Глава 1. Ком за левым ребром

Я паркую свой Mercedes G-Class у входа в башню Москва-Сити так, чтобы охранники видели, они знают, кто я, и мне не нужно разрешения.

Женщины с авто и весом двести двадцать лошадей под капотом не переставляют машины дважды.

Зеркальный лифт почти бесшумно несёт меня на сорок пятый этаж. Стекло отражает женщину, которую муж называет Варвара — с большой буквы, с холодком в голосе, с тем самым отстранённым уважением, которое хуже пощёчины. Платье сидит на мне как влитое: тёмно-синий шёлк, завышенная талия, вырез, который подчёркивает декольте, но не выставляет его напоказ. Волосы уложены в низкий пучок — непослушные льняные пряди всё равно выбиваются, делая меня похожей на учительницу, которая сбежала с гастролей любимой рок-группы.

Лицо. Да, меня называют красивой. Глаза — цвет воды в Баренцевом море, когда солнце пробивает тучи. Губы — без филлеров, спасибо, я люблю чувствовать, когда они улыбаются. И фигура. Михаил раньше говорил: «В тебе есть на что посмотреть, Варвара». Сейчас он говорит: «Варвара, этот цвет тебе идёт». Разница в формулировках, как пропасть по глубине Марианской впадины.

Мне недавно стукнуло двадцать девять. Муж старше меня на десять лет. Этого вполне достаточно, чтобы помнить меня девчонкой с двумя хвостиками на корпоративе его компании, достаточно, чтобы никогда не воспринимать всерьёз.

Лифт останавливается. Холл его офиса пахнет деньгами и кожей дизайнерских кресел. Никаких цветов. Михаил Глебович Ветров не терпит ничего, что отвлекает от дела. Секретарша — Марина, куколка с лицом эльфа и ногами от ушей — поднимает голову на звук моих шагов.

— Добрый день, Варвара Сергеевна. Михаил Глебович вас ждёт.

Она всегда говорит «ждёт», а не «просил передать». Потому что ждать для него — это выделить минуту из графика, а не желание увидеть.

Киваю, не замедляя шага. Каблуки Manolo Blahnik — восемь сантиметров, узкий нос, никакой платформы — весело выбивают ритм: «я-здесь-хозяйка, я-здесь-хозяйка.»

Дверь в кабинет приоткрыта.

Я не планировала подслушивать. Правда. Это случилось так же естественно, как задержать дыхание перед прыжком в воду.

— ...Адель, ты невыносима, — его голос. Тот самый, низкий, с хрипотцой, которую я слышала только по ночам. Теперь она предназначена кому-то другому.

Я замираю. Ручка двери холодная под пальцами. Я отдёргиваю руку. Слушаю.

— Нет, сегодня не получится. Вечером... — пауза. Слышу, как он выдыхает. Смеётся. Он смеётся. Михаил Глебович Ветров, человек, который улыбается раз в квартал, сейчас смеётся в телефонную трубку. — Вечером тоже нет. Завтра? Адель, прекрати капризничать.

Тон не официальный. Тон — «я разрешаю тебе быть дерзкой, потому что ты меня заводишь».

Желудок сжимается у меня под левым ребром. Не сердце — не будем о романтизировать. Соляное сплетение. Нервный узел, который отвечает за страх и унижение. Он сжимается так, что становится трудно дышать ровно.

Я пытаюсь вспомнить. Когда он в последний раз трогал меня не как куклу на витрине? Две недели назад. Мы смотрели фильм в домашнем кинотеатре. Он положил ладонь мне на живот — мягкий, предательски мягкий живот, который не уходит, сколько я ни занимаюсь с этим чёртовым тренером. Погладил. Я почувствовала тепло сквозь кашемир. Подумала: «Сейчас».

Он убрал руку. Сказал: «У тебя сахар высокий, Варвара. Конфеты больше не ешь на ночь».

Не «дорогая». Не «Варечка» — он никогда не называл меня уменьшительным, но хотя бы «Варвара» звучало прежде не как диагноз. А теперь он смотрит на мой живот как на проблему, которую нужно решить диетой и ненавистным мне спортом.

Грудь. Она у меня третьего размера, пышная, и он раньше... ладно, не будем о прошлом. Сейчас он берёт её в ладони так, будто проверяет спелость фрукта на рынке. Оценивает.

— Ладно, до встречи, — говорит он в трубку. И уже мягче, почти воркующе: — Да, заеду.

Он кладёт телефон на стол. Я слышу, как пластик касается дерева. Толкаю дверь.

Не стучу.

Потому что Варвара Сергеевна Ветрова не стучится в кабинет собственного мужа.

Он поднимает голову. Очки в тонкой оправе — тёмная черепаха, стёкла с лёгким диоптрийным увеличением, делающим его светлые глаза чуть больше, чем они есть на самом деле. Глаза — цвета мокрой гальки. Холодные.

Высокий. Худощавый, но не хрупкий — под рубашкой угадываются мышцы, которые он поддерживает плаванием и правильным питанием. Светлые волосы зачёсаны назад, ни одного седого волоска, ему тридцать девять, но выглядит на тридцать пять и будет выглядеть так до пятидесяти. Потому что такие мужчины не стареют, они становятся дороже.

На мне его взгляд останавливается на секунду. Оценивает моё новое платье. Не восхищается.

— Варвара. Ты рано.

Раньше он говорил «ты вовремя». Теперь я везде прихожу рано или поздно и никогда в самый раз.

Он встаёт из-за стола. Обходит массивное чёрное дерево, приближается. До меня долетает запах его парфюма — Creed Aventus, дым, ананас, кожа. Я когда-то дарила ему этот флакон. На годовщину.

Его руки ложатся мне на плечи. Губы приближаются к моей щеке.

Чмок.

Воздух. Губы не касаются моей кожи. Просто движение — звук, который ничего не значит. Поцелуй в миллиметре от уха.

Я чувствую тепло его дыхания на мочке. И всё.

— Дорогой, — говорю я. Мой голос звучит ровно. Я научилась этой ровности за два года брака. Она давалась кровью из носа в первую половину супружеской жизни. Теперь — автоматическая реакция, как у собаки Павлова на звонок. — Как прошли переговоры?

Он отстраняется. Возвращается за стол. Садится, поправляет манжеты — платиновые запонки с гравировкой «MV», его инициалы, конечно же.

— Успешно. Подписали контракт с китайцами.

Я сама сажусь в кресло напротив. Кожа скрипит под тяжестью моего тела. Я специально выбираю кресло помягче — Михаил заказал их из Италии, и жёсткие, как церковная скамья, остались для посетителей, которых он хочет побыстрее выпроводить.

Моё кресло — в углу, у журнального столика. Я его передвинула полгода назад, когда поняла, что смотреть на мужа сквозь столешницу из морёного дуба — это метафора всей моей жизни.

— У тебя ко мне дело? — спрашиваю я. Хотя он никогда не звал меня просто так.

Он снимает очки. Протирает стёкла специальной тряпочкой. Этот жест — нервный. Я знаю. Обычно он так делает, когда собирается сообщить мне что-то неприятное.

— Да, Варвара. — Он надевает очки обратно. Смотрит поверх стёкол — так учителя смотрят на двоечников, по крайней мере в моей школе так было. — Нашёл тебе замену.

Бровь, которую я поднимаю — результат многолетних тренировок перед зеркалом. Высокая, насмешливая, свободно летит вверх.

— Замену? В каком смысле?

— Телохранителя. — Он откидывается в кресле. Сцепляет пальцы домиком. — Твой старый...

— Григорий, — подсказываю я. Но я его никогда не считала телохранителем, просто запасной водитель.

— Да. Григорий ушёл на пенсию. Я вижу, что он не справляется со своей задачей. В итоге, я нашёл другого. Помоложе. Настоящего профессионала своего дела. Завтра он приедет к нам в дом.

Я молчу три секунды. Смотрю на его пальцы мужа — длинные, тонкие, без колец. Он никогда не смотрит на мои руки.

— Зачем мне опять телохранитель, Михаил? — спрашиваю я. Спокойно спрашиваю. Варвара Сергеевна никогда не истерит. И не потому, что воспитание — просто я поняла: моя истерика его забавляет. А деловая холодность — раздражает. Я всегда выбираю раздражение. — Три года без охраны ходила по магазинам, в спа-салоны, на завтраки с подругами. И ничего. Жива.

Он усмехается. Одним уголком губ. Этого достаточно, чтобы я захотела запульнуть в него хрустальной пепельницей с его же стола. Но я сижу не двигаясь.

— Дела стали серьёзнее, Варвара. Суммы — другие. Конкуренты — без принципов. За твою голову могут попросить выкуп. — Он наклоняется вперёд, и я вижу, как напрягаются желваки. — А я не собираюсь тратить деньги на ерунду.

«На ерунду».

То есть на меня.

Два года назад он заплатил за нашу свадьбу три миллиона долларов. Цветы из Голландии, лебеди в пруду, платье от Zuhair Murad. Я была не ерундой. Я была инвестицией. Красивая, пышнотелая блондинка с голубыми глазами и дипломом МГИМО, и очень богатыми родителями — лучшее дополнение к его портфолио.

Теперь — ерунда.

— Поняла, — говорю я. Коротко. Совсем нет желания теперь с ним разговаривать. — И что он за человек?

— Завтра увидишь. — Михаил уже не смотрит на меня. Берёт со стола айфон. — Надеюсь, ты не будешь от него сбегать, как от Григория.

Я смеюсь. Громко, по-настоящему. Он поднимает взгляд.

— Милый, Григорий засыпал на посту, — говорю я. — Я сбегала от него, потому что он храпел громче, чем твой Ferrari. С новым, если он не будет кряхтеть как дед и засыпать в машине, я, так и быть, постараюсь быть паинькой.

Он кивает. Уже не слушает. Пальцы скользят по экрану.

И в этот момент я вижу.

Телефон лежит на столе. Экран погас, но не успел заблокироваться после разговора. Последний вызов — имя и возраст, которые он, умный мужик, забыл скрыть.

«Адель, 24 года. Рыжая бестия.»

Три строчки. Смайлик — огонь. И время звонка — тринадцать минут назад, когда я стояла за дверью и слушала, как он говорит ей «ты невыносима».

Рыжая. Ему всегда нравились рыжие. Я видела его бывших на фото — все, как на подбор, с огненными волосами. А потом появилась я, блондинка с оттенком спелой пшеницы. Он сказал тогда: «Ты другая, Варвара».

Глубина. Ха.

Глубина — это когда ты два года не понимаешь, что твой муж трахает молодую бестию, пока ты покупаешь ему рубашки и думаешь: «Может, я недостаточно хороша для него».

Ком под левым ребром разрастается. Становится горячим. Я не плачу. Я — Варвара. Я не плачу с четырнадцати лет, с тех пор как отец развёлся с мамой, и женился на девочке втрое младше него. Моя мама, тогда сказала: «Будь сильной, дочка. Мужчины любят сильных».

Врут. Мужчины любят удобных и покладистых. А сильных — боятся. Они им не по зубам.

— Завтра в десять утра он будет в доме, — говорит Михаил, не поднимая головы. — И, Варвара...

Я уже встаю. Поправляю платье.

— Да, дорогой?

— Ужинать буду поздно. Не жди.

Он даже не говорит «когда» и «с кем». Потому что я не имею права спрашивать. Я должна кивать, улыбаться и радоваться, что у меня есть карточка с неограниченным лимитом.

Выхожу из кабинета. Дверь закрываю без звука, это тоже искусство. Когда внутри бушует буря, а внешне ты должна быть тише провинившегося ребёнка.

Марина провожает меня взглядом. В её глазах — жалость, приправленная злорадством. Она всё знает.

Лифт вниз. Я смотрю на своё отражение в зеркальных дверях.

— Ну что, Варвара? — спрашиваю себя. Голос тихий, но каблуки не слышат. — Съешь ещё один эклер? Или купишь ещё пару туфель?

Внутренний голос, циничный как старый таксист, подсказывает: «Купи туфли, а лучше сразу несколько.»

Выхожу на парковку. Сажусь в машину. Кладу руки на руль. Смотрю на свои пальцы — ногти покрыты свежим гель-лаком цвета кофе с молоком, обручальное кольцо сверкает тремя каратами.

Два года назад он надел мне его в ЗАГСе. Его пальцы дрожали. Я тогда подумала: «Он волнуется, значит он меня сильно любит».

Глупая.

Г-л-у-п-а-я. И наивная.

Двигатель оживает с рыком. Я вылетаю с подземной парковки, игнорируя знак «кирпич», ведь у меня есть пропуск, который открывает любые двери.

Кроме двери в сердце моего мужа.

В ЦУМ я приезжаю через двадцать минут, успев нарушить три правила дорожного движения и не заметив ни одного светофора.

Паркуюсь на служебном месте — охранник узнаёт машину, открывает шлагбаум и делает вид, что ничего не видел.

Лифт на третий этаж. Обувь. Я не люблю обувь. Я её просто обожаю. Туфли не предают, в отличие от людей. Туфли не называют тебя «Варвара» ледяным тоном. Туфли не трахают рыжих бестий.

— Покажите всё, что привезли на этой неделе, — говорю продавцу в отделе Manolo. Она узнаёт меня. С довольной улыбкой кивает. Исчезает в подсобке.

Я сажусь в кресло. Беру с тележки шампанское — мне всегда его наливают, когда я приезжаю. Глоток. Ещё. Пузырьки щекочут горло, и я чувствую, как обида — та самая, которую я запретила себе — поднимается в районе солнечного сплетения.

Я не рыдаю. Не кричу. Не дождётесь, Михаил глебович.

Туфли. Беру все семь пар. Две — из последней коллекции, три — классика, две — безумные шпильки с кристаллами, на которых невозможно ходить. Их я купила просто так, чтобы вечером, когда муж будет у «рыжей бестии, 24 года», смотреть на них и думать: «Хотя бы эти малышки не скажут мне, что у меня большой живот».

Продавщица упаковывает коробки. Я протягиваю карточку. Бесконтакт. Оплачено. Михаил Глебович Ветров получит смс-уведомление и не поморщится — триста тысяч за пару туфель для него копейки.

Но он поморщится, а я этого так никогда не узнаю.

Дальше — отдел белья. La Perla. Я выбираю чёрный комплект — кружево, стринги, бюстгальтер с эффектом пуш-ап. Для кого? Для себя. Чтобы смотрелась и думала: «Какая я сексуальная, чёрт возьми».

Платья. Вечерние. Продавец говорит, что это лимитированная коллекция. Мне плевать. Лимитированные вещи так же редки, как верность в бизнесе Ветрова.

Сумки. Hermès Birkin — оранжевая, как крик о помощи. Её я беру специально. Буду носить и думать о рыжей бестии. Или не буду думать. Решу по дороге.

Когда я выхожу из ЦУМа, сзади идёт носильщик с десятью пакетами. Охранники у дверей смотрят на меня с уважением. Они не знают, что сейчас смотрят на женщину, которая залечивает обиду деньгами, потому что шоппинг — единственное лекарство, которое работает, когда муж трахает других.

Сажусь в машину. Кладу пакеты на заднее сиденье. Смотрю на телефон.

Звонок подруге Ленке. Она единственная, кто меня хоть как то понимает.

— Привет, — говорит она сонно. Она постоянно спит, либо только проснулась, либо только заснула. — Ты чего?

— Михаил нанял мне нового телохранителя, — говорю я. Голос ровный. — Старый ушёл.

— И всё? Ты ведь не поэтому звонишь.

Пауза. Я смотрю на серое московское небо через лобовое стекло.

— У него есть любовница, — говорю я.

Ленка молчит. Потом выдыхает, она прикурила сигарету.

— Ты сейчас это узнала?

— Да, мельком увидела в телефоне. «Адель, двадцать четыре года».

— Не приятно. — Ленка свистит. — И что ты будешь делать?

— Только, что купила туфель на миллион.

— Это конечно правильно, туфель много не бывает, — она хмыкает. — Только Варь, туфли тебя не обнимут ночью.

Вешаю трубку, без прощания. Ленка не обидится, она привыкла. Завожу машину. Еду домой — в особняк в Серебряном Бору, где меня ждёт пустая огромная спальня, где с одной стороны кровать продавлена, а с другой — идеально ровная простыня.

Я думаю о завтрашнем дне. Новый телохранитель. Молодой, сказал Михаил. Профессионал. Интересно, он будет пялиться на мои бока?

Я ненавижу слово «бока».

Заезжаю в ворота. Гараж открывается автоматически. Ставлю машину рядом с его Bentley и Ferrari.

Поднимаюсь в спальню. Раздеваюсь перед зеркалом. Смотрю на себя — пышная грудь, мягкий живот, широкие, но гладкие бёдра. Я красивая. Я знаю, что красивая. Но почему он этого не видит?

Почему он ищет что-то в других?

Ложусь в кровать, без ужина. Его сторона пуста. Часы показывают девять вечера. Он приедет далеко за полночь, пахнущий чужими духами.

Я закрываю глаза.

Завтра я встречу человека, который будет следить за каждым моим шагом.

— Сладких снов, Варвара, — шепчу я в пустоту.

Даже сама себе я не сказала «Варечка».

Ком под левым ребром всё ещё там. Он всё никак не рассосётся, даже от потраченного миллиона.

Но утро вечера мудренее. Возможно, новый телохранитель окажется настолько скучным, что я просто перестану его замечать.

Хотя с моим везением... он наверняка окажется копией Григория. Седой, с запахом чеснока и вечными рассказами о том, как он в молодости охранял Пугачёву.

Я выключаю свет.

В темноте слышно только моё дыхание. Ровное. Спокойное.

Такое же, как у человека, который получил дозу наркоза перед сложной операцией.