не сразу понимаю я. А когда понимаю... картинка за картинкой складывается в целый пазл: бар, вай‑фай, пост. А потом мне было не до этого. Я и Артём наслаждались друг другом.

— Мамочки, что я натворила.

Я осталась одна с холодом и тухлым светом лампы, с куском вонючей простыни и мыслью, что Артёму никто не поможет. Что во всём этом дерьме виновата только я.