Глава 13. Дышу тобой

Марк

Ника, кончающая в моих руках — это сказка. В паху ощущается болезненное желание, а в голове бьется одна мысль — взять ее прямо тут: мягкую, податливую, еще не отошедшую после оргазма. Но я усилием воли беру себя в руки и несу наверх, а девушка цепляется за меня ногами и льнет всем телом. Такая нежная, красивая, желанная.

Мягко опускаю ее на кровать и отступаю на шаг, чтобы полюбоваться затуманенным от желания взглядом, торчащими розовыми сосками и бесконечными ногами.

Ника закусывает губу и чуть подается вперед, приподнявшись на руках, когда я расстегиваю пуговицу на шортах и тяну их вниз вместе с трусами. Щеки Ники вспыхивают, но она жадно наблюдает за моим приближением, чуть отодвигается назад и разводит ноги в стороны, когда я ставлю одно колено на кровать.

— Просто, вау… — произносит Ника и облизывается, глядя на член. — По-моему, я об этом как-то говорила.

Она не кажется смущенной, хотя румянец говорит об обратном, и мне нравится, как смело она тянется руками к члену и обхватывает его у основания, а потом осторожно ведет вверх.

Из горла доносится рык. Я чуть склоняется, стаскиваю ее мокрые насквозь трусики, опираюсь на руку и нежно скольжу пальцами у Ники между ног, где горячо и влажно. Она уже готова принять меня, выгибается в нетерпении, а движения ладоней на члене увеличивают темп, заставляя сжимать зубы, в попытках сдержаться, но я все равно не спешу.

Нагибаюсь и накрываю ее губы своими, а пальцы в это время скользят у входа. Она такая гладкая и влажная, что сносит крышу. Ее неумелые нежные пальцы поглаживают член и размазывают каплю влаги по головке, заставляя терять остатки контроля.

Медленно ввожу в девушку один палец, начиная движение вперед-назад, а когда чувствую, что Ника готова и ее судорожное дыхание срывается, добавляет второй. Девушка всхлипывает, выгибается дугой и подается ближе, но я не даю насаживаться на свои пальцы и медленно под протестующие вопли убираю.

Отвожу ее руку от члена и укладываю над головой, прижимая к покрывалу. Перехватываю вторую и кладу туда же, практически обездвиживая девушку, осторожно притрагиваюсь к ее влажному входу головкой, и замираю.

— Не тормози, — шипит Ника и начинает елозить бедрами так, что у меня рвет крышу.

— Тихо, кошка, — смеюсь в распахнутые губы. — Не спеши, а то будет больно.

— Насрать, — выдыхает она и снова двигает бедрами вверх, потираясь своими влажными складками о дрожащий от напряжения член.

Придерживаю ее бедро рукой и осторожно подаюсь вперед, пытаясь не позволить Нике творить самодеятельность, но ей мало. Она старается стать ближе и ругается.

— Если ты не сделаешь это сейчас, я тебя убью, правда!

Эта фраза становится спусковым крючком. Тормоза больше не держат, и я медленно и плавно двигаюсь вперед, погружаясь в тугое, жаркое нутро. Она такая офигительно узкая, что кровь начинает стучать в висках. Я чувствую легкое сопротивление и медленно продвигаюсь вперед, через ее тихий всхлип, до пронизывающего удовольствия и чуть глубже. Ника на миг замирает и вцепляется в мои плечи острыми коготками, видимо, пытаясь отомстить за боль, и я останавливаюсь, позволяя почувствовать наполненность и привыкнуть.

— Не тормози, я же просила! — умоляет она. Я медленно выхожу почти целиком, чтобы потом вбиться еще раз чуть смелее, глубже, резче.

— Зашибенно, — выдыхаю, наклоняюсь и нежно целую в губы, не прекращая движений. Ника послушно выгибается подо мной, елозит бедрами и трется клитором, продлевая удовольствие.

Искры в глазах и хрупкое тело в объятиях, которое двигается в унисон, и каждое скользящее движение приближает к разрядке. Ника что-то шепчет в приоткрытые губы, а я поцелуем снимаю слова и ударяюсь снова, до фейерверка перед глазами, до низкого тихого рыка, вместе с которым поджимаются яйца и поясницу простреливает волной удовольствия. В этот же момент, тихо вскрикивает Ника, вцепившись руками мне в плечи; успеваю выйти из нее за секунду до того, как кончу. Горячая белая струя изливается ей на живот.

— Почему ты не трахнул меня раньше? — спрашивает Ника, притягивая меня к себе. В ее глазах туман и желание. Она настолько нереально выглядит после секса — с растрепанными волосами, горящими щеками и зацелованными губами, что желание просыпается снова и хочется без остановки зайти на второй раунд. Но я понимаю, для первого раза это будет слишком.

— Потому, что идиот, — отдышавшись отвечаю на вопрос, повисший в воздухе, и закрываю рот поцелуем. Отголоски наслаждения до сих пор шумят в ушах. Удовольствие настолько сильное, что нет сил ни говорить, ни двигаться. Вырубает буквально в тот же миг. Ника еще возится в объятиях, заикаясь про душ, но тоже засыпает, доверчиво уткнувшись носом мне в шею.

Ника

У меня нет ни разочарования, ни стыда, ни сожалений. Мне хорошо, когда я просыпаюсь в объятиях Марка, и нехотя вылезаю из-под его руки, чтобы пойти в душ. Тело приятно ноет, даже крови почти нет. Так пара капель на простыне, которую нужно отправить в стиралку. Я чувствую себя как после хорошей тренировки, та же вялость в мышцах и полный расслабон в голове. Впрочем, нет, гораздо лучше, чем после тренировки. Даже жаль, что секс не вошел в мою жизнь раньше. А может, и не жаль, потому что раньше — это был бы секс не с Марком.

Единственное, что меня гложет, пока я принимаю душ, это вопрос, почему Марк отталкивал меня раньше, а сейчас вдруг решился? В тот момент, когда я находилась на грани нервного срыва. Чтобы успокоить? Эта мысль отравляет мне настроение, и когда я возвращаюсь в комнату, к Марку, который лениво изучает меня с кровати, задаю вопрос сразу же.

— Ты спал со мной просто, чтобы я перестала истерить. Да?

На его лице удивление. Видимо, это не то, что он хочет услышать на утро после секса. Но Марк все же отвечает, предварительно поманив меня к себе на кровать. Я сначала медлю, но потом сдаюсь и присаживаюсь рядом.

— Нет. — Он качает головой, притягивает меня к себе в объятия и убирает прядь волос с моей щеки. — Совсем не так. Просто… — он закусывает губу, подбирая слова. — Когда с утра позвонил твой отец и сказал о случившемся, я понял, что мир, где солнце, песок и ты — нестабилен. Я и раньше об этом знал. — Он усмехается. — Но почему-то забыл о том, что некоторые вещи — те, которых реально хочется, — нельзя откладывать на завтра. Только после его звонка я понял суть твоих слов про телефоны. Прости, что пока все было хорошо, я не услышал тебя. Вокруг столько дерьма, что глупо отказываться от чего-то хорошего.

— Так я хорошее? — усмехаюсь сквозь слезы.

— Лучшее, — признается парень и добавляет совсем тихо. — И это меня пугает.

От нежности сердце сжимается в груди, но я не успеваю ответить. Звонит папа и говорит, что похороны перенесли на двенадцать, а, значит, нам нужно поспешить, чтобы успеть на церемонию. Ведь нужно еще заскочить домой и переодеться.

Поэтому мы второпях собираемся и выезжаем. А всю дорогу до города молчим. Отчасти потому, что самое важное уже сказано, отчасти из-за неизвестности и страха.

Меня не оставляет мысль о том, что когда мы приедем в город все вернется на круги своя. Я получу Марка в водолазке, который ни словом, ни жестом не покажет, что помнит, как занимался со мной любовью ночью. Впрочем, нужно называть вещи своими именами, как трахал меня ночью. Меня бесит, что я думаю о сексе, вместо того чтобы страдать из-за смерти подруги.

Самые положительные эмоции заглушили горе, а сейчас в машине меня разом накрыло всем. Терзает непонимание, что ждет нас с Марком даже не завтра, а уже сегодня. Как мне вести себя с ним? Как он будет вести себя со мной? Захочет ли повторить или сделает вид, будто секс мне приснился. Тут же наваливаются мысли о Дашке, о необходимости снова переносить этот кошмар под названием «похороны», а потом званый обед. Как-то общаться с друзьями, не врезать Паше, которые явно будет пытаться задеть Марка. Я просто хочу вернуться во вчерашнюю ночь, закутаться в нее, как в покрывало, и остаться навечно в домике у моря, потому что мое сердце осталось там.

Мы молчим, и это молчание очень меня тяготит — сильнее, чем раньше. Понятно, что причина — два сумасшедших наполненных солнцем дня. Домой мы приезжаем впритык. Я даже не успеваю сделать прическу. Просто заплетаю волосы в строгую косу, надеваю черное длинное платье, шпильки и выхожу на улицу, где меня уже ждет Марк. Чужой, в костюме и наглухо закрытой шеей. Я не люблю его таким.

Отец на работе, это и к лучшему. Не уверена, что хочу сейчас хоть какого-то общения. На мне ни грамма макияжа, поэтому на нос цепляю солнечные очки. Они делают образ более утонченным и стильным.

Марк открывает дверь и помогает сесть в машину. Он снова отстраненный и чужой, не мой Марк, который целовал и шептал «охренительная». Черная водолазка, темно-графитовый костюм и безукоризненная вежливость, за которую хочется убить.

И опять тишина, повисшая между нами, как вязкое облако. Я боюсь задать ему вопрос, боюсь спросить о нас просто потому, что для этого слишком мало времени в машине, а на похоронах, наверное, все же стоит думать о покойной, а не о своем разбитом сердце. Пока не поставлены точки над «ё» можно делать вид, будто у нас есть хоть какое-то будущее. Сохранять в душе надежду. И именно надежда помогает мне продержаться несколько следующих тяжелых часов.

Я не хочу сегодня пить, слишком хорошо помню, чем закончился прошлый раз. Поэтому стою в стороне от всех на поминальной службе, цепляюсь за рукав Марка, и это ни у кого не вызывает вопросов. Дина тут тоже с Георгием, и он поддерживает ее под локоть. Паша сам держится поодаль, видимо, папа все же предпринял какие-то меры. Это радует, я сегодня не выдержу еще и скандал. Да и Марк напряжен, как струна. Теперь я его знаю лучше, и есть основания считать, что лимит терпения на Пашу у него почти иссяк. Если парень опять выпендрится, то получит в рожу, и снова придется подключать папино влияние.

В ресторан заезжаем всего на час, и я, в очередной раз, выразив соболезнования, убегаю домой. Душат слезы. Мне сегодня, пожалуй, тяжелее, чем на похоронах Лизы. По многим причинам. Если Лиза нарывалась сама, и где-то на задворках сознания мелькала мысль о том, что рано или поздно ее жизнь может оборваться именно так, то Даша… Даша всегда была неизменно хорошей девочкой, которая имела лишь одну слабость — мужиков, годящихся ей в отцы.

Но и их она выбирала с умом. В ней не было безбашенности Лизы. И ее смерть нельзя списать на случайность. Поэтому сейчас у меня все в душе переворачивается, и по дороге обратно я реву.

У дома нас встречают. Папа ждет на дорожке, и едва я вылезаю из машины, тут же обнимает за плечи, что делает крайне редко, и увлекает в дом, подальше от Марка. Я бросаю на него один мимолетный взгляд. Парень даже не смотрит в мою сторону. Просто стоит и курит у машины. Наверное, это и есть ответ о нашем будущем.

— Пойдем, поешь со мной, — говорит папа.

— Не хочу, мы же только из ресторана, — отмахиваюсь я устало.

— Тогда выпьешь кофе.

Кофе я тоже не хочу, но не спорю, просто киваю и послушно иду в столовую на негнущихся ногах. В голове пустота, в сердце болезненная тяжесть.

— Ник, — говорит папа, когда мы усаживаемся в гостиной с чашками ароматного кофе в руках. — Я хочу тебя попросить — будь очень осторожна. В идеале снова уехать на дачу, но через пару дней.

— Почему через пару? — безжизненно спрашиваю я.

— Потому что все равно придется дать пояснения в полиции. Рассказать, где ты была вечером, когда в последний раз видела Дашу. Но в этот раз я не оставлю тебя одну, будут обязательно адвокаты, возможно, даже смогу вырваться сам и отвезу тебя лично. Я больше не повторю ошибку и не оставлю тебя без защиты. Хорошо, хоть Марк сориентировался и вмешался.

— Это было бы хорошо, — киваю я. — С тобой мне спокойнее. Они тебя боятся.

— Не то, чем стоит гордиться, — усмехается отец. — Но что есть, то есть. А как только все немного устаканится, ты уедешь или на дачу или может быть куда-нибудь подальше. Там решим.

— Куда? — настороженно уточняю я.

— Ну не знаю, на Бали, во Францию. Мало что ли мест?

— Все равно придется вернуться.

— Да, но я надеюсь, к этому времени мудака уже найдут. Верю, мы его найдем. На ментов надежды нет.

— Кто это папа?

— Не знаю. Но подозреваю, он хорошо знает, кто я. Это какой-то «привет» из моего прошлого. Не только моего, конечно. Из нашего общего прошлого.

— Но ты ведь почти не общался ни с папой Лизы, ни с родителями Даши.

— Ник, ну как не общался? Мы все росли вместе, как и вы с девочками мы учились в одной школе, на ноги вставили вместе. Да, друзьями не были, да жизнь развела, как и тебя бы развела с теми, с кем ты сейчас вместе отдыхаешь…

— Уже развела, — вздыхаю я и поднимаюсь. — Голова раскалывается. Пожалуй, пойду к себе. День был длинный и отвратительный. Хочу следующий.

— Иди, конечно, — кивает он. — Я сейчас уеду, не уверен, что вернусь.

— Кто она? — спрашиваю я и вижу, как папа напрягается.

— Не важно.

— Да я так, — отмахиваюсь от него. — Мне неинтересны твои козочки, и я далека от мысли учить тебя жизни. Ты взрослый дядя. Единственное, если ты подаришь мне братика или сестренку пусть это будет твое желание, а не чей-то коварный план. Хорошо?

— Ты говоришь хрень, — папа морщится, а я невольно улыбаюсь от взгляда на его кислую физиономию и целую в щеку. А после иду к себе.

Марк

Дурацкий день. Как после любого опьянения, когда на душе эйфория, неизбежно настигает похмелье. Это закон. И неважно от чего наступает опьянение: от вина или от сладких губ красивой и недоступной девочки. Она вчера таяла в моих руках, была податливая, как пластилин, и кажется, полностью на сто процентов его. А сейчас в ее глазах лед.

Мы обмолвились едва ли парой слов за весь день. Она снова превратилась в ледышку, к которой страшно подойти. В девушку не его круга. И это задевает. Сильнее, чем я собираюсь себе признаваться. Я несколько раз хотел заговорить, но натыкался на полный боли и отчаяния взгляд. Пустой, равнодушный, и не мог выдавить из себя ни слова. Наверное, трахаться у нас получается лучше, чем общаться. Стоит себе в этом признаться.

А у дома Нику забрал Самбурский, и, наверное, можно считать, что день закончен, но я на взводе и поэтому отправляюсь в зал, где до горящих легких бью грушу, пытаясь снять напряжение. Наверное, я провел бы в зале еще больше времени, если бы не позвонила мать. До этого момента, разговора с ней получалось избегать. Хватало мессенжеров, но сегодня видимо звезды сошлись.

Разговаривать не хочется. Мне не нравится быть сыном-неудачником. Не нравится жалость, не нравится вызывать волнение. И не хочется отвечать на вопросы «все ли хорошо?». Нет. Не хорошо и не будет хорошо. Только вот, что можно изменить? И зачем говорить и слушать ложь? Она не поверит, что я доволен, я не скажу, что готов тупо выть на луну от осознания собственной никчемности. И к чему этот разговор? Самбурский платит лучше, чем кто-либо заплатит вояке в отставке. Другие перспективы — это охранное агентство, стоять в «Пятерочке». Или опять же охранять балованную стерву или ее папочку. Других вариантов нет. И все эти варианты херовые. Но нельзя вываливать это на мать. Она не виновата и искренне волнуется, но и врать о том, что все хорошо, жизнь налаживается, еще чуть-чуть и будет свадьба и детишки с кем-нибудь, тоже не хочется. Потому что единственная, о ком я могу думать — это Ника. Мать явно будет спрашивать, есть ли кто на примете. Есть. Дочь Самбурского. Интересно, что мама на это скажет? Я подозреваю: много, и ничего хорошего. Нельзя трахать работу.

Именно эта мысль клокочет в голове, пока я разговариваю и пытается изобразить, что у меня все просто замечательно, а когда убираю трубку от уха, то обнаруживаю себя возле спальни Ники. Вот че за дрянь?!

Долго изучаю дверь, матерюсь, но все же дергаю ручку, смиряясь.

Ника

Вздрагиваю, когда хлопает дверь ванную, и медленно поворачиваюсь, инстинктивно пытаясь прикрыться руками. Хотя, что он там не видел? Мысли о том, что без стука ко мне вломился кто-то другой, у меня даже не возникает.

Марк замирает в дверях. Он полностью одет. Снова эта дурацкая водолазка и рваные джинсы. Парень смотрит на меня с голодной тоской во взгляде.

— Прогонишь… — это даже не вопрос, а утверждение, но я отрицательно мотаю головой и одними губами говорю.

— Нет. Я скучала.

Больше никаких рассуждений. Мимолетная улыбка на губах, и Марк медленно начинается раздеваться, прежде всего освобождаясь от ненавистной водолазки.

Наблюдаю за ним, не таясь, повернувшись вполоборота. Марк уже полностью обнаженный шагает ко мне в душевую кабину, прижимается сзади всем телом, и кладет подбородок мне на плечо. Впервые за этот день я выдыхаю и расслабляюсь. Кажется и он тоже. Тепло его рук и тела обволакивает и дарит чувство покоя и защищенности. И только потом сытой, домашней кошкой начинает разворачиваться желание.

Чувствую бедрами его возбуждение, его тяжелое дыхание у уха и закрываю глаза. Слова не нужны. Нам просто хорошо вместе. Он отбирает у меня из рук мочалку и откидывает ее в угол, выдавливает гель прямо на руки и начинает массирующими движениями наносить его на мою кожу. При этом отступить хотя бы на шаг он не может, мы будто приклеились друг к другу. Впадинка к впадинке. Изгиб к изгибу. Я запрокидываю голову, и теперь мой затылок покоится у него на плече, а Марк медленно и нежно целует меня в шею, проводит языком по влажной коже, пока ладони поглаживают мой живот. Руки легко скользят по скользкому от геля для душа телу. Струи воды падают на нас сверху, стекают по соскам, которые напряглись, и я молюсь, чтобы Марк наконец-то к ним прикоснулся, но он не спешит. Его руки сильные, уверенные, и он неторопливо исследует ими мое тело. Беззвучно, без хриплого волнующего шепота. Мы замерли в тишине, которую не хочется нарушать.

Ладони накрывают мою грудь, и пальцы синхронно сжимают соски, заставляя меня заерзать, ощущая ягодицами напряженный член. Я закусываю губы и закидываю руки вверх, чтобы обнять Марка за шею, изогнуться и попытаться поймать губами губы, хотя это очень неудобно делать в такой позе.

У него потрясающие губы: уверенные, грубые дерзкие. Их прикосновения заставляют чувствовать себя оголенным нервом. Соски отзываются даже на нежнейшие прикосновения, а между ног разгорается пожар. Я нетерпеливо ерзаю, когда Марк медленно ведет ладонью вниз, очерчивает указательным пальцем лунку пупка и опускается к влажным, уже набухшим складкам.

Я принимаю его пальцы с тихим вздохом губы в губы, чувствую, как он раздвигает мои складочки, ноги подкашиваются от прострелившего желания. Получается устоять лишь потому, что цепляюсь за шею Марка и буквально вишу на нем, пока он скользит вверх-вниз по моей промежности, размазывая мои соки, воду и гель для душа. Его пальцы двигаются легко и лишь немного нажимают на клитор. Марк заставляет меня развести бедра чуть шире, и проникает вглубь указательным пальцем, а я всхлипываю. Большой палец в это время мягко и по кругу массирует набухший клитор. Мне так хорошо, что я почти отключаюсь от влажных неторопливых движений. Он снова, в который раз, трахает меня пальцами, и я, в который раз, готова кончить только от этого. Его пальцы — мой фетиш. Я начинаю дышать сильнее, перед закрытыми глазами мелькают разноцветные круги, а Марк чуть отстраняется и легонько толкает меня грудью на кафельную плитку. Я послушно прислоняюсь к ней, чуть выгибаясь в спине, выпячивая задницу, плавно повожу бедрами и слышу сзади хриплый выдох через зубы, когда Марк приближается и упирается рукой в стену у меня над головой. Он наклоняется к моему уху и тихо шепчет.

— Я сейчас возьму тебя Ника. Это не будет так нежно, как вчера. У меня такой стояк, что просто сносит крышу, — это первые слова между нами, и от них я буквально кончаю.

Одной рукой парень упирается в стену, а другой скользит по животу, опускается к моим влажным складкам и начинает медленно поглаживать клитор, когда сам входит в меня сзади, резко и сразу на полную длину. Я снова чувствую его внутри себя так глубоко, что захватывает дух. Он хрипло выдыхает мне в ухо и выходит, чтобы снова вбиться с порочным чмокающим звуком.

Я полностью покоряюсь его движениям, глубоким, ритмичным; он входит в меня до самого основания, и я чувствую шлепки мошонки по своим ягодицам. Марк ускоряет темп и уже почти не выходит из меня, вколачиваясь глубже и массируя большим пальцем мой набухший пульсирующий клитор.

— Еще, — молю я, едва он немного отстраняется, и тут же выпускаю долгий стон, когда он снова вбивается в меня сильнее и сильнее.

Я уже не соображаю, что происходит. Только его движения во мне, резкие и нефига не нежные. Он входит в меня еще глубже, я уже почти кричу в голос потому, что перед глазами звезды, а удовольствие, зарождающееся где-то между нами, теплой волной поднимается выше; меня накрывает невероятно сильный оргазм, как удар током, отголоски которого я буду чувствовать еще долго. Я готова стечь прямо по кафелю, и удерживает меня лишь Марк. Он еще раз судорожно толкается в меня бедрами и резко выходит, чтобы кончить с глухим рыком мне на ягодицы.

Мы еще долго стоим под теплыми струями воды. Я поворачиваюсь и утыкаюсь лбом ему в лоб. Слова не нужны, точнее нужны, но не сегодня. Сегодня хочется просто быть рядом еще одну ночь. Впрочем, на ночь я, конечно, раскатала губу. Марк относит меня на кровать, целует и отступает.

— Не останешься? — тихо спрашиваю я в темноту.

— И ты даже знаешь почему, — отвечает он и оставляет меня одну наедине с мыслями и переживаниями. Нужно что-то делать. С нами, иначе я так не смогу. Нельзя зависнуть между отношениями. Или можно? Скрываться в темноте. Украдкой целоваться и быть при этом счастливыми?

А потом, когда папа найдет виновных? Если отправит меня в теплые края? Неделя расставания убьет «нас» или укрепит желание быть вместе? И что в нашем случае означает «быть вместе»? Я так и не нашла ответа, провалившись в беспокойный сон.