Глава 13. Жди меня

Вертолёт — издаёт такой сильный грохот, он проникает в каждую клетку моего измотанного тела. Я сижу на жёсткой скамье, пристёгнутая ремнём, рядом на носилках лежит Максим. Медики рядом, контролируют его состояние ежеминутно. Я не смотрю на их руки — я смотрю на его лицо. Бледное, почти восковое. Губы синие. Только ресницы иногда вздрагивают.

В ушах заложено от шума, но я слышу, как один из врачей кричит другому: «Давление падает!». Потом какое-то слово на латыни, которого я не понимаю. Потом — «пневмоторакс нарастает». Я не знаю, что это значит, но звучит очень страшно.

— Он выживет? — кричу я, перекрывая рёв винтов. Врач не отвечает. Смотрит на монитор, куда-то тычет иглой. Я не повторяю вопрос. Я просто беру Максима за руку — его пальцы холодные, неподвижные, как у мраморной статуи. И шепчу:

— Ты обещал. Ты сказал, что не оставишь меня. Ты уже вернулся однажды. Вернись ко мне и сейчас. Я не отпускаю тебя, слышишь, Снегирь?

Через полчаса вертолёт идёт на посадку. Я вижу через иллюминатор крышу больницы — белую, размеченную зелёными кругами. Нас уже ждут. Люди в голубых халатах вывезли каталку и ещё какие-то аппараты.

Максима выгружают первым. Я бегу за каталкой, держусь за её край. Мне никто не мешает. Врачи, санитары, кто-то в белом халате — все расступаются, потому что на моём лице, наверное, написано такое, что спорить бесполезно.

— Вы не можете, — говорит медсестра у дверей операционной. — Только родственники.

— Я — его жена, — говорю я. И это правда. Не по закону, я жена по любви.

Она пропускает.

Операционная — ослепительно белая, пахнет антисептиком и спиртом. Максима перекладывают на стол. Лампы над ним зажигаются, и я вижу рану — на спине, под лопаткой, чёрное отверстие с рваными краями. Рубашку разрезали. Вокруг — люди в масках, в перчатках. Один из них, с внимательными и цепкими глазами, похожий на профессора из старого кино, смотрит на меня поверх марли.

— Выйдите, — говорит он негромко. — Это операционная. Кто её сюда пустил?

— Я останусь.

— Нет. Вам нельзя здесь находиться. Выйдите.

Я покорно выхожу.

Дверь закрывается.

Я падаю на пластиковый стул в коридоре. Кравцов садится рядом. Он тоже выглядит неважно, уставший и весь какой-то всклокоченный. Мы молчим. Просто сидим и ждём.

Через час я не выдерживаю и спрашиваю:

— Сколько может длиться операция?

— Часа три. Может, больше.

Я киваю. Смотрю на дверь. На красную лампочку над ней — «Операция». И продолжаю ждать.

Время ползёт как улитка по стеклу. Я слышу своё сердце — глухо, в висках. Вспоминаю каждую секунду этой страшной ночи: тоннель, машину, темноту, его лицо в свете лампы, его руки, которые сжимали пистолет. Как он накрыл меня собой. Как застонал, когда пуля вошла.

«Если с тобой что-то случится — я тоже не стану жить».

Глупый. Самоуверенный.

«Это я не стану жить, если тебя не будет рядом».

Я прижимаю голову к рукам на коленях, закрываю глаза. В голове — простые слова, не молитва: «Сделайте так, чтобы он выжил. Я ему должна десять лет. Пусть хотя бы десять лет мы будем вместе».

Прошёл второй час. Кравцов приносит кофе в пластиковом стаканчике. Я беру, но не пью. Ставлю рядом. Он постепенно остывает. Потом следователь уходит, но обещает через час зайти.

Больничный коридор пахнет лекарствами и спиртом. Вдалеке истерически плачет ребёнок, светловолосая женщина разговаривает по телефону, санитар возит каталку. А я сижу здесь, совершенно без дела, пока за дверью решается главный вопрос моей жизни: останется ли у меня кто-то на этом свете.

Ещё через час лампа гаснет.

Дверь открывается.

Тот самый врач, что меня три часа назад выгнал из операционной, выходит, стягивает шапочку и перчатки. Маска свисает на шею.

Я тут же вскакиваю.

Спросить ничего не могу — в горле совсем пересохло.

Он смотрит на меня, устало кивает.

— Операция прошла успешно. Пуля застряла в бронежилете, но от удара сломалось ребро, которое пробило лёгкое. Мы ушили. Поставили дренаж. Сейчас он в реанимации, под наркозом. Если не будет осложнений — через неделю переведём в обычную палату.

— Он точно будет жить? — мой голос срывается.

— Будет. — Врач кивает, я вижу усталые морщинки у его глаз и розовый след на носу от маски. — Он молодой, крепкий. Да и бронежилет спас. Ваш муж — везучий.

Муж.

— Когда его можно увидеть?

— Завтра утром, если он будет стабилен. Сейчас он в реанимации, туда нельзя.

Он уходит. А я падаю на стул. Не плачу — сил нет. Просто сижу и смотрю в одну точку.

— Варвара Сергеевна, — говорит Кравцов, он всё это время стоял у меня за спиной, я не слышала, как он вернулся. — Я отвезу вас домой. Вам нужно отдохнуть.

«Куда домой? Мне совершенно некуда ехать. Мой дом там, где Максим».

— Нет. Я останусь здесь.

— Здесь негде спать. Утром приедете.

— Я останусь, — повторяю я.

Он вздыхает. Но уже не спорит.

Мы идём в ординаторскую — крошечную комнату с продавленным диваном, чайником и пачкой печенья на столе. Кравцов оставляет меня, вновь уходит по делам. Я сижу на этом диване, обхватив колени руками, и думаю.

Думаю о Ленке. О её глазах, которые я видела в последний раз — злых, пустых, совершенно чужих. О том, как она стояла в своём серебристом платье, с пистолетом в дрожащей руке, и целилась в меня. И как она чуть не убила моего Снегиря.

Мы дружили с ней десять лет. Десять лет лжи.

Потом думаю об отце. Который продал меня. Который перехватывал письма Максима, который платил Михаилу, чтобы я была «хорошей женой». Который убил во мне веру в людей задолго до того, как я узнала правду об их плане.

Затем думаю о Максиме. Который закрыл меня собой.

Я ложусь на жёсткий диван, подкладываю под голову куртку. Но не сплю. Слушаю, как в соседней палате кто-то стонет, как медсёстры переговариваются в коридоре, как пикает кардиомонитор.

Утром я рано встаю. Умываюсь ледяной водой из крана в туалете. Смотрю на себя в зеркало — глаза красные, под ними круги, волосы спутаны. На мне та же одежда, что и вчера — в грязи, в пятнах крови. Крови моего Максима. Я еле сдерживаю рыдания.

Не переодеваюсь. Мне некому принести чистую одежду. Иду в реанимацию.

Медсестра долго смотрит на меня, потом говорит:

— Пять минут. Только пять. И не трогайте его — там трубки, капельницы.

Я киваю. Захожу.

Палата реанимации — тихая, полутемная. Только свет мониторов и аппаратов ИВЛ. Максим лежит на кровати, опутанный проводами, как паутиной. В носу трубка, на руке катетер, на груди — пластыри от электродов. Лицо белое как простыня, губы потрескались, глаза закрыты.

Он похож на того человека, которого я мысленно похоронила десять лет назад, так и не увидев его тела.

— Максим, — шепчу я. — Я здесь.

Он не слышит меня. Он без сознания.

Я сажусь на стул рядом, беру его руку — ту, без капельницы. Она едва тёплая. Но живая.

Монитор пикает ровно. Дыхание слышно — аппарат помогает.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я не сказала этого вчера. Я люблю тебя, Снегирь. И я никогда тебя не оставлю.

Мои пять минут быстро проходят. Медсестра заходит, трогает меня за плечо.

— Пора.

Я встаю. Наклоняюсь, целую его в лоб — осторожно, не касаясь трубок.

— Завтра приду снова.

Медленно выхожу.

Кравцов меня ждёт в коридоре. Рядом с ним — женщина в полицейской форме, с папкой бумаг.

— Варвара Сергеевна, нужно дать показания. Вы сейчас в состоянии?

— Да, — говорю я. Потому что нужно наконец закрыть это дело. Ради него. Ради себя.

Мы идём в пустующую палату. Медсестра разрешает нам побеседовать здесь, пока нет новых пациентов.

Я рассказываю всё — про Михаила, про Ленку, про отца. Уже без слёз, без эмоций. Спокойно, как на допросе. Потому что боль внутри уже не кричит — она просто лежит там, тяжёлым камнем.

Когда заканчиваю, Кравцов говорит:

— Елена Гаус вчера дала признательные показания. Против вашего отца тоже. Его задержат сразу же после прилёта в Россию.

Я не чувствую радости, ни облегчения. Не хочу, чтобы мне становилось её жаль.

— Что с ней будет?

— Будет суд. Ей грозит статья за покушение на убийство, организация преступного сообщества. Это лет десять-пятнадцать, если не больше.

Я киваю. Не спрашиваю про Михаила — он мёртв, и это всё, что мне нужно знать.

Выхожу из палаты. Снова сижу и смотрю на дверь реанимации.

И через три дня это наконец случается.

Мне вновь разрешают войти. Максим открыл глаза.

Я вхожу, сажусь на стул, беру его за руку. Он смотрит на меня — мутно, слабо, но узнаёт.

— Варя, — шепчет.

— Я здесь, — отвечаю я. — Я никуда не уходила.

— Знаю, — он выдыхает. — Я чувствовал… твою любовь.

Монитор пикает ровно. Я наклоняюсь, целую его в руку.

— Не смей больше меня так пугать, — говорю.

— Не уверен, что получится, — он почти улыбается.

Я стараюсь не плакать. Но глаза предательски блестят от влаги. Я сижу рядом, держу его за руку и смотрю, как он засыпает — спокойно, без хрипов.

Потому что самое страшное осталось позади.