Глава 22

Ночь, которая, казалось, никогда не кончится, плавно перетекла в рассвет. Пошли первые автобусы. Люди стояли на остановках, спешили к метро. Начинался новый рабочий день. И в этот день мне предстояло выполнять работу генерала Рябенко.

Подойдя к обычному месту парковки своей машины, я с удивлением обнаружил там черную «Волгу». А рядом с ней лейтенанта Николая, чьи родители живут где-то в Сибири.

— Николай, а что ты здесь делаешь? — удивился я.

— Товарищ полковник! — жизнерадостно заулыбался лейтенант. — Я теперь с вами. Ваш шофер и ваш телохранитель. Мне теперь от вас шагу ступить нельзя. Потому я взял на себя смелость распорядиться, чтобы вашу личную машину отогнали в Кретово.

— Оперативно, — уважительно кивнув, я уселся на заднее сиденье волги. Хотелось просто помолчать и подумать.

Итак, Лесков ликвидирован, Гвишиани арестован. Но особого удовлетворения от этих событий я не испытывал. Просто понимал, что нахожусь пока еще в самом начале пути. Свалить Андропова будет куда сложнее. Вот уж кто пророс во власть всеми корнями, так это он! Пожалуй, пока только и остается молиться, чтобы Леонид Ильич как можно дольше сохранял здоровье и крепко стоял на ногах. Хватит ли моих способностей, чтобы уберечь Генсека от инсульта?

Я посмотрел на часы — семь утра. Жаль, в Кретово заехать не успеваю. Захотелось увидеть Светлану, послушать, как спорят девочки. Но жена уже собирается на работу, дочки в школу, а без тещиных комментариев уж как-нибудь обойдусь.

Приехав в Заречье, сразу прошел в домик охраны. Быстро принял душ, переоделся. Благо, запасной комплект одежды всегда держал в шкафу.

Прошел в главный дом и сразу поднялся в кабинет Рябенко. Сверился с расписанием. В восемь выезд в Кремль, участие Леонида Ильича в заседании Политбюро, потом работа с документами. Обычный рабочий день Генерального секретаря, и обычный рабочий день начальника его охраны.

Прикрепленным к Генсеку сегодня был Солдатов. Когда я спустился, Леонид Ильич уже закончил завтракать. Я столкнулся с ним в дверях.

— Володя, поешь, — по-отечески заботливо предложил Леонид Ильич. — Наслышан о твоих новых приключениях. Уже Цинев с утра приезжал с докладом. Но поговорим с тобой об этом в Кремле.

Брежнев покинул столовую, а я прошел к небольшому столику рядом с большим банкетным столом и присел на стул. Официантка принесла мне завтрак. То же, что ел Генсек — салат и омлет, но, видимо по указанию Виктории Петровны, для меня добавили тарелку с большой отбивной и несколько ломтей бородинского хлеба. Только начав есть, почувствовал, как я, оказывается, проголодался. А потому с завтраком управился очень быстро.

В Кремль ехали под усиленной охраной. Добавилось еще две машины выездной охраны к обычному кортежу из трех автомобилей.

Первым, кого мы встретили в приемной, оказался Косыгин. Алексей Николаевич мерял шагами приемную, было видно, что он нервничает. Что ж, понятное дело, что арест зятя не пройдет бесследно для председателя Совета министров СССР.

«Быстро же примчался Алексей, и как теперь с ним разговаривать? И обижать его не хочу, и никак по другому», — подумал Леонид Ильич и тяжко вздохнул.

Мы прошли в кабинет, пока что оставив Косыгина ожидать. Солдатов помог Леониду Ильичу снять верхнюю одежду, повесил ее в шкаф. Брежнев прошел в комнату для чаепитий, огляделся и, снова тяжело вздохнув, сказал:

— Как-то неправильно отправлять человека на пенсию в формальной обстановке. Все-таки, столько вместе проработали. Володя, скажи, чтобы чай организовали. Посидим тут, по-человечески. И скажи Иванову, чтобы пригласил Алексей Николаевича.

Я не стал делегировать распоряжение секретарю, сам пригласил Косыгина в кабинет и проводил к Леониду Ильичу.

Косыгин был подавлен, а также уверен, что не сможет как-то помочь зятю. В мыслях его крутилось, что «Не стоит даже пытаться». Переживал, прежде всего, о дочери, которая проплакала все утро. Но зятя, как я понял, Алексей Николаевич не любил, считал слишком хитрым и расчетливым. «Эх, Джармен, ведь предупреждал же, что добра твои связи с капиталистами не принесут! Нельзя им доверять, никогда нельзя, особенно, если льстят тебе в глаза. А что бесплатный сыр только в мышеловке, так это всегда говорил», — думал Косыгин, пока шел по большому, просторному кабинету Генерального секретаря.

Миша Солдатов уже вскипятил чайник и теперь расставлял на небольшом столике чашки, заварник, сахар. Он осторожно разлил по чашкам чай и вышел. Я тоже хотел покинуть комнату для чаепитий, но Леонид Ильич жестом велел мне остаться, указав на третье кресло.

В комнате для чаепитий Косыгин сразу подошел к Леониду Ильичу, издалека протягивая руку для рукопожатия.

— Да ты садись, Алексей, в ногах правды нет, — Брежнев без особой охоты, но все-таки ответил на рукопожатие и махнул в сторону второго кресла.

Косыгин присел, но очень скромно, на самый краешек глубокого, удобного кресла.

— Леня, — начал он, от волнения не зная, куда деть руки, — ты же знаешь, что я никогда ни копейки у государства не взял. Все, что у меня есть, заработал своими руками и своей головой.

— К тебе, Алексей, претензий нет и быть не может, — успокоил его Брежнев. — Вопросы имеются к твоему зятю. И давай я сразу, предвосхищая твои просьбы, скажу: сделать для Джермена ничего не могу. Следствие идет, по результатам буду уже принимать решение. А вот по поводу тебя есть мнение…

— Я за него и не думал просить, — Косыгин облизнул пересохшие губы, взял со стола чашку, сделал небольшой глоток.

Генсек замолчал, внимательно посмотрел на Косыгина. Я понимал, что дни Косыгина в правительстве сочтены. Человек он, конечно, хороший, добрый, но уходить всегда надо вовремя. Особенно, из власти. В моей реальности Косыгин пробудет председателем Совета министров до восьмидесятого года. В октябре семьдесят девятого и в августе восьмидесятого года он перенесет инфаркты. Человек всю свою жизнь работал на благо государства. Даже клиническая смерть, которую он перенес во время лодочной прогулки в семьдесят шестом году не стала причиной для выхода на пенсию. И сейчас, больной и старый, он думал в первую очередь о том, как остаться в строю.

Но пенсия неизбежна. В бюрократических кругах давно об этом ходили слухи.

Во время беседы с Генсеком, Косыгин, как всегда, был подчеркнуто интеллигентен, старался добродушно улыбаться. Однако невооруженным взглядом были видны и его тревога, и его страх. Его глаза, печальные, как у собаки, останавливались то на лице Леонида Ильича, то на моем, будто искали поддержки. Чисто по-человечески я ему сочувствовал, но ставкой была не карьера отдельного государственного деятеля, ставкой была судьба всей страны.

— Алексей, ты пойми меня, — говорил Леонид Ильич, — вообще всех нас пойми. С таким пятном только в отставку уйти. Все честь по чести. Идет следствие, и всплывают такие факты, что при товарище Сталине и твой зять, и ты бы уже были бы далеко отсюда. Да и мне бы пришлось ехать повторно целину осваивать. Вообще Иосиф Виссарионович тебя любил, всем это известно, защищал тебя постоянно.

Видимо, последний аргумент сыграл решающую роль. Косыгин кивнул головой и как-то обреченно сказал:

— Хорошо, я сейчас напишу заявление. Дела Тихонову передать?

— Пока ему, — согласился Брежнев. — Хорошо бы кого-то помоложе поставить на твое место… Вроде бы есть перспективные люди, но пока не доросли. Да и тебя сложно будет заменить. Алексей Николаевич, если что, будем у тебя консультироваться, потому что вопросов, думаю, будет много.

Косыгин поднялся и, глядя в пол, вышел из чайной комнаты. Он даже забыл попрощаться. А, может, не захотел этого делать? В любом случае, вид у него был действительно, как у побитой собаки.

— Вот так, Володя, бывает… — сказал, наконец, Леонид Ильич, когда за Алексеем Николаевичем закрылась дверь. — Всю жизнь думаешь, что жить будешь вечно, а подкрадывается старость, и ничего с этим не поделать. Косыгина чисто по-человечески жалко. Жену его, Клавдию, часто вспоминаю. Золотой человек была. А вот как умерла, так и не оправился Алексей. Помню, когда известие о смерти его супруги пришло, он в командировке был. В Китае. С Джоу Эньлаем переговоры вел. Даже на похороны не смог приехать. Дочь без него хоронила. И ведь дочь у него хорошая, и сам он настоящий коммунист. А зять вот, надо же, подкачал.

— Скорее, под монастырь подвел, — заметил я.

— Дети — они такие. Иной раз вот тоже не своих смотрю и думаю — не в коня корм. Вроде бы все у них есть, живи и радуйся, учись. Самое главное — учись! И столько возможностей, а живут какими-то… как бы сказать-то правильно? Финтифлюшками! А ничего им не надо. Так и живут ради финтифлюшек.

— Может, потому и не надо, что все есть? — предположил я. — Нет мотивации, чтобы к чему-то большему стремиться, достигать высот.

— Ты прав, Володя, полностью прав. Я порой думаю, хорошо бы сделать, как у китайцев. После восьми классов школы они своих детей отправляют в деревни на обучение. И нет там разницы, кто твой отец. Работают все, с самого низа поднимаются. И все своим трудом. Никто им не помогает, никто не защищает. А нет мозгов, так и не светит ничего. Это у меня вон, пришел сын, поныл, мол, хочу быть первым заместителем министра внешней торговли — на, Юрочка, работай, развивайся. А он не тянет, не волокет. Патоличев вон недавно жаловался, что вреда от него нет, но и пользы абсолютно никакой. Сидит для красоты в кабинете, как декорация.

Леонид Ильич опять печально вздохнул. А мне вспомнилась известная поговорка: «На детях знаменитостей природа отдыхает».

На заседание Политбюро шли молча. Леонид Ильич не переставал думать о детях. Особенно переживал о дочери. Галина была его болью. Любимая, избалованная, неуправляемая.

Политбюро проходило в зале заседаний ЦК на Старой площади и рассматривался на нем один вопрос: реорганизация высших органов власти.

Члены Политбюро единогласно проголосовали за отставку Подгорного. Николай Викторович покинул зал заседаний, даже не дожидаясь завершения обсуждения вопроса. Для него отставка стала громом среди ясного неба.

— Не тянет Николай Викторович, — сказал по этому поводу Брежнев. — Правильно Хрущев говорил, что как был он сахарным инженером, так им и остался.

Я вспомнил, что Подгорный начинал свою карьеру на Украине, главным инженером на разных сахарных заводах. Любил он свою работу и знал ее досконально. Во время застолий на даче в Завидово, стоило ему только выпить, пускался в воспоминания о производстве сахара. Причем с такими техническими подробностями, что за столом все засыпали. А Брежнев обычно смеялся:

— Николаю Викторовичу больше не наливать, про сахар начал рассказывать!

Я понимал, чем на самом деле вызвана отставка Подгорного, и с арестом Гвишиани она никак не была связана.

Дело в том, что предстоял ряд зарубежных визитов в страны Европы. Согласно международному праву, Генеральный секретарь был главой правящей партии, но при этом не являлся главой государства и не имел права подписывать обязывающие международные соглашения. Это мог сделать только председатель Президиума Верховного Совета — органа, который по сути исполнял функции коллективного главы государства. Вот почему на эту должность избрали самого Леонида Ильича. Обязанностей у него после такого назначения прибавилось. И у меня, как следствие, тоже.

Исполняя обязанности генерала Рябенко, я буквально зашивался. Почти перестал бывать дома, часто оставался ночевать в Заречье. Завал с бумагами был такой, что казалось еще чуть-чуть — и потону в них. И это несмотря на то, что делегировал значительную часть работы с бумагами секретарям. Все-таки канцелярия — это совсем не мое.

Помните стихи Корнея Чуковского? «У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Слон!» — эти строчки вертелись в голове ежедневно. Мне казалось, что телефоны трезвонят, не затыкаясь, в кабинет идут, со стуком и без, все работающие на Госдаче, бумаги на столе растут в геометрической прогрессии. Премии, зарплаты, переработки, графики — конца и края не было этому. Как Рябенко так легко со всем этим справлялся?

Вишенкой на торте стала история с подавальщицей Аллой. Казалось бы, ничего необычного — ну попросила женщина два отгула, почему бы не пойти навстречу? Тем более, что у нее была переработка и отгулы ей были положены. Обычно их брали к отпуску, но тут по семейным обстоятельствам женщине понадобились два дня дополнительных выходных — нужно было помочь родителям с ремонтом. Я разрешил ей подмениться, тем более, сменщица была рада двум лишним рабочим дням.

Вечером Леонид Ильич, просмотрев программу «Время», уже собирался идти спать. Обычно перед отходом ко сну он выпивал стакан молока. И приносила его дежурная подавальщица. В тот день он удивленно спросил:

— А где Алла? Почему опять Ольга работает?

— У Аллы сегодня выходной, — ответил я, не придав этой ситуации значения.

Как оказалось, напрасно. На следующий день Леонид Ильич, снова увидев вечером Ольгу, буквально вскипел, устроив разнос на пустом месте.

— Почему мне не доложили⁈ — шумел он. — Я что, не человек что ли? Или, думаете, что я зверь какой-то и сам бы ее не отпустил? Зачем из отгулов тайну делать? Если человеку нужно куда-то по делам, я что, не смогу понять что ли?

Я понимал, что причина была вовсе не в подавальщице, просто Генсек таким образом выплеснул накопившееся за последние недели раздражение. Он все-таки был человеком привычки. И дело даже не в Алле, а скорее в Рябенко. Я понимал, что Леонид Ильич очень скучает по другу. Он навещал Александра Яковлевича часто, когда позволяло время. Подробно выпытывал у лечащего врача как идет лечение и, самое главное, когда генерал сможет приступить к исполнению своих обязанностей.

Но вопрос о замене начальника охраны, поставленный на одном из совещаний Андроповым, Брежнев отмел сразу.

— Я бы заменил Рябенко кем-то помоложе, — предложил Андропов. — Вот к примеру Юрий Плеханов вполне подойдет на эту должность. И молодой, и уже генерал…

— Даже не рассматривается, — перебил его речь Брежнев. — Начальником моей охраны может быть только генерал Рябенко.

Дни мелькали с бешеной скоростью. Весна, пока Рябенко находился в больнице, пролетела для меня незаметно. Когда его, наконец, выписали, я едва не пустился в пляс! Сам отправился за ним в больницу. Леонид Ильич передал другу в подарок трость — он знал о том, что хромота останется.

Подарку Александр Яковлевич не обрадовался. Он сначала поджал губы, а потом, когда я второй раз пытался дать ему трость, вскипел:

— Да что ты мне ее суешь? В инвалиды меня записал⁈ Я тут знаешь как реабилитацией занимался? Хоть сейчас могу цыганочку с выходом сплясать!

— Александр Яковлевич, я вижу, что вы в порядке, но трость передал Леонид Ильич, — я попытался успокоить генерала. — Он лично подбирал вам подарок. Сказал, что будет солидно смотреться.

— Значит, кто-то его неправильно информировал о состоянии моего здоровья. Я сейчас разберусь!

И Рябенко разобрался. Через пять минут перед ним, словно новобранцы, стояли и лечащий врач, и главный врач больницы. Шелепин лепетал:

— Александр Яковлевич, товарищ Андропов лично ежедневно интересовался вашим здоровьем и лично докладывал товарищу Брежневу.

«Андропов совсем зарвался», — кипя от гнева, подумал Рябенко.

Из больницы он вышел с тростью, держа ее в руке на манер копья. И сразу отправился на Старую площадь, в здание ЦК КПСС.

Леонид Ильич ждал его в своем кабинете. Друзья обнялись, как после долгой разлуки, хотя все это время виделись регулярно в больнице.

— Леонид Ильич, подарок, конечно хороший, дорогой подарок, но мне он без надобности, — и генерал положил трость на стол.

— Саша, тебе же ногу беречь надо. Вот раздул-то проблему… — удивился Брежнев.

Вечером, вернувшись в Заречье, Рябенко спросил меня:

— Не знаешь, кого Андропов к Леониду Ильичу собрался подсунуть вместо меня?

— Знаю, Александр Яковлевич. Прочит на ваше место генерала Плеханова.

— Плеханов, конечно, хороший человек, — Рябенко усмехнулся и добавил. — Но он никакой. Будет служить любому. Управляемый и послушный.

— И очень удобный для Андропова, — заметил я.

— Ты прав. Но давай вернемся к бумагам. Что ты тут наворотил за время моего отсутствия? Передавай дела.

А «наворотил» я много. Ну и получил за это нагоняй, конечно, не слабый.

— Что ж ты, Володя, так запустил документацию? — распекал меня Рябенко, просматривая документы. — Я понимаю, не нравится бумажная работа. Я тоже не в восторге, но куда денешься? Бумага — она бардака не терпит. С премиями, с переработками разобрался? Ребята не жалуются?

— Да вроде не жалуются… — не слишком-то уверенно ответил я.

— Это самое главное. Главное, чтобы люди были довольны, — сказал Рябенко. — Ладно, сам разберусь. А ты начинай подготовку визита. Поездка во Францию будет сложной. Уже прошла информация о возможной попытке покушения на Леонида Ильича во время визита в Париж. Вылет скоро?

— Да, товарищ генерал, самолет уже через пять часов. Кроме меня летят работники отдела пропаганды, а также люди из общего отдела.

— Там присмотри, чтобы все было в порядке. Не нравятся мне последние новости. В Париже уже начались акции протеста. Кто-то очень умело провоцирует беспорядки.