Глава 14

Утром меня никто не разбудил. Радио я не слышал, будильника тоже. И только когда приехали врачи из кремлевской больницы, Валентина Ивановна растолкала меня. Я, толком не проснувшись, подставил спину и просто переждал осмотр. Врач был незнакомый, а медсестра — та самая женщина-колобок — умело и быстро сделала перевязку. Морщился, слушая ее сюсюканье и обрадовался, когда они собрались уходить. От ее «бинтиков-ваточек-раночек» уши уже сворачивались в трубочки.

— Может, чаю попьете? — предложила Валентина Ивановна.

— Нет-нет, спасибо! — отказался врач. — Мы торопимся.

На круглом лице медсестры появилась разочарованная гримаса. Она бы точно не отказалась. Теща метнулась на кухню и вышла с большим пакетом пирогов. Всучила, несмотря на протесты доктора.

— В дороге поешьте, пироги отличные, нигде таких больше нет!

— Ой, спасибо! — кругленькая медсестра сразу сунула руку в пакет, достала пирожок и надкусила. — М-ммм… Вкуснотища!

Врач ухватил ее за рукав и буквально утянул за двери.

— Смотри, какая ты у нас важная птица, — проворчала теща, закрывая за ними двери. — К тебе врачи на дом ездят, а ножками до поликлиники сходить не судьба.

— Валентина Ивановна, а любимому зятю пирожков предложите?

— Яду бы тебе предложить, да жаль, нет его в свободной продаже, — Валентина Ивановна поджала губы и гордо удалилась в зал. С счастью, мысли ее были не столь злобные, как слова. Так что опасаться покушений со стороны тещи мне не приходилось. Я лишь покачал головой и усмехнулся, когда она со стуком захлопнула двери. Включила телевизор и сделала громкость на полную.

— Господа, я вас жду послезавтра ко мне. Откушать. Я надеюсь, вы не откажетесь поставить подписи под моим завещанием? — послышалось из-за двери.

Телеспектакль, кажется, Островский, «Лес». Кстати, довольно неплохой, в постановке Малого театра. Режиссер великий Ильинский. Я его смотрел в двадцать пятом году в интернете. Не знаю, что уж меня торкнуло, я вообще-то не театрал, но увлекся и досмотрел до конца. Однако, сейчас я бы тоже не отказался «откушать».

Кофеварка, к счастью, стояла в шкафу. Не хотелось бы собачиться с тещей, убери она снова кофемолку и турку в свои тайные закрома. Сварил кофе, налил чашку и, наслаждаясь ароматом, сделал первый глоток. После второй чашки почувствовал, что окончательно проснулся. Поставил на плиту чугунную сковороду, нарезал сало, лук, быстро поджарил. Разбил сверху три яйца и, поставив сковородку на железную подставку, приступил к завтраку. Почему-то яичница на сале получается особенно вкусной, когда ешь прямо со сковородки.

Зазвонил телефон. С работы? Надеюсь, что да! Я еще неделю буду на больничном, хотя, положа руку на сердце, я бы сбежал на службу уже сейчас. Не представляю, как вынесу неделю один на один с тещей.

— Полковник Медведев слушает, — бодро произнес я, надеясь услышать в трубке голос Рябенко.

— Володечка, сынок! Радость-то какая! — прозвучал в трубке голос матери Медведева, Евдокии Федоровны. — Зоя родила!

— Опять мальчика? — со смехом спросил я. Получается, в четвертый раз стал дядей.

— Девочку, Володя, девочку!!! — прямо-таки закричала в трубку Евдокия Федоровна.

— Как назвали? — задал дежурный вопрос.

— Не помню… — растерялась Евдокия Федоровна. — Имя какое-то не наше, иностранное, трудное. Меня соседки спрашивают, мол, Евдокия, как внучку-то назвали, а я вспомнить не могу. Стыдоба-то какая!

— Анжеликой назвали! — вмешался в разговор Тимофей Федорович, который забрал у жены трубку. — Ликой будем звать, нормальное имя, а мать все никак не запомнит. Хотели сначала Аленкой, но Вася вот такое имя дочери выбрал. А у тебя как с работой, сын? Сможешь вырваться?

— Пока не знаю, обещать не буду. Но скорее все-таки «нет», чем «да».

— Понимаю, служба… — глубоко вздохнув, протянул отец.

— Передавайте мои поздравления Ваське и Зое! Сами-то как?

— Да нормально. Я печку топлю, мать блины печет. Что с нами сделается? На пенсии-то делов не так и много. Телевизор вон смотрим. Ну, бывай, сын! Внучек за меня поцелуй, супруге и сватье поклон передавай.

— Ну что там⁈ Что⁈ — за моей спиной стояла, ожидая новостей, Валентина Ивановна.

Я и не заметил, как она вышла из зала. Вот ведь любопытная женщина. И слух у нее что надо — даже при орущем телевизоре услышала звонок.

— Племянница у меня родилась, — сообщил ей. — Родители вам привет передают.

— Им тоже, — ответила теща и добавила:

— Вот и вещи детские теперь пригодятся. А ты все ругался, что квартира захламлена. А я все, что девочки носили, сохранила. Надо собрать и отвезти.

Всю следующую неделю квартира напоминала мне секонд-хенд в день нового завоза. Теща и жена доставали из стенки, с антресолей, из кладовки мешки и баулы, сумки и свертки. Казалось, они никогда не кончатся! Девочки принимали во всем этом мероприятии самое активное участие — примеряли мамины платья, бабушкины юбки, рассматривали свои старые вещи.

— Лена, смотри, какая маленькая кофточка! Она дедушкиному Дружку как раз будет. Давай скажем, чтоб надели на него, он тогда мерзнуть не будет!

— Таня, ты вообще глупая что ли? — Лена покрутила пальцем у виска, — Ну зачем Дружку шерстяная кофта, если он сам шерстяной, от природы?

Я рассмеялся, сгреб девчонок и вынес из зала. Мы оделись и следующие полчаса играли во дворе в снежки. Я уже и забыл, какая это радость: вот так, не думая о проблемах, просто сгребать снег ладонями, сминать из него кругляши и бросать в противников, стараясь увернуться от встречных атак. Потом все вместе дружно лепили снеговика. Он получился у нас немного кривобоким, но девочки решили, что красивее не бывает.

Из подъезда вышла Светлана с шапкой и шарфом. Она дала Леночке морковку, я поднял дочку и она воткнула ее в центр снежной головы. Глаза сделали из черных камешков. Линию улыбающегося рта выложили из ягод рябины, которые сорвали тут же, во дворе. Потом водрузили на голову снеговика старую шапку-ушанку и обмотали ему шею шарфом.

— Мама! Он у нас как на открытке получился! — радостно воскликнула Таня. — Жалко, весной растает.

— А мы его в холодильник поставим, он у нас там жить будет! — тут же нашла выход Леночка.

Мы со Светланой присели на качели, и улыбаясь, наблюдали за дочками.

— Представляешь, я даже не знала, что мама не выбросила вещи, которые мы когда-то носили. Она с ними просто физически не может расстаться. Говорит, что сама даже мечтать не могла о такой одежде, все детство в старых платьях пробегала. А в войну вообще не до красоты было. Так жалко ее…

— Детство всегда накладывает отпечаток на человека. Собственно, вся судьба закладывается еще в детстве, — ответил я общей фразой. Я понимал мотивы тещи, но не мог оправдать ее скопидомство.

— Хорошо, что наши девочки будут жить в счастливой стране, без войны, без всех этих ужасов, — она положила мне голову на плечо и мечтательно произнесла:

— Мне иногда хочется жить где-нибудь, где тепло. Лучше у моря. А потом подумаю: как же зимой без санок, без лыж, и вот без этого, — она указала рукой в сторону девочек, которые с визгом валялись в снегу, делая «ангелочков».

— Ты права, интересней, когда есть разнообразие, — согласился я с женой. — Но давай уже домой, а то девчонок застудим.

Мы вернулись в квартиру. Возле дверей стояли три больших матерчатых мешка с детскими вещами.

— Володя, вынеси в гараж. Надо будет отвезти Зое. Там все — от пеленок и до третьего класса хватит.

Валентина Ивановна с сомнением глянула на меня и добавила:

— Хотя нет, если в вашу породу пойдет, то до первого. Или до подготовительной группы в детском саду. У вас все высокие.

Я без пререканий вынес мешки в гараж. Выбрал место почище, поставил. И решил, что лучше всего завтра и отвезти. В принципе обернусь за день туда-обратно, можно будет не оставаться на ночевку.

Но, говорят, что если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. Едва я вошел в прихожую, как раздался звонок телефона. И в этот раз звонил уже Рябенко.

— Володя, как здоровье? — начал он издалека.

— Все в норме, товарищ генерал. Подумаешь, пара царапин, — небрежно отмахнулся я от заботы.

— Тогда завтра с утра закрывай больничный — и на работу. К двум подъедешь — и дуй сразу в Кремль. Леонид Ильич распорядился, чтобы ты присутствовал на заседании Конституционной комиссии.

— Понял. Завтра приступаю к работе.

— Тогда до встречи, — сказал генерал и отключился.

Я хмыкнул, положил трубку и снова отправился в гараж. Принес мешки, поставил их в зал.

— Володя, зачем⁈ — опешила теща.

— Не получится завтра отвезти, на работу вызывают. Давайте перепакуйте все, а я почтовыми посылками отправлю.

Валентина Ивановна качала недовольно головой, но особо не спорила. Достала из бездонных недр чехословацкой стенки отрезы небеленой ткани, а меня отправила в кладовку, принести швейную машинку.

Потом теща до самой ночи строчила мешочки, а Светлана, упаковав посылки, длинной цыганской иглой зашивала края. Помочь я им не мог, да и не требовалась моя помощь, поэтому устроился на диване с книгой. Взял с полки томик Жюля Верна, «Дети капитана Гранта» — когда-то в детстве зачитывался этим романом. Больше всего в книге мне нравился нескладный, рассеянный профессор Паганель. Даже сейчас, читая сцену, где он вылез из каюты, не заметив, что перепутал судно, я посмеивался.

В комнату забежали дочки.

— Папа! Вот скажи, чей рисунок лучше? — Таня протянула мне альбомный лист.

На бумаге был изображен пионер в красном галстуке. Он летел на ракете, оседлав ее на манер коня. Небо было темным, и чтобы никто не перепутал, с краю неба большими буквами написано: «Космос».

— Конечно, мой! — без тени сомнения заявила Леночка, протягивая мне свою картинку. На ее рисунке я увидел сказочный замок. В высокой башне (на мой взгляд немного кривоватой), сидела букашка с длинной косой, на конце которой красовался красный бантик.

— Пап, это средние века и замок с принцессой. Я еще рыцаря дорисую. Пап, а ты бы хотел жить в Средневековье? Представь, какая красота: замки, принцессы, рыцарские турниры!

— Антисанитария, чума и костры с ведьмами, — с умным видом прокомментировала старшая дочка.

— Это в твоем мире костры с ведьмами! — закричала обиженная Леночка. — А в моем мире только счастье и принцессы! А принцессы даже ветрянкой не болеют! И пусть чума тоже тебе остается.

Я рассмеялся. Да, из Тани еще та заноза вырастет! Но насколько разные все-таки дети. Лена эмоциональная, безудержная, напористая. Таня спокойнее и рассудительнее, но себе на уме, ей проще согласиться, а потом делать по-своему, тихо, без конфликта.

— Девочки, не спорьте! Оба рисунка хорошие, но никакой не лучше.

— Это почему? — обе насупились, разглядывая свои «шедевры».

— Потому что они разные, — ответил я и предложил:

— Пойдемте я вам книжку почитаю? Только сначала почистить зубы и надеть пижамы.

Дочки убежали, попутно споря, кто будет первой чистить зубы. Когда я пришел в детскую, они уже лежали в своих кроватях. Я читал вслух о приключениях двух детей, отправившихся на поиски своего отца. Но то ли чтец из меня был аховый, то ли девчонки устали, наигравшись в снежки, но через десять минут чтения они обе крепко спали.

Утром я загрузил тещу и посылки в копейку. Сначала доехал до поликлиники, где забрал уже закрытый больничный, потом подбросил тещу до почты. Занес в помещение посылки, положил на стойку — благо, очереди не было. Валентина Ивановна тут же всучила мне пачку бланков — заполнить. Присел за столик и вытаращил глаза: на столе стояла чернильница, рядом с ней лежали самые настоящие перьевые ручки. Простенькие — деревянная палочка с прикрепленным к ней пером. Я совсем забыл, что года до восемьдесят второго — восемьдесят пятого такие вот чернильницы были неотъемлемым атрибутом советской почты. Макнул перо в чернильницу и тут же капнул жирную кляксу на бланк. Вот так всегда. Вспомнилась школа, чернильницы-непроливайки, которые все равно проливались, и часто прямо в портфеле. Перьевые ручки. Уроки чистописания, где учителя старались добиться от нас правильного наклона буквы, утолщения в нужном месте, объясняли, когда нужно сильнее давить пером, и как, легко касаясь бумаги, провести тонкую линию. Я ненавидел эти уроки тогда, и сейчас, слава богу, писать перьевой ручкой нет никакой необходимости. Я достал из нагрудного кармана шариковую авторучку, и принялся быстро заполнять бланки. Валентина Ивановна скривилась, макнула перо в чернила. Почерк у нее был каллиграфический, но чего тут удивляться — все-таки учительница.

Оператор почтовой связи, женщина неопределенных лет, очень медленно взвешивала посылки, потом так же медленно смазывала сургучом швы и прижимала к ним почтовый штемпель.

За нами уже собралась большая очередь.

— Кому столько шлете? — полюбопытствовала пожилая женщина, стоявшая за нами.

— У зятя племянница родилась, — тут же охотно отозвалась Валентина Ивановна. — Так боялись, что снова мальчик родится — у них уже три сына! Но повезло — девочка!

— Поздравляю! — сказала женщина, но не слишком искренне. Было видно, что ей надоело стоять в очереди. Потому она больше обрадовалась бы нашему уходу с почты, чем рождению детей в незнакомой семье.

Чтобы скоротать время в очереди, женщины еще говорили о детях, внуках, закатках на зиму и рецептах блинов. Со стороны казалось, что они давние знакомые, хотя на самом деле видели друг друга впервые. Да уже, это вам не 2025 год с его социальной дистанцией в полтора метра.

Пока теща отправляла посылки, я заполнил телеграмму. Поздравил Василия Панкратова и сестру Зою с рождением дочки Анжелики.

Взмок, пока сделали все почтовые отправления. Вышел на морозный воздух и с удовольствием подставил лицо свежему ветру.

Валентина Ивановна потребовала, чтобы я завез ее к подруге на Профсоюзную улицу. Куда денешься? Отвез, высадил у пятиэтажки. Профсоюзная — одна из первых улиц в Москве, которую застроили хрущевками.

В Кретово вернулся только в половине двенадцатого. Наскоро пообедал, разогрев вчерашнюю гречку. Микроволновка сейчас бы очень пригодилась, но увы — до того, как она появится на каждой кухне, еще лет пятнадцать — двадцать.

Надел форму, на голову водрузил свою новую папаху. Интересный, кстати, головной убор, никогда раньше не носил. Ведь своей прошлой жизни я до звания полковника не дослужился, и папаха мне была не по чину.

В половине второго я уже был в Кремле. Прошел в кабинет Брежнева, в комнату для охраны. Рябенко ждал меня там.

— Ну наконец-то! Смотрю, Володя, ты совсем расслабился. Не рано ли героем себя почувствовал?

Генерал сделал строгое лицо, пристально меня рассматривая. Глядя ему в глаза, я прочитал мысли Александра Яковлевича:

«Как бы не зазнался наш новый полковник. Все-таки Леня его выделяет сильно, а парень молодой. Огонь и воду прошел, но выдержит ли испытание славой? Затянут медные трубы, как Ивана-царевича».

Мне беспокойство Рябенко было приятно, но вот по поводу «медных труб» он зря волновался. После непонятных восьмидесятых, веселых девяностых и жирных нулевых вряд ли у меня снесет крышу от возможности карьерного роста и сопутствующей ему власти. Так-то я вообще не интриган, и не карьерист.

То, что я теперь задумал и постепенно начинаю реализовывать, делаю не ради себя или каких-то эгоистичных соображений, а ради всего советского народа. Да, я буду лезть наверх, но совсем по другим причинам. Это не личностный рост, у меня есть другая мощнейшая мотивация — я хочу сохранить Советский Союз!

Из рабочего кабинета вышел Леонид Ильич Брежнев.

— Ну что, все готовы? — заметив меня, он улыбнулся. — Володя, ты у нас герой! Надо орден давать!

— Леонид Ильич, за что? — я скромно развел руками в стороны. — Я просто выполняю свою работу…

— Это у тебя теперь работа такая — бомбы обезвреживать? А когда ж ты меня охранять будешь? — пошутил Генсек.

— Одно другому не мешает, Леонид Ильич, — вступился за меня Рябенко.

Брежнев рассмеялся.

— Не поспоришь с тобой, Саша, не поспоришь. Давайте пойдем уже, нехорошо заставлять людей ждать.