Глава 12

— Я дежурная по станции… — начала она, но закончить не успела.

Успел только свалить ее на бетонный пол и рухнуть сверху. Следом обломками осыпалась на спину сорванная взрывной волной дверь, штукатурка, куски плитки.

Взрыв показался оглушительным, но тут же все стихло, оставив в ушах звон.

Дальнейшее помню смутно. Голосит дежурная по станции. Свистят милиционеры. Двое в штатском, точно из усиления. Кто-то лезет мне во внутренний карман, достает удостоверение. Кто-то кричит: «Врача!»…

Открыл глаза. Полыхнуло белым. Я что, опять умер?..

Моргнул несколько раз — муть прошла. Я лежу на животе, голова повернута на бок. Рассматриваю покрашенную белой краской боковину тумбочки.

— Ну что, очнулись?

Интересно, в который раз за полгода я слышу эту фразу? Второй? Или уже третий?

— Сейчас укольчики поставим, потом капельничку прокапаем…

— Подгузнички менять тоже будете? — я не удержался от сарказма. Голос медсестры был настолько «сиропным», а тон таким сюсюкающим, что невольно съязвил.

— Что менять? — не поняла она неосторожно проскочившее у меня слово из будущего.

Я хмыкнул, ничего не ответив девушке, и повернулся на бок. Увидев медсестру, чуть не вскрикнул — голосом маленькой девочки разговаривала пышная матрона неопределенного возраста. Такое бывает у женщин с лишним весом, что невозможно понять, тридцать лет ей или уже все шестьдесят. Круглое лицо, бульдожьи щеки, фигура соответствующая — в этом теле необъятно все! Не знаю, как она проходила между больничных коек. Наверное, раздвигала их, как ледокол льдины.

Чего это я? Мысли какие-то дурацкие. Осторожно перевернулся на спину, которая сразу же отозвалась болью. Не слишком острой — неприятно, но не смертельно.

— Что у меня там? — спросил медсестру, потрогав рукой повязку на голове. Снова поплыло в глазах, затошнило. Я сделал несколько глубоких вдохов.

— Ничего страшненького. Кожу на затылке немного содрало, и контузия небольшая, — медсестра нагнулась и выдвинула из-под кровати судно. — Если тошнить будет, то вот утка.

— Долго я без сознания провалялся? — задал ей вопрос, который сейчас волновал меня больше всего. Надеюсь, других казусов кроме потери сознания не было, и спрашивать, какой сейчас год не придется. Но все равно внутренне подобрался.

— Часа четыре, не больше. Вас сразу осмотрели, потом в операционную. Плечи, голова — все в порядке. Ну — почти.

— А здесь что? — я тыкнул пальцем в бинт на плече.

— Только царапинки. Заноз много было, все вытащили. Ну и две железных фигнюшки попали, тоже хирурги вытащили.

— Что за «фигнюшки»? — насторожился я.

— Да шарики такие железные. Всю жизнь пытаюсь понять, для чего они нужны. На бусы не приспособить — в них дырочки нет, нельзя нанизать на нитку.

— Это шарики из подшипников, — объяснил я. Разговор с медсестрой-колобком начал забавлять.

— А подшипники — это что? — маленькие глазки округлились, на миг вынырнув из-под массивных щек.

— Это такие фигнюшки, — с умным видом ответил я, понимая, что объяснять этой даме, зачем нужны подшипники, бесполезно. Возможно, встречаются женщины, которые разбираются в технике не хуже мужчин, но конкретно эта — точно не из их числа.

— А, ясно! — она воткнула мне в вену иглу, отрегулировала что-то у пробки флакона и, забрав вторую капельницу, выкатилась за дверь.

Я восстановил в памяти последние события. Взрыв произошел в пустом туалете. Меня задело совсем легко. Так что очень надеюсь, что больше никто не пострадал. Судя по информации о «фигнюшках», бомба, скорее всего, самодельная. Тротил, поражающие элементы, часовой механизм из обычного будильника. Такую и школьник сделать сможет.

Открылась дверь — и на пороге появилась та самая дежурная по станции, которую я спасал, закрыв собственным телом. Теперь она была без формы, в черно-белом сарафане, с накинутым на плечи белым халатом, который смотрелся на ней, как рубашка. Редко встретишь женщину такого высокого роста и могучего сложения. Ее загипсованная правая рука висела на перевязи. В левой дама из метро держала авоську с яблоками.

— Вы как, товарищ полковник? Слава богу, живы! А я вот, — она приподняла руку в гипсе, — легко отделалась. Как представлю, что могло быть, жуть берет!

Женщина прошла в палату, выложила яблоки на тумбочку, авоську сунула в карман белого халата. Потом спохватилась и переложила в карман сарафана.

— Забуду в халате. Я вечно авоськи везде забываю, потом в магазин сходить не с чем. Не напасешься. Ну, я пойду. Я спасибо сказала? Нет⁈ Вот память дырявая, как авоська. Спасибо! Вы мне жизнь спасли! Вот вовек вас не забуду!

Она вышла, а я вдруг развеселился: за последние десять минут обогатился информацией и о фигнюшках, и об авоськах! Счастливые люди, если они переживают только из-за таких мелочей.

Следующий час дремал. Иногда открывал глаза, смотрел на склянку с лекарством.

В палату вошел врач в сопровождении медсестры. Эта девушка была стройной, высокой и очень красивой. Она ловила каждое слово врача, видно было, что неравнодушна к нему.

— В рубашке родились, Владимир Тимофеевич, — сказал доктор. — Отделались легкой контузией. Слышите хорошо?

— Немного в ушах звенит, а так нормально.

— Голова кружится?

— Есть немного.

— Ну что вы хотели — взрыв совсем рядом, и потом еще знатно о бетон приложились. А так ничего, думаю, пару дней у нас полежите. Если не будет осложнений, выпишем. Мария, капельницу убери.

Медсестра вытащила иглу из вены, замотала трубки вокруг стойки. Врач и его сопровождающая вышли, осталась только санитарка.

Я откинул одеяло — надо же, в больничную пижаму переодели! Штаны почти новые, тут же, на спинке кровати, висит пижамная куртка.

— Простите, а где моя одежда? — спросил санитарку. Два дня в этой палате я не выдержу, взвою от скуки и безделья. Переодеться, и домой.

— Какая такая одежда? Не было у вас одежды. Обрывки были грязные. Я прямо там, в приемном покое, все в мешок и позапихивала. Хотела выбросить, но пришли люди какие-та непростые и забрали. На експри… експери…

— Экспертизу? — подсказал ей.

— Вот-вот, на её самую, — подтвердила санитарка и вышла из палаты, уволакивая капельницу.

Я встал. Голова все еще кружилась, но, сосредоточившись, можно было кое-как функционировать. Покачнувшись, схватился за спинку кровати. Взял пижамную куртку, осторожно натянул. Плечо и спина побаливали.

Пошел к окну, отодвинул занавеску. Знакомый сквер. Здесь мы со Светой прогуливались, когда она себя чувствовала хорошо. Что ж, теперь моя очередь полежать в Кремлевской больнице.

Скамейки в сквере были пустыми, засыпанные снегом. Парковые дорожки расчистили еще с утра, но их уже снова запорошило, потому дворник махал метлой, сметая к краям небольшие сугробики.

— Он уже на ногах! Прямо молодцом! — услышал я за спиной голос генерала Рябенко и обернулся.

— Здравствуйте, Александр Яковлевич! Что зря бока пролеживать? Я бы уже домой пошел, да одежду забрали.

— Быстрый какой! — Рябенко прошел в палату, взял стул и, поставив его возле кровати, уселся. Больничный халат на его плечах смотрелся нелепо, вот уж кого невозможно представить без генеральской формы, так это Александра Яковлевича! Каждый раз, когда видел его в гражданке, отмечал, что форма на нем сидит, как влитая, а другая одежда обычно топорщится, мнется, заламывается складками.

Я вернулся на кровать, присел, пережидая пока пройдет очередной приступ головокружения.

— Домой ему хочется, а сам аж зеленый весь, — покачал головой генерал. — Тут к тебе следователи рвутся, очень им не терпится допросить тебя. Я охладил их пыл, приказал до завтра тебя не беспокоить. А вот мне давай рассказывай всё.

— Что тут рассказывать? Решил проверить, может, я накрутил себе, мало ли что во сне привидится? Ну и проехал несколько станций в метро.

— А как террориста вычислил? Опять во сне увидел?

— Никак нет, товарищ генерал. Просто он сильно нервничал. Потел, вытирал лицо шапкой, глаза бешеные. А вдобавок внешне — лицо кавказской национальности. Я подошел поближе — он рванул из вагона, а сумку оставил. Тут просто рефлекторно схватил его поклажу и за ним. А дальше вы и сами знаете. Милиционеры уже наверняка рапорт написали.

— Знать-то знаю. Но не только я. Андропову уже доложили. И Леониду Ильичу тоже. Собирается завтра навестить тебя, ты уж постарайся, чтобы тебя при нем не стошнило. Сотрясение — штука такая, всякое может случиться.

— Постараюсь, товарищ генерал. А что вообще с армянами? Что с тем, который бомбу оставил в вагоне? Задержали? А в магазинах взрывов не было? Я ведь мог ошибиться, может в других точках решили взрывы устроить.

— Не ошибся. Была резервная группа террористов. Одного ты задержал, двоих взяли на подходе к магазинам. Причем сработали они очень топорно, всех удивляет. Все три акта как под копирку: зайти, оставить сумку с бомбой и выйти. Уже выяснили адреса, где они останавливались — организаторов разговорили. Сейчас с ними работают. Но ты опять отличился. Один и террориста задержал, и бомбу фактически обезвредил. Страшно представить, что бы было, взорвись она на платформе.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я невпопад. Как-то неуместно получилось — сижу в пижаме, на больничной койке. Надо было хотя бы встать…

— Ну это ты завтра Леониду Ильичу скажешь, — Рябенко поморщился. Его всегда коробил излишний и неуместный пафос.

Генерал простился со мной и вышел.

Я проводил его до дверей палаты. А потом, почувствовав, что голова кружится меньше, немного прошел по коридору и добрался до ординаторской. Оттуда позвонил домой.

Моим уже сообщили, что я в больнице. Светлана сказала, что приезжала, но ее не пустили. Она рыдала в трубку и все никак не получалось успокоить жену. Сквозь ее причитания слышался сердитый голос тещи:

— Ревешь как по покойнику! — ругалась Валентина Ивановна. — Ты спасибо скажи, что живой.

— Заканчивайте разговор, — потребовала строгая медсестра. — Сейчас ужин, потом приду давление измерить.

Ужинать я не стал. Посмотрел на тарелку рыбного супа и решил не рисковать — все еще подташнивало. Прилег на кровать в ожидании медсестры и сам не заметил, как уснул.

Утром разбудила больничная суета — градусники, лекарство, тонометр. Сегодня на перевязке попрошу выписать. Точно так же могу лежать и дома, наслаждаясь вниманием семьи. Завтрак съел, но без особого удовольствия: пшенная каша, кубик масла на куске хлеба, чай — вполне нормальный, но я люблю покрепче. Да и сахар они зря в чай положили, я обычно пью без сахара.

На обходе ко мне вопросов не было. Давление в норме, до носа пальцами дотронулся уверенно. Сняли бинт с головы, залепили ссадину пластырем. Спину я не видел, но судя по тому, с каким удовлетворением хмыкнул врач, там тоже ничего страшного не было.

— Пара шрамов останется, в одном месте даже швы наложили. Но у вас и без этого шрамов достаточно, одним больше, одним меньше… Главное, ребра целы. А вот с плечом аккуратнее. Постарайтесь хотя бы неделю без нагрузок.

— Выписывайте, доктор! — потребовал я. — С пустяковыми царапинами в больнице место занимать даже как-то стыдно.

— Не такие уж и пустяковые царапины — это во-первых. А во-вторых, пусть легкая, но контузия. Я вас выпишу, а вдруг вы выйдете из больницы и сознание потеряете? А ведь такое вполне может случиться!

Вздохнув печально, я мысленно выругался. Хотел прилечь, но в коридоре вдруг зашумели, забегали. Дверь распахнулась и на пороге появился Леонид Ильич.

Он вошел в палату. За ним следовали генерал Рябенко и Михаил Солдатов. В дверях маячили остальные охранники, за их спинами выглядывал главный врач кремлевской больницы Шелепин.

— Ну вот ты где, герой! — поприветствовал меня Генсек. — Как здоровье?

Миша Солдатов прошел к тумбочке и поставил на нее красивую плетеную корзину с фруктами и шоколадом.

— Отлично здоровье, Леонид Ильич!

— Володя, просьбы какие есть? Может, что-то надо? — заботливо поинтересовался Брежнев.

— Одна у меня просьба, Леонид Ильич, чтобы домой отпустили. Не хотят выписывать!

— Вижу, ты хорошо выглядишь. Может, действительно, выписываться пора? Андрей Владимирович, ты как думаешь? — слегка обернулся Брежнев и к нему тут же пропустили Шелепина. Главврач поправил очки на носу и открыл папку, которую до этого прижимал к груди. Он полистал бумаги и с сомнением в голосе ответил:

— Если только не будет переутомляться. Неделю как минимум надо дома полежать, пока швы не снимем. Будем приезжать, наблюдать!

— Вот и хорошо, — кивнул Леонид Ильич. — Выздоравливай, Володя!

Генсек улыбнулся мне на прощание и вышел, за ним — его свита.

Только генерал Рябенко задержался в палате.

— Юрий Владимирович приказал тебе явиться на Лубянку сразу же, как выйдешь из больницы. Там есть такой Вадим Удилов, из второго Главного управления. Он возглавляет группу по расследованию этих терактов. Очень хочет с тобой побеседовать. Андропов держит дело на личном контроле, сам понимаешь. Так что я сейчас пошлю кого-нибудь за одеждой, приведешь себя в порядок — и сразу на Лубянку. Домой, уж прости, потом.

Сказав это, он поспешил догонять Генсека, а я остался один.

Итак, меня ждет разговор с легендарной личностью. Вадим Удилов в моей реальности был главным аналитиком КГБ. Он вычислял будущие теракты, разрабатывал схемы противодействия террористам. Фактически спецназ «Альфа» работал по его методичкам. Сам лично я с ним не встречался. Когда меня призвали, Удилов уже вышел на пенсию. Но легенды о нем ходили такие, что невольно задумаешься: что правда, а что вымысел?

Например, рассказывали, как он проник на супер охраняемую территорию американского посольства в Москве. Установил подслушивающие устройства и вышел оттуда незамеченным. ФБР и ЦРУ потом долгое время не могли определить источник утечки информации. И расследованием взрывов, которые с моей помощью уже предотвратили, в той реальности занимался именно он. Операция называлась «Взрывники». Еще благодаря ему была предотвращена серия терактов во время Олимпиады. Вместе с бойцами «Альфы» он участвовал в операции по освобождению посла Гайаны, которого взяли в заложники студенты из его же страны.

Да если все пересказывать, то получится настоящий Джеймс Бонд советского разлива!

Через час молодой лейтенант, заступивший на место прапорщика Васи, привез мне из дома форму и пакет еще горячих пирожков — теща передала. Я взял один, надкусил — с капустой, мои любимые! Сам не заметил, как умял пирожки, запивая минералкой, пару бутылок которой обнаружил в корзине с фруктами и шоколадками.

Саму корзинку перед тем, как покинуть больницу, занес в ординаторскую, поблагодарить врачей.

Нового шофера звали Николаем, он оказался вполне контактным парнем. Помню, сам беседовал с ним перед приемом на работу. Понравилось, что карьерист, что мечтает попасть в прикрепленные к Генсеку. И то, что его родители живут далеко — в Омске, тоже понравилось. Еще одну такую маму, как у прапорщика Васи — дай бог им легкой жизни в Вилючинске — я не вынесу.

Николай отвез меня на Лубянку, заехал во внутренний двор и остановился.

Меня уже ждали.

— Товарищ полковник! — прапорщик отдал честь, приложив руку к фуражке. — Прошу следовать за мной.

Мы довольно долго шли коридорами и переходами. Без провожатого можно было заблудиться в лабиринтах Лубянки.

Аналитики сидели на четвертом этаже. В большом кабинете кипела работа — звонили телефоны, стучали клавиши печатных машинок, вбегали и выбегали люди с документами. Удилов стоял в центре этого хаоса и руководил им. Он напомнил мне кукольника, который дергает за ниточки, заставляя кукол двигаться.

— Владимир Тимофеевич, приветствую. Еще минуту — и мы с вами пройдем для беседы в место более спокойное, чем этот муравейник, — сказал он, не отрываясь от просмотра каких-то бумаг.

Легенда советского КГБ, Вадим Удилов. Сухое, костистое лицо с длинным носом и большими залысинами. Высокий, спортивный, жилистый, он производил впечатление бегуна-марафонца. Каждое его движение было экономным, выверенным, жестикуляция яркой и точной. Его разговор и команды одновременно двум десяткам сотрудников были лаконичны и информативны. Он не сказал ни одного лишнего слова, только по делу. Я сообразил, что мы с ним были похожи, но не так, как бывают похожи родственники, а, скорее, как люди одной породы.

Наконец, закончив свои дела, он подошел ко мне.

— Рад познакомиться, — сказал Удилов, протягивая мне крепкую ладонь. Я ответил на рукопожатие.

— Разговор у нас с вами будет интересным, — Вадим Николаевич замялся, подбирая слово и добавил:

— И информативным. По крайней мере, я на это очень надеюсь.