Глава 16. Самый темный час — перед рассветом

Ника

Когда папа сообщает о смерти Дины, я не чувствую ничего. Уже ничего. Лишь отстраненно думаю о двух вещах. Первое — так вот почему она больше не звонит, и второе — Георгий не худший вариант на должность телохранителя. Уж точно лучше, чем Андрей, который ведет себя безукоризненно, но смотрит так… так… как смотрел Марк, короче. Только вот чувства этот взгляд рождает совсем другие. Мне не нравится жадность в его глазах. И, хотя я доверяю Андрею, его небезразличие утомляет, а еще напоминает о том времени, когда рядом со мной был Марк.

На похороны я собираюсь на автомате. Черное платье, очки, туфли на металлической шпильке. Такими убивать можно. Меня даже не трясет, я прекрасно знаю, как все будет. Все, вплоть до меню поминального обеда. Слез нет. Просто я все выплакала, зато есть нехорошее чувство — я следующая. И глупая злость на Марка и себя. Он бы защитил. А вот Георгий? Дину не смог.

Он говорит, что Дина отправила его спать и сама сбежала из дома, к парню. Вполне в ее стиле. Я сбегать не буду. Только вот что-то подсказывает, мне это не поможет.

Георгий ведет машину уверенно и плавно, почти как Марк. Если закрыть глаза, можно представить, что за рулем он. А заодно и слезы появятся, ведь слезы уместны на похоронах. Родители Дины не виноваты, что их дочь — третья моя подруга за две недели. Третья! Я не могу больше рыдать, вместо сердца ледышка.

Когда мы выходим из машины, Георгий напоминает.

— Вероника Валерьевна, телефон лучше выключить.

Я киваю, вырубаю одной кнопкой и передаю охраннику. У меня в руках только платок, даже сумочку оставляю в машине. Георгий кивает и прячет телефон во внутренний карман пиджака, а потом подает мне локоть, чтобы я могла опереться по дороге к церкви.

Я думаю обо всем сразу. О себе, о жизни, о Марке. Эти мысли не покидают ни во время отпевания в церкви, ни на кладбище, на котором я в последнее время появляюсь очень уж часто.

А когда сажусь обратно в свою машину и скрываюсь за тонированными стеклами, внезапно понимаю — я его простила. Простила Марка за желание сделать мне назло, а Дину за то, что привыкла брать от жизни все. Не так уж она и не права. Иногда эта самая жизнь слишком быстро заканчивается. Решение позвонить рождается спонтанно. Я понимаю, что он нужен мне. Вот прямо сейчас я хочу, чтобы сегодня вечером он появился на пороге моей комнаты и обнял, не давая улететь в бездну отчаяния. И наплевать на всех. На друзей, на папу, разницу между нами. Находясь на краю, я могу думать только о нем. Несмотря ни на что, ему единственному я доверяю. Хлопаю по сидению, ищу телефон и вспоминаю, что отдала его охраннику.

— Гриш, телефон передайте, пожалуйста, — прошу я, но в ответ слышу лишь тишину. — Что такое? — спрашиваю я и в зеркале заднего вида вижу холодные, прозрачные глаза. Я никогда не видела у него такого взгляда — расчетливого, жестокого.

Смотрю за окно и понимаю, что мы едем куда угодно, но не в ресторан.

— Что это значит? — дрожащим голосом уточняю я. — Куда мы едем?

— К морю, — наконец отзывается он. — Ты ведь любишь море, Вероника? Твоя мать любила.

— Откуда вы знаете мою мать?

Георгий молчит, а меня накрывает паника. Я в машине, телефона нет, и совсем непонятно, что будет дальше. Точнее, я просто боюсь признаться в том, о чем догадываюсь.

— Телефон верните, пожалуйста… — прошу я дрожащим, жалким голосом.

— Он тебе больше не понадобится, — отвечает Георгий, и дает по газам.

Я понимаю, что нужно что-то делать. Не знаю «что», но и сидеть просто так, смирившись с неизбежным, нельзя. В голове туман и страх, я истерично дергаю ручки двери, пытаясь выйти на ходу и наплевать, что «крузак» несется на предельной скорости, но не могу. Все замки заблокированы.

— Не дергайся, Вероника, скоро все закончится. Не стоит так паниковать. Почему вы все всегда паникуете? Некоторые вещи нельзя изменить. С ними можно только смириться.

— Нет! — всхлипываю я. — Я не хочу, чтобы все закончилось! Не хочу, отпусти, пожалуйста! Что тебе надо? Деньги? У моего отца есть деньги, он даст тебе столько, сколько захочешь!

— У вас у всех были деньги. Но согласись, перед лицом смерти они совсем неважны.

Марк

У паранойи есть свои плюсы, в этом я убеждаюсь, когда запрыгиваю на заднее сидение внедорожника. Найти Нику не проблема, потому что «крузак» оснащен новой противоугонной системой и его передвижения отображаются на спутнике. Сейчас он едет с кладбища, но совсем не в сторону ресторана, а за город. К морю.

Самбурский вызвал ментов, позвонил старым друзьям-военным, но времени нет, поэтому внедорожник со мной и двумя охранниками срывается из двора, даже не пытаясь дождаться помощи.

Андрей гонит, как сумасшедший, но мне кажется, что машина просто ползет едва-едва. Расстояние между точкой на экране телефона, которая означает машину Ники, и нами почти не сокращается. Хочется выгнать к чертям Андрея из-за руля. Наверное, нужно было ехать на своем мотоцикле. Так бы вышло быстрее. Но сейчас единственное, что я могу делать — это сидеть и молиться, чтобы с Никой все было хорошо, верить, что мы успеем.

На каменистый берег моря внедорожник влетает почти сразу за «крузаком». Георгий вытаскивает Нику к прибою, когда распахиваются двери другого автомобиля, по направлению к маньяку несутся Андрей и Николай со стволами, а следом за ними Самбурский и я.

Ника умная девочка, она вырывается. Испуганная, потерянная, но все равно не сдается. У Георгия только нож, но ему и не нужно больше. Я прекрасно понимаю, он успеет чиркнуть по горлу девушки прежде, чем кто-то среагирует и выпустит пулю. Это понимает и Самбурский.

Он орет.

— Не стрелять, придурки.

Захожу чуть со стороны. Я собран, напряжен и готов к прыжку. Слишком далеко. Очень далеко. Отсюда невозможно что-то сделать, как-то ей помочь.

Георгий смотрит на Самбурского и вооруженных охранников, а вот Ника не сводит взгляда с меня. В ее глазах надежда, делаю еще несколько осторожных шагов в сторону девушки, пользуясь тем, что Георгий смотрит немного вправо, туда, где большая опасность. В глазах Ники безумная надежда, и я жалею, что не могу проникнуть ей под кожу, в голову, в разум и внушить, что сейчас только она способна себя спасти. Она рядом с Георгием, может ударить локтем, может припечатать ногу своей нереальной шпилькой. И это даст шанс. Всем даст шанс, но она, вероятнее всего, растеряна. Глупо ждать от нее решительных действий — это просто юная светлая девочка, которой угрожает мужик с ножом. И это они должны ее спасти. Я, который бросил ее тогда, когда ей угрожала опасность, ее отец. Его идиоты-охранники, у которых есть пушки, но нет мозгов.

Пытаюсь говорить с ней глазами, пока удерживающий Георгий орет.

— Пошли все отсюда, иначе я ее убью.

Будто, если они уйдут, он сделает что-то другое. Уходить никто не спешит.

— Гриш, отпусти, — просит Самбурский. — Ну, хочешь, я на колени перед тобой встану. Хочешь? Хочешь, фирму на тебя перепишу, будешь жить припеваючи где-нибудь на Ибице, я все устрою. Отпусти ее, она ни в чем не виновата.

— А Света была виновата? — орет тот, а я наблюдаю за его руками. Та, которая сжимает нож, дрожит, другая, которой он держит Нику, тоже заметно ослабела. Георгий слишком увечен перепалкой с Самбурским. Воспоминания выбивают его из колеи, делают слабее. Самбурский — молодец мужик — прекрасно это понимает и продолжает его забалтывать. А я снова смотрю на Нику. В ее глазах немой вопрос, и тогда я весь подбираюсь и закрываю на миг глаза, молясь, чтобы она правильно поняла сигнал. Ника умная, она реагирует молниеносно и всаживает каблук в ботинок Георгию, выворачивается и кидается ко мне. Я готов и одним прыжком бросаюсь навстречу, ловлю ее в объятия. Громыхает выстрел — то ли Андрей, то ли Николай… Краем глаза замечаю, что, прежде чем упасть, Георгий метнул нож. Единственное, что успеваю сделать, тесно прижать Нику к себе и развернуться вместе с ней в прыжке, закрывая девушку собой, подставляя спину под холодное лезвие. Нож глубоко входит куда-то под ребра. Боль сбивает с ног, и я заваливаюсь вперед на Нику, которая не может меня удержать; мы вместе падаем на берег. Пытаюсь смягчить удар руками, но они подгибаются и слабеют, а я безвольно впечатываю в камни хрупкое тело девушки.

За спиной крики, визг шин, мат. Торопливые шаги по гравию и вопли.

— Ника! — кричит Самбурский, но он пока далеко. Этот миг, возможно последний, принадлежит только им двоим.

— Марк… — испуганно шепчет Ника, взглянув на парня огромными испуганными глазами. — Марк!

Кровь выступает на губах, а сознание путается, но я улыбаюсь и шепчу.

— Ты же знаешь, как я люблю, когда ты подо мной…

— Марк! — вопит Ника, обнимая лицо руками, а капли крови падают ей на губы. — Посмотри на меня!

Но я не могу. Уже нет. Наверное, надо с нее слезть, но и это не получается, сознание медленно уплывает, пока не меркнет окончательно.

Уже не чувствую, как аккуратно, стараясь не потревожить, из-под него выбирается Ника. Как она орет, чтобы не смели его трогать, и сидит на коленях рядом до приезда «Скорой». Самбурский обнимает ее за плечи и что-то шепчет на ухо, уговаривает уехать и провериться самой, Но Ника отказывается и сдается только, когда меня грузят в машину «Скорой», а ее не пускают.

— Поехали домой, — просит Самбурский. — Пожалуйста. Сейчас ты ничем ему не поможешь.

Марк

Голова болит. Точнее болит все, особенно ребра, куда попал нож, но головная боль особенно выматывает. Она и слабость. Сегодня меня перевели из интенсивной терапии в обычную палату. Ну как обычную? Палату, которую оплатил Самбурский. Одиночную, с вежливыми медсестрами, которые так и норовят залезть ко мне под одеяло. Будто мне есть дело до их коротких халатиков и расстегнутых верхних пуговиц. Раньше, может быть. А сейчас в голове одна Ника, которую все же удалось собой прикрыть. Я надеюсь, что девушка не пострадала. Не должна была.

С сегодняшнего дня пускают посетителей, и с утра уже у моей кровати рыдала мать. Говорила, что хотел приехать брат, но ему не так-то просто вырваться, я это прекрасно знаю, поэтому и в мыслях нет обижаться. А больше я никого не жду. Поэтому когда открывается дверь, дергаеюсь от неожиданности. «Ника», — мелькает в воспаленном сознании. Но это не она. Самбурский.

— Смотри-ка, очнулся, спящая красавица, — довольно говорит он и по-хозяйски опускается на свободный стул. — Я пришел тебя поблагодарить.

— Не стоит.

— Ты рисковал ради нее жизнью.

— Это единственное, что я умею действительно хорошо. Рисковать своей жизнью, чтобы спасти других. Не самое ценное качество.

— Ну как сказать… — задумчиво произносит Самбурский, вздыхает и добавляет. — Но сегодня мы не будем с тобой о работе. Ты слаб, восстанавливайся.

— А о чем будем? — напрягаюсь я, но Самбурский удивляет.

— Я посчитал, тебе интересно узнать всю историю от начала и до конца.

— Про Георгия?

— Именно про него. Но если не хочешь, то сделаем вид, что я просто пришел сказать «спасибо», и поверь, я выражу его не только вербально. Ты получишь всю сумму, указанную в контракте, со всеми форс-мажорами. Неважно, что мы его разорвали, ты вернулся и именно ты ее спас.

— Не стоит.

— Не отказывайся никогда от денег, особенно, если честно их заслужил. А сейчас слушай и не раздражай меня упрямством.

Откидываюсь на подушки и прикрываю глаза, делая вид, будто устал, но превозмогая слабость, готов слушать. На самом же деле, меня волнует всего один вопрос.

— Как дела у Ники?

— У нее все хорошо, — сухо отзывается Самбурский, явно не желая продолжать тему.

— Она не пострадала?

— Нет. Ну так что, слушать будешь? — в голосе Самбурского раздражение, и я киваю, потому что и правда интересно.

— Ты оказался полностью прав. Ты единственный, кто его раскусил. Может, мы были не очень внимательными к мелочам, а его досье такое, что не прикопаешься. Может, он действительно так умен. Я сам его почти не знал. Ну учились в параллельных классах. Да, бизнес начали мутить в одно время, он прогорел и пропал, а я выплыл и пошел дальше, как дальше пошел Леньков, как пошел дальше Ширшов — Дашки отец. А Гриша… Гриша стерся из памяти. Про него и не вспоминали.

— Только ведь он не прогорел… он попал в аварию.

— Да никто не знает, что произошло, — отмахивается Валерий Иванович. — Он набрал долгов — это факт; он сел за руль после водки — это тоже факт. А что было еще, я не знаю. Я ему не помогал тогда разбиться, если ты об этом. Линьков — мог. Он старше меня лет на пять, у меня тогда у самого были, прости, хрен да кеды, а у Ленькова было больше, но сейчас никто не скажет, как там все на самом деле. Тогда, двадцать пять лет назад, в машине находилась его невеста. Девушка погибла, он чуть умом не тронулся. Учиться бросил и загремел в армию. Она-то его и спасла, он держался, грел в душе планы мести, но нормально отслужил. Так и не женился, вышел на военную пенсию, и вот тут начались проблемы. Ребята копнули — за ним целый шлейф из убийств девчонок. Может быть, он и в армии убивал себе тихонько, но не поймали его ни разу, и следов нет, а вот после…. Работал в Волгограде полгода — три убийства. Потом исчез на год и появился уже с другой внешностью, еще один город — еще три, и тогда он понял, что не сможет эту жажду удержать до тех пор, пока не отомстит обидчикам. Ну и приехал сюда. Устроился телохранителем к Дине и начал убивать. Дочка Ленькова была первой. Может случайно, может — нет. Ему казалось, что рано или поздно получится заглушить эту жажду убийства.

— Но если его невеста погибла, почему он стремился убить девушек? Ну нелогично же. Да еще так с изыском. Нож и роза.

— А вот это ты спроси у его психиатра. Говорят, толковый мужик.

— Что будет с ним?

— С психиатром-то?

— Что будет с Георгием?

— Его будут судить, если доживет до суда-то, — флегматично отзывается Самбурский. — Возраст у него не молодой, а условия жизни в тюрьме не сахарные, вся хронь обостряется, он ранен. Жалко, Андрюха — стрелок херовый, с нескольких метров задел по касательной. Вот ты бы не промазал, — с тоской говорит Самбурский, а я киваю. Точно бы не промазал, там вообще непонятно, как можно промахнуться. Но Самбурский продолжает. — Добивать его, конечно, не стали. Ребята у меня молодые в охране, трепетные, а потом менты приехали, ты тут кровью истекал. Короче, не до этого. Но… Гриша, он, ведь уважаемых людей обидел, они не забудут.

— То есть уберут его все-таки?

— Осуждаешь?

— Да почему? — Я пожимаю плечами и тут же морщусь. — Он не должен выйти на свободу никогда, иначе обязательно постарается закончить начатое.

— Вот и я о том, — крякает Самбурский. — Вот и я.

Прикрываю глаза и слушаю шаги Самбурского. У дверей тот замирает и говорит.

— Я отослал Нику в Париж на неделю. Почти силой. Она рвалась к тебе, я соврал про реанимацию и про то, что к тебе не пускают. Обещал держать в курсе и обещал, что ты не сдохнешь. Она поверила. Моя дочь до сих пор считает, что я — господь бог и способен решить, кому жить на этом свете, а кому умирать.

— Спасибо, — Сглатываю, но понимаю, что благодарность искренняя. Я не хотел бы, чтобы Ника была с ним из жалости, или из-за чувства долга.

— За что? — удивляется Самбурский.

— За то, что уговорили уехать и за то, что не пустили ко мне.

— Я не знаю, что происходит между вами с Никой, но я не хочу видеть тебя рядом с ней. Прости за откровенность.

— Знакомые чувства, — слабо усмехаюсь я и снова смотрю на Валерия Ивановича. — А самое главное, такие близкие. Я тоже не хочу видеть вас рядом с матерью.

Самбурский, кажется, даже немного бледнеет.

— А что вы думали, это такая тайна и я полный дебил и не догадаюсь? Так что мы с вами в очень похожей ситуации. Только вот я не приближусь больше к Нике. Я действительно исчезну и не буду с ней встречаться, потому что так правильно. Потому что не могу дать ей ничего. Ей будет лучше. А вот вы сделаете так же?

— А я могу дать, — отвечает Самбурский. — И ко всему прочему, хочу.

— Деньги? — хмыкаю я.

— И их тоже. Но они не главное.

— А почему же вы против меня, раз деньги не главное?

— Потому что Ника слишком много из-за тебя плачет. Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать плакала из-за меня?

Вопрос риторический. Не видел. Она наоборот, будто светится изнутри. Самбурскому ответ не нужен, он разворачивается и направляется к выходу. К чертям все. Я в любом случае, все решил. Безусловно, деньги не главное, если про них не нужно думать нон-стопом каждый день. Вряд ли Ника хочет именно этого.

— Валерий Иванович, — тихо зову я, когда Самбурский практически закрывает дверь.

— Ну что?

— Ремонт.

— Что ремонт?

— Я не успел доделать матери ремонт и теперь не знаю, когда закончу. Пошлите, что ли Андрея с Колей, все равно ни на что другое не годятся. А так, может, хоть обои не крест-накрест наклеят и мебель на место поставят.

— Уже.

— Что уже?

— Уже с ремонтом все решил.

— Спасибо.

— Да не благодари, не для тебя ж. Она и сама способна сказать «спасибо».

Через два дня Самбурский звонит и предлагает работу в его фирме. Это выглядит, как попытка наладить отношения. Типа если моя дочь к тебе все же вернется, то пусть ей хотя бы будет, что жрать. Хороший оклад, несложные обязанности. Ответственность большая, но она скорее моральная. Я отказываюсь. Хочу просто поставить точку. Я не буду искать Нику, как и она меня, когда вернется из своей Франции и, как следует, обдумает случившееся. Зависеть от кого-то сложно и я не хочу вступать на этот скользкий путь. Самбурский матерится, а на следующий день прямо перед выпиской в больницу заглядывает Андрей, который просто передает визитку. Сначала хочу ее выкинуть, но потом, подумав, все же сую в карман, понимая, что не буду ее использовать.

Ника

Я прилетаю из Парижа ночью, врываюсь домой и, едва переодевшись, мчусь в больницу. У приемного покоя я уже в восемь утра, даже чуть раньше. Знаю, что в такое время в палату не пускают. Часы посещения начинаются позже, но готова заплатить, сколько угодно, лишь бы увидеть его.

Я не знаю, как у отца это получилось. Как он убедил меня в том, что я могу, даже более того, должна уехать, чтобы восстановиться. Я опомниться не успела, как оказалась в салоне самолета, еще не в силах переварить случившееся и летела в спа-отель, где мне должны были помочь прийти в себя. Почему ни отец, ни эти врачи, никто не понимал, чтобы прийти в себя мне нужно одно — Марк. Знать, что с ним все хорошо. Знать, что он жив и все еще хочет меня. Я ему написала тысячу смс, пыталась дозвониться, но так и не смогла.

— Ну, милая, — гоаорит папа по телефону. — В реанимации ты лежишь голый под простынкой, чтобы, при случае, было удобнее ехать в морг. Там не до телефонов и соцсетей. Переведут в обычную палату, и все будет хорошо.

Я ему верила, верила даже по дороге в больницу. Поэтому, когда в приемном покое перепроверяют списки больных несколько раз и говорят: «А он еще вчера выписался», — пол уходит у меня из-под ног.

Выписался — это, конечно, не умер, но блин! Почему мне врали?! Почему врал папа, почему не брал трубку Марк? Да что с ними такое?!

Я настолько зла, что гоню, как сумасшедшая. Я готова разнести все к чертям. Знаю, что папы дома нет, поэтому еду к нему в офис. Устраиваю безобразный скандал в приемной и врываюсь прямо посередине совещания. Такого я себе никогда не позволяла, но и он перешел все границы.

— Ника…. — удивляется он. — Я думал, ты спишь?

— Дай. Его. Адрес! — чеканю я, наплевав на десяток солидных мужиков, которые смотрят на меня ошалело.

— Я освобожусь через полчаса, мы выпьем кофе и поговорим. Хорошо? — папа пытается перевести разговор в цивилизованное русло и сделать вид, будто все идет по плану. Но я уже завелась, и остановить меня может только еще один Георгий с ножом. И то, не факт.

— Нет. Я не хочу говорить! Дай мне адрес или я разнесу тут все к чертям!

— Дам. Полчаса. Хорошо? Дай мне полчаса.

— У тебя была неделя! — выплевываю я, но послушно выхожу в приемную, где плюхаюсь на диван и закрываю лицо руками. На миг становится страшно, что Марк совсем от меня сбежал и найти его не выйдет, но потом я успокаиваю себя. Как бы он хорошо не прятался, после моей истерики папа мне найдет все, что угодно. Даже если найти нереально.

Папа в кои-то веки пунктуален, он выходит ровно через полчаса и манит за собой в кабинет. Понимает, что скандалить со мной на глазах у всех сотрудников чревато.

— Зачем ты мне врал?! — возмущаюсь я.

— Чтобы ты успокоилась и пришла в себя, — спокойно и, кажется, не испытывая угрызений совести, отвечает он.

— Не понимаю.

— Он тебя спас, эмоции, адреналин. Понятно, что ты хотела выразить благодарность…

— Хрень! — припечатываю я. — Он мне нужен, дай мне его адрес. И совершенно неважно спас он меня или нет. Я пока ехала в этой долбанной машине с похорон Дины, когда еще не подозревала ничего, хотела звонить ему. Потому что мне без него плохо! Но не успела, телефон был уже у этого…

— Ник… — папа сглатывает, видимо вспоминает произошедшее и начинает мучиться угрызениями совести. Нечасто такое с ним бывает, но мне не жалко. Он поступает, как последняя скотина.

— Что ты мне хочешь сказать? То, что он мне неровня? — кричу я, наплевав на то, что нас могут слышать. — То, что не сможет меня обеспечить?

— Мне насрать, — отзывается Самбурский. — Я что вас не прокормлю, что ли? Деньги есть, работы вагон. Кто мешает-то? Посильный вклад в работу предприятия и все. Это неважно.

— Что?

— Мне насрать, сможет Марк тебя обеспечить или нет, лишь бы любил.

— Не понимаю…

— Ник, ему не насрать, — признается Самбурский. — Это он просил не пускать тебя и не говорить…. Точнее, я действительно считал, что тебе лучше уехать и прийти в себя, пока его тут латают. За это время ты подумаешь, что к чему. Он тоже…

— И получается… — Злость вспыхивает с новой силой, но уже не на отца. — Я надумала приехать, я помнила о нем каждый миг, а он вырубил телефон и попросил тебя мне врать?

Папа неопределенно дергает плечом.

— Да вы охренели оба, — потрясенно отзываюсь я. — Дай мне его адрес.

— Ник…

— Дай! — упираюсь я. — Мне наплевать, что он там себе возомнил. Мне все равно на тараканов в его башке…

— Это сейчас. Ему сложно будет жить и понимать, что содержит тебя не он.

— Папа, взгляни на меня, ты мне всегда что говорил?

Сначала он смотрит на меня недоуменно, а потом кивает и послушно повторяет слова из детства. Мне сейчас важно их услышать и хотя бы немного в них поверить, иначе я просто рассыплюсь на кусочки, которые будет невозможно собрать воедино.

— Ты достанешь мертвого, Ника и всегда добиваешься своего, так или иначе.

— Вот именно, папа. Не забывай это. Дай его адрес, а уж дальше я как-нибудь разберусь сама. Я переезжаю к Марку.

— Тебе там не понравится.

— Он живет с мамой?

— Нет, — отец морщится.

— Значит, понравится.

— А если он тебя прогонит?

— Ты сам себе веришь? — фыркаю я, а когда он качает головой и пишет на листочке адрес, я триумфально улыбаюсь и ухожу.