Глава 13

Удилов прошел по коридору к следующей двери, открыл ее и жестом пригласил меня войти первым. Я сделал шаг в кабинет, осмотрелся — и поразился контрасту этого помещения с предыдущим. Здесь царил абсолютный порядок, никакого столпотворения и кажущегося хаоса, которые я наблюдал недавно.

Небольшой кабинет вмещал всего лишь стол, два стула и шкаф. На столе лежала ровная стопка чистой бумаги. Тут же, словно выстроившись по росту, были разложены рядком остро заточенные карандаши. С другой стороны стола на полированной подставке крепился календарь-ежедневник. В календаре ровным, каллиграфическим почерком сделаны пометки карандашом. В шкафу на полках ровненько, корешок к корешку, стояли папки с номерами и цветными закладками. На стене висел портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского. Окно с плотными жалюзи серого цвета, без портьер, без цветка на подоконнике. Минимализм делал это место безликим. Но прекрасно отражал характер его владельца.

Когда Удилов прошел в кабинет и встал возле стола, под портретом Железного Феликса, то безликость кабинета куда-то испарилась, и обстановка гармонично дополнила образ хозяина.

Вадим Николаевич стоял прямо, плечи расправлены, осанка идеальная, но говорить, что у него военная выправка я бы не стал. Одет в гражданскую одежду. Белоснежная рубашка будто только что от прачки и из-под утюга — словно не было длинного рабочего дня. Манжеты скреплялись запонками с гравировкой, но вот что выгравировано, я не рассмотрел. Кажется, инициалы. Синий костюм идеально подогнан по фигуре, галстук неброский, серый, в мелкую голубую полоску. Скромная заколка для галстука, видно, что не дешевая. Лакированные ботинки сверкают, как зеркало. Во всем его облике чувствовался такой аристократизм, что, глядя на Удилова, даже мысли не возникало о том, что этот человек вышел из простого народа.

Я присел на стул, положил руку на столешницу, нечаянно сдвинув два крайних карандаша в ряду. Удилов тут же вернул их на прежнее место, восстановив идеально ровную линию.

— Итак, Владимир Тимофеевич, — начал Удилов вкрадчиво, — любое событие укладывается в систему. Вы знаете, что случайность, как любит повторять товарищ Андропов, это в первую очередь необъясненная, непонятая закономерность. Суть моей работы — соединить разрозненные факты, на первый взгляд не имеющие между собой ничего общего, выявить закономерность и сделать выводы. Пока моя система не давала сбоев, но тут эдаким черным лебедем выплываете вы со своей информацией, которая, кстати, опережает работу всего моего аналитического отдела. Откуда такая осведомленность, товарищ Медведев?

— Вадим Николаевич… — начал я, но Удилов жестом остановил меня.

— Подождите, я еще не закончил. Вы узнали об угоне самолета раньше армейской контрразведки. На Беленко не было ничего., но вы дали хорошую зацепку, потянув за которую мы вышли на сеть влияния.

Я внимательно слушал. Шпионская сеть — это диверсии, провокации, взрывы-убийства-похищения, сбор информации, вербовка агентов, и так далее, и тому подобное. А вот сеть влияния — это кое-что другое. Эти люди ничего не делают своими руками. Но они владеют ресурсом, который позволяет им влиять на события, направляя их в нужное русло. В случае с Беленко сетью влияния руководила Железная Белла.

Удилов перестал нависать надо мной, присел на стул и внимательно посмотрев мне в глаза, продолжил:

— Дальше — больше. Мои агенты работали с «Дашнакцутюн», но точную информацию о подготовке террористических актов им добыть не удалось. Тем более, организация, которая готовила эти акты, с «Дашнакцутюн» была связана лишь косвенно. Это чистая самодеятельность. То, что начиналось как посиделки армянской интеллигенции, вылилось в попытки устроить взрывы в Москве. Об этом вы в самом принципе не могли знать. Но вы знали. Причем, в деталях. И даже подстраховали нас лично, когда в работу включилась дублирующая группа террористов. У меня возникает закономерный вопрос: кто вы такой, Владимир Тимофеевич?

— Полковник Комитета, работаю в девятом Главном упр… — но Удилов снова поднял вверх руку с открытой ладонью, останавливая мою речь.

— Не торопитесь. Этот вопрос я задаю не вам, я задаю его себе. Попытаюсь ответить на него. Есть человек, у которого гарантированно нет доступа к информации, но владеет он ею куда лучше, чем аналитики. Спрашивается, откуда он эту информацию получает? У меня напрашивается несколько вариантов. Первый: вы читаете чужие мысли. То есть являетесь телепатом. Это непонятно и даже фантастически звучит, но в принципе может иметь место. Вспомним того же Вольфа Мессинга, а также несколько специальных агентов и подопытных пациентов, мало кому известных. Второй вариант, предложенный вами: то, что вы видите во сне будущее. Это не менее странно, но тоже кое-как укладывается в картину мира, наполненную сверхсилами и особыми способностями. И третий вариант: вы как-то, пусть даже косвенно, присутствовали при этих событиях и потому воспринимаете их, как уже прошедшие. Здесь вспоминаются как всевозможные пророки и ясновидящие, так и научная фантастика, преимущественно американская. Хотя и у нас имеются братья, писавшие о НИИ, сотрудники которого экспериментировали со временем. Я не знаю, где здесь заканчивается наука, а начинается сказочная магия. В таких вопросах порой стоит снижать планку рационального мышления, чтобы лучше слышать собственную интуицию. И она мне подсказывает…

«Чертов гений! Не зря о нем ходят легенды!», — подумал я, внимательно слушая Удилова. Пока даже не представлял, как буду выкручиваться и к чему приведет этот разговор. Плохо, что я не мог прочесть его мысли — они были настолько молниеносными, что я не успевал за ним. Не мог даже ухватиться. Мелькают лишь какие-то отдельные слова, фразы, но пока я пытаюсь их осознать, он уже думает совершенно о другом. Вот это скорость мышления! Этот человек держал в своих руках не менее серьезную власть, чем тот же Андропов. Он был своего рода серым кардиналом в КГБ. Профессионал высшей пробы, и убеждать себя, что он не заметил моего волнения, будет глупо. Показалось, что он вцепился мне в горло железной хваткой и теперь размышляет, что со мной делать — казнить или миловать?

— Мой отдел занимается сбором, систематизацией и анализом информации, — Удилов откинулся на спинку стула. Я сделал то же самое, чувствуя потребность увеличить дистанцию между нами. И только после этого сообразил, что отзеркаливаю его, а он ведет меня, как бычка на веревочке. Я изменил позу, все-таки задев карандаши снова. Сделал это специально, чтобы разрушить неуловимую связь с Удиловым. Вадим Николаевич тут же поправил карандаши, разорвав зрительный контакт со мной. Этого мгновенья мне хватило, чтобы снова обрести привычную уверенность.

— Из какого источника информация пришла, конечно, учитывается при анализе. Но это не играет решающей роли, — произнес Удилов, явно уловив изменения во мне. Он будто кожей чувствовал эмоции собеседника, сам же был совершенно сух, безэмоционален. Даже, пожалуй, флегматичен. — Главное, чтобы информация эта была максимально точной. Конкретно в нашем с вами случае получен неплохой результат, а потому мне не так важно, как выглядит источник, будь то медиум, черт лысый или попрошайка у церкви. Однако подозрения по поводу вашей персоны возникли уже у многих. Тот же Андропов приказал проанализировать ваши связи. Ну что ж… У меня есть предложение. Я регламентирую нашу с вами работу так: прямо, без приглаживания ситуаций, не делая скидку на то, насколько фантастически прозвучат ваши слова, вы мне рассказываете все, что считаете нужным. Что, где, когда, кто исполнитель и главное — мотив и цель. А я в свою очередь не задаю вопросов, откуда вы это знаете.

Мне решительно понравился этот человек! Его прагматичный, деловой подход позволял жить и работать дальше. Более того, если мы сработаемся, Удилов сможет мне оказывать даже определенное покровительство, прикрывая от нежелательного внимания взамен на информацию.

Я почти физически почувствовал, как железная рука, только что сжимавшая мне горло, отпустила. Тон Удилова тут же поменялся.

— Итак, на что сейчас нужно направить самое пристальное внимание?

— На гостиницу «Россия», — немедленно ответил я, сдержав вздох облегчения.

— На прямой вопрос прямой ответ, — одобрительно хмыкнул генерал-майор Удилов. — Что готовится в гостинице? Снова теракт? Взрывы?

— Пожар, достаточно серьезный, — я хотел положить руки на стол, но глянул на карандаши и передумал, облокотился локтем на спинку стула. — Очаг возгорания на четвертом этаже. Пожар начнется двадцать пятого февраля этого года, примерно в восемь часов вечера. В восемь или восемь сорок пять — в этот промежуток времени.

— Будет исполнитель, как в случае со взрывом в метро? — уточнил Удилов.

— Этого я не знаю. Знаю, что пожар начнется между комнатой спецмероприятий, или по-простому прослушки, и радиорубкой. В одном из номеров между этими двумя точками. Причем полыхнет сразу так, что пламя охватит весь четвертый этаж и начнет распространяться по вентиляционным каналам.

— Это что-то просто невероятное, но, учитывая предстоящую Олимпиаду, вполне укладывается в схему провокаций. Есть что-то еще, на что надо обратить внимание?

— Жертв, если пожар случится, будет много. Но вот кто конкретно погибнет, я не знаю.

— Ваши предложения?

— Пока оставить все как есть, просто держать руку на пульсе, — я немного помолчал, обдумывая свои слова. — Но хотя бы за день-два до события мне нужно получить списки всех, кто остановился в гостинице, какие номера забронированы. Также нужна информация о том, какие мероприятия будут проводиться и кто на них приглашен. Я знаю только о концерте Аркадия Райкина в этот день и встрече выпускников Бауманки.

— Интересно. А я вот не знаю этого — решение о месте проведения концерта товарища Райкина еще не принято. Рекомендовать Аркадию Исааковичу перенести концерт в другой зал я не буду, но усилим оперативные мероприятия. Сегодня у нас девятое января. Есть время подготовиться. Всю информацию по гостинице «Россия» я вам предоставлю. Пока же мы проверим персонал, пожарную безопасность и проведем еще ряд мероприятий. Сделаем это тихо, чтобы не спугнуть противника. Ну что ж… Рад был с вами познакомиться!

— Взаимно, — ответил я, пожимая протянутую руку.

Он проводил меня до дверей. Я вышел в коридор и какое-то время, находясь под впечатлением от разговора, не смотрел по сторонам. Не замечая проходивших мимо людей, машинально со всеми здоровался. Только выйдя на улицу, привел свои мысли в порядок. Что ж, у меня появился реальный союзник. Это радует.

Шел снег, крупные хлопья падали на землю, создавая почти сказочную картину. Вокруг было тихо и спокойно. Всегда бы так…

Я встряхнулся, подошел к служебной «Волге». Николай дремал в кабине.

— Не спи, замерзнешь, — сказал я, заставив его вздрогнуть. Открыв дверь, сел на заднее сиденье.

— Простите, товарищ полковник, задремал. Больше не повторится, — он виновато оглянулся. — Куда сейчас?

— Домой, Коля, домой.

Николай вел машину ровно, без рывков. Мерно работали дворники, сметая снег с лобового стекла, а он все падал и падал.

Я чувствовал себя неважно — сказывалась усталость. Все-таки контузия, пусть и небольшая, не прошла бесследно, в голове немного шумело. Заныло плечо. Приеду домой, надо будет сменить повязку. Интересно, как там мои девочки? Дома не был всего сутки, а соскучился так, будто целую вечность их не видел.

Когда приехали в Кретово, стрелки на часах показали шесть вечера. Я отпустил лейтенанта и поднялся к дверям квартиры. Как там говорят в слезливых мелодрамах: «Дом, милый дом»? Вот что-то подобное я чувствовал сейчас. Подумал, что впервые во всей моей жизни, а ее ни много, ни мало, шестьдесят шесть лет, впервые возвращаюсь действительно домой.

Открыл дверь ключом, прошел в прихожую и опустился на табуретку. Сил не было даже снять обувь.

— Папка! — завопила Леночка.

Дочка кинулась ко мне, прыгнула на колени и крепко обняла. Я поморщился, стараясь аккуратно убрать ее ручонки с больного плеча.

— Володя! Милый! — Светлана сняла с моих колен дочку, присела рядом и, заглядывая мне в глаза, прошептала, то ли спрашивая, то ли констатируя:

— Устал…

Встала, сняла с моей головы форменную папаху, стряхнула на половичок снег, положила ее на вешалку. Помогла снять шинель.

— Какая она, все-таки тяжелая! — воскликнула Света, вешая шинель на плечики. — Разувайся, я пока в шкаф повешу.

Я стащил с ног ботинки, прошел в спальню и прямо в одежде рухнул на кровать.

— Девочки, папа после больницы, ему нужно отдохнуть. Так что идите в свою комнату, а уже завтра будете все рассказывать, — услышал я строгий голос Светланы.

Она отправила дочек в детскую, вошла в комнату и присела на корточки рядом со мной.

— Володя… Володечка, давай помогу раздеться…

Не стал сопротивляться, только кивнул в ответ. Света осторожно сняла с меня китель, галстук, расстегнула форменную рубашку. Ее руки были нежными, прикосновения едва чувствовались.

— Володя… — выдохнула она, увидев мою спину. — Вов, сто раз пожалела, что тогда сказала, чтобы ты шел в КГБ. Работал бы сейчас спокойно фрезеровщиком.

Она вдруг заплакала.

— Светка, ну что ты сырость развела, — я притянул ее к себе, прижал к груди. — Подумаешь, царапины. Не реви, фигня война, главное — маневры.

— Тебе бы все шутить. А мне живой муж нужен. И, желательно, здоровый. Бог с ними, с этими деньгами, проживем. Может, правда тебе уволиться из КГБ?

— Светочка, из КГБ не увольняются. Туда вход рубль, а выход два. Гбистов бывших не бывает.

— Я сейчас бинт принесу и перекись водорода. Надо сменить повязки, — жена выбежала из спальни.

Я встряхнулся. Что-то расклеился на ровном месте, поплыл. Собрался с силами, снял форменные брюки, натянул трико, достал из шифоньера футболку.

— Папочка, ты ранен? — в комнату незаметно просочилась Леночка.

— Мелочи, подумаешь, бандитская пуля, — я весело подмигнул дочке. На лице Леночки сразу отразились испуг и удивление, а потом гордость:

— Папа, ты у меня герой! — вполне серьезно сказала она.

— Ленка, папе надо отдохнуть, — Таня, вошедшая в комнату следом за младшей сестрой, потянула ее за руку, но Леночка уперлась.

Вернулась Светлана с бинтами, рулоном ваты и аптечными бутылочками в руках.

— Девочки, а почему вы здесь? Что я вам говорила делать? Ну ладно уж, раз так, то будете мне ассистировать.

— Будете что? — насторожилась младшая.

— Помогать! — пояснила старшая.

— Да, сейчас мы будем папу лечить, — усмехнулась Светлана. — Идите мойте руки, ведь врачи всегда перед операцией моют руки.

— Ура! Я главный врач! — взвизгнула Леночка и девочки унеслись в ванную комнату.

Следующие полчаса я лежал на животе и улыбался, слушая как спорят дочери, помогая маме менять повязки на моей спине. Света осторожно отдирала пластыри, протирала раны перекисью, накладывала свежую повязку и крепила ее пластырем. Девочки подавали ей ножницы, бинт, вату.

— Мама, а что такое трюм? — спросила Леночка.

— Трюм — это пространство в корабле, которое находится ниже ватерлинии, — попыталась объяснить Света.

— Да нет! — Услышал я голос тещи. Даже не заметил, когда она вошла, но — чтобы хоть одно событие обошлось без нее, такого еще никогда не было. — Трюм — это то, что находится под палубой. Поняла?

— Нет, — честно ответила дочь.

— Леночка, помнишь мы к бабушке Дусе и дедушке Тимофею ездили? — спросил я.

— Помню, — кивнув, ответила дочка.

— Погреб там видела?

Лена снова кивнула.

— Так вот, трюм — это погреб на корабле. Понятно?

— Ага! Теперь понятно! А мне сегодня корабль нарисовать задали, а Сережка сказал, что у корабля есть трюм и я никогда его не нарисую.

— Хитер твой Сережка! Чтоб рассмотреть трюм и даже его содержимое, корабль нужно нарисовать в разрезе. Тогда все будет хорошо видно.

— В разрезе? Это как.?

— Потом покажу, — пообещал я и переключился на другую тему. — Ну что, медсестры, закончили? Кормить отца будете?

Я встал с кровати, натянул футболку и всей семьей мы потопали на кухню.

На ужин сегодня были молочный суп и бутерброды — батон с маслом.

— Свет, а посерьезнее ничего нет? — я нехотя поводил ложкой в белой жиже. Не люблю молочные супы, ни с рисом, ни с вермишелью.

— Здоровое питание — залог здоровья! — отрезала теща.

Но Света молча достала из холодильника колбасу, нарезала и положила на тарелку. Я с удовольствием добавил толстые ломти на бутерброды. Навернул три штуки, запил чаем.

— Таня, чего сидишь? Ты должна доесть весь суп. У меня в твои годы вообще не было еды, мы работали на поле, и ложились спать без ужина, — строгим воспитательным тоном начала свою обычную песню Валентина Ивановна.

— Ба, гляди: у меня угол наклона тарелки больше, чем изгиб ложки, суп не подцепляется на ложку, — Таня продемонстрировала, как молочный суп выливается с ложки.

— Надо взять транспортир и измерить угол наклона тарелки, — предложила Светлана.

— Господи, вы поесть без циркуля можете? — возмутилась Валентина Ивановна. — Доедай давай!

— Не буду. Я сыта! — уперлась Таня.

— Валентина Ивановна, ну наелась Танюша, не надо силком кормить, — вступился я за дочку. — Девочки, скажите бабушке спасибо и можете идти.

— Ура! — закричали девчонки и выскочили из-за стола. — Спасибо, ба!

— Вот балуешь ты их, Володя. Они так совсем от рук отобьются, — попеняла мне теща.

Я проигнорировал ее недовольство, тоже встал из-за стола.

— Спасибо за ужин, все было вкусно.

Прошел в спальню, лег и сразу же выключился.