Глава 8

Слишком давно я был ребенком, целых шестьдесят пять лет назад. Как не пытался, не сумел найти воспоминания, где мать обнимает меня, целует. Не было ни одной картины из тех, что согревают на протяжении всей жизни. Таких, как у Владимира Медведева… Пожалуй, единственное — как мы всей семьей лепили пельмени.

— Володя, что-то ты бледный какой-то, — мама подошла ко мне и положила руку на лоб. — Да ты весь горишь!

В ее голосе звучало такое беспокойство, что я невольно почувствовал себя маленьким.

— А ну-ка, быстро в постель!

— Мне по межгороду позвонить надо, — возразил я, действительно чувствуя боль в горле. Голос сел, хотя совсем недавно все было в порядке. — Я в контору схожу.

— Ну куда ты в таком состоянии? — забеспокоилась мать.

— Мам, у меня служба. Я обязан доложить в случае ухудшения здоровья.

Это действительно было так. О любых форс-мажорных обстоятельствах было предписано сообщать начальству. Эх, как все-таки удобно иметь в кармане мобильный телефон!

На свежем воздухе стало полегче. Добрел до конторы. Благо, рабочий день еще не кончился. Подошел к секретарше, она уже собиралась домой и сердито фыркнула в ответ на мою просьбу. Но, обернувшись, узнала меня и расплылась в улыбке — еще бы, зять председателя колхоза!

— Конечно, конечно, Владимир Тимофеевич, звоните сколько понадобится!

Уж не знаю, как ей удалось, но через пять минут оператор уже соединила меня с Москвой.

Услышал дежурную фразу телефонистки: «Межгород. Слушаю?», назвал код. Меня тут же соединили с кабинетом Рябенко.

— Понял, — лаконично ответил генерал, выслушав меня. — Выздоравливай. По приезду в Москву сообщи.

Обратно до дома добрался без приключений, у крыльца погладил Дружка, взбежал по ступеням в сени. Может, не так и болен, просто показалось? Я ведь редко болею, но если это случается, то переношу даже небольшую простуду довольно тяжело.

В доме было тепло, отец подкидывал дрова в печку. Мать у кухонного стола чистила овощи. В доме стоял резкий запах чеснока.

— Чеснок от любой заразы защищает, — сказала она. — Ты как? Давай-ка все-таки в кровать.

— Мам, да все в порядке… — пробормотал я, но на самом деле, с улицы окунувшись в тепло, почувствовал себя неважно — в висках застучало.

— Мать что сказала? В постель — значит марш в постель! Мать слушаться надо, — поддержал ее отец. — Дуня, поставь ему градусник, я сейчас малину из погреба достану. И правда, что-то совсем белый стал, а щеки наоборот — красные.

Я поплелся в свою комнату. Разделся, расправил постель, лег и укрылся одеялом. Знобило. Вошла мать с градусником в руках, сунула его мне под мышку.

— Тридцать восемь, — сказала она через пять минут, — то-то горячий весь.

— Мам, все в порядке. Просто устал немного. Может просквозило слегка. Я с часок посплю и снова буду огурцом, — я закрыл глаза.

Она принесла таблетки, я с трудом разлепил веки, выпил аспирин и снова рухнул на подушку.

Межкомнатных дверей не было, и я слышал, как переговариваются вполголоса родители Медведева.

— На работе переутомился, — сказал отец. Его голос звучал глухо, как из ямы. Ясно, в подполье полез, за малиной.

— Странно, он даже маленький редко болел, — с беспокойством заметила мать. — Может, вирус какой подхватил?

— Скорее всего, что вирус, — отец кряхтя выбрался в кухню, я услышал как стукнула деревянная дверца — закрыл подполье. — Держи банку, я половики поправлю.

— Ой, Тимош, сейчас говорят какой-то грипп страшный ходит. После него даже умирают. Дает осложнения на сердце и всё: жил человек — и нету.

— Ну ты, Дунь, не каркай-то. Будь такой грипп в наших краях, уже давно бы карантин объявили. Учитывая, где Володя работает, ему наверняка прививки на все случаи жизни поставили.

— И все-таки я боюсь. В Москве на всех никаких прививок не напасешься. А приезжих сколько? А иностранцев? Вот и везут со всего света всякую заразу.

— Да, там в Москве народу — что селедок в бочке, — согласился с ней отец, и тут же обеспокоенно добавил:

— Не надо пока, чтобы Зоя приходила. В ее положении не хватало еще заразиться.

Их разговор был ровным, спокойным, создавал звуковой фон и не мешал думать.

А подумать было над чем. Я стал лучше понимать Владимира Медведева. Его родители жили дружно, были людьми работящими, сына воспитали правильно. Отличник, спортсмен, биография такая, что хоть в рамку оформляй и на стенку вешай. Такому парню везде прямая дорога, и КГБ — серьезный выбор.

У Владимира Гуляева детство было другим. В школе сильно не отличался, активистом не был. Хотя учеба давалась легко, но ленился — оценки выше троек поднимались не часто. Отец умер, когда мне было двенадцать лет. Мать работала на двух работах. Мыла полы в Онкологическом центре, сутки через двое. И еще в магазине на полставки, тоже уборщицей. Когда у нее была смена в Онкоцентре, вместо нее мыл я. Пока был поменьше. Позже, годам к пятнадцати, перестал. Кто-то из школы увидел меня за работой, подняли на смех. Что еще помню? Почти ничего.

Хотя нет, одно воспоминание осталось ярким. Ноябрь месяц, мне только исполнилось шестнадцать, и я чувствовал себя взрослым, крутым. Дружил с грозой нашего района — Кислым. Вообще-то его за глаза называли Кисой, из-за имени и фамилии — КИселев САша. Кто-то еще в школе сократил до первых слогов, так и прилипло. Но если он слышал, мог набить морду. А под кулак Кислого лезть никому не хотелось. Удар у него был хлестким, даже здоровых взрослых мужиков с одного раза порой отправлял в нокаут. Некоторое время он занимался в секции бокса и, говорят, подавал большие надежды. Но дисциплина, которую требовал тренер, ему давалась трудно. В конце концов он открытым текстом послал в известном направлении заслуженного тренера, бывшего чемпиона Москвы в полутяжелом весе. Тренер попытался «вразумить» наглеца, вызвав в ринг. Но лучшие годы тренера, как бойца, давно минули, а Кислый тогда находился на пике формы. Потому успешно продержался два раунда и даже отправил тренера в нокдаун. Затем демонстративно снял перчатки, бросил их на ринге. И гордо покинул зал. Навсегда, разумеется — его попросту отчислили. Я это видел своими глазами и — молодой был, глупый — очень проникся. Тоже бросил перчатки на ринг, и ушел следом за своим «кумиром».

Как-то незаметно влился в компанию Кислого. Время проводили весело, были частые драки — район на район, посиделки с гитарой и девочками под «Агдам» и «777». Компания подобралась «дружная», в основном такие же лбы, кто из ПТУ, кто заканчивал школу. Хотя некоторым уже исполнилось восемнадцать, под осенний призыв не попали. Ждали весны, чтобы уйти в армию. Но вместо этого в итоге всей компанией направились в колонию. И случилось это двадцатого ноября. Точно помню. Тогда уже лежал снег и мы выпивали в подъезде. Спиртное ударило в голову. То ли Кислый давно вынашивал план, то ли эта идея пришла ему внезапно, но он вдруг сказал:

— Пацаны, а слабо обнести магазин?

На слабо повелись все. И я в том числе. Вспомнилось то состояние, когда адреналин заставлял сердце биться сильнее и ограбление магазина казалось подвигом. Как-то даже не подумал, что магазин обычный овощной, и что в кассе выручки с гулькин хвост. На «Агдам» бы хватило, а дальше хоть трава не расти. Мы вышли из подъезда.

Что потом было, я не помню. Как будто вырезан кусок из воспоминаний. Вот мы идем к магазину. А вот я уже, прячась за толстым стволом, стою неподалеку, наблюдаю, как моих друзей запихивают в автозак.

Им на суде дали по три года, учитывая возраст и хорошие характеристики с мест учебы. Но ни один из них после колонии не вернулся к нормальной жизни. Что меня остановило тогда?

Не помню…

По всем прогнозам я должен был оказаться в тюрьме, дальше пойти по кривой дорожке, учитывая обстоятельства, но никак не в институте. И уж точно не на службе в КГБ. Что поразительно, меня тогда даже как свидетеля не допрашивали. Как потом получилось, что девятый и десятый класс я закончил на отлично, сам не знаю. Моя юность разделилась на две части — до и после. Еще бы вспомнить, что ее разделило? Вряд ли страх оказаться в тюрьме. У нас на районе это было высшей доблестью, мальчишки помладше даже рисовали себе татуировки и учились «красиво» плевать — с прицелом, сквозь зубы.

Итак, что делать с памятью?

Во-первых, прекратить думать о родителях Медведева, как о своих собственных. В разговоре, при личном обращении — да, мама и батя. Мысленно же только по имени-отчеству: Тимофей Федорович и Евдокия Федоровна. И никак иначе.

Во-вторых, пора все-таки навестить себя самого в семьдесят шестом году. Как в случае с памятью Медведева, моя личная память скорее всего тоже «проснется» в знакомой обстановке.

С такими мыслями незаметно провалился в сон.

Простуда — штука не столько серьезная, сколько неприятная. Народ шутит: если простуду лечить, то проходит за неделю, а если не лечить — пройдет за семь дней. Только вот чего бы точно не хотелось, так это весь отпуск проваляться в кровати! Однако так и вышло, к сожалению — ровно семь дней держалась температура.

Я терпеливо «лечился». Мать из фармацевтических средств признавала только одно лекарство — аспирин. Все остальное было из арсенала народных целителей. Я литрами пил отвары из трав, потом потел под одеялом. Парил ноги в тазике с завареной крапивой или горчицей. Не снимал колючие шерстяные носки, в которых тоже была насыпана горчица. Я даже спал в них! Терпел горчичники, пока спина не начинала гореть огнем. Дышал над паром, дышал над вареной картошкой, лежал на разогретой соли. И пил «Пертуссин»! С ума сойти, я и забыл, какой вкусной была эта микстура! А когда увидел на табуретке возле кровати плитки гематогена, едва слезу не пустил от умиления. Одну плитку съел сразу, запивая ромашковым чаем с медом, а вторую уже медленно, отламывая узкие дольки и смакуя. Такой вкусный, не чета химозе, заполонившей аптеки в 21 веке — со всевозможными ароматизаторами, начиная с кокосовых и заканчивая хрен знает какими.

Кажется, Евдокия Федоровна оторвалась на мне за все детство Медведева, когда ей было некогда заниматься сыном. Военные годы все-таки… Она тогда сутками пропадала на работе, возвращаясь домой только переночевать.

— Володечка, я куриный супчик сварила, тебе сейчас надо жиденького, — уговаривала она, присаживаясь на край постели с тарелкой и ложкой в руках.

— Ну поесть-то я сам могу, — ворчал я, забирая у нее тарелку, — с ложечки же кормить не будешь взрослого мужика?

Или заходила в комнату с коробкой в руках и распоряжалась:

— Поворачивайся на живот, банки ставить будем!

Банки — это шок и ужас всех советских детей!

Но с матерью не поспоришь, пусть даже она не совсем твоя мать. И я покорно поворачивался на живот, вытягивал руки вдоль тела и, повернув голову смотрел на нее. Банки — это ритуал, это священнодействие! Евдокия Федоровна открывала маленькую, похожую на медальку, жестяную баночку зеленого цвета, подцепляла пальцем вазелин и натирала мне спину. Потом брала карандаш, накручивала на него вату, смачивала одеколоном. Поджигала и, взяв в руки медицинскую банку, совала в нее маленький факел, чтобы пламя выжгло воздух. Шлеп-с — и банка на спине. Вскоре кожа втянется вовнутрь, и на спине потом останутся темные бордовые круги. Я лежал десять минут, улыбаясь. Помню, в детстве во время этой процедуры всегда переживал, что полыхнувшее синим пламя не удержится на карандаше и сожжет мне спину.

Окончательно выздоровевшим почувствовал себя через неделю. Вчера вечером еще слегка знобило, а сегодня утром проснулся бордрячком. «Всю неделю проболел… К врачу бы надо, вдруг воспаление легких?» — услышал я.

Да елки-палки! Рак жене вылечил силой мысли, Брежневу здоровье серьезно поправил внушением, а какое-то ОРЗ свалило с ног. Вот уж точно — сапожник без сапог! Получилось прямо как в сказке: какой бы огромной не была репка, а победила мышка.

— Мам, какое воспаление? Ну продуло малость, бывает, — постарался успокоить ее страхи.

— Я что, вслух это сказала? — удивленно встрепенулась Евдокия Федоровна.

Открыл глаза и удивился — матери Медведева рядом не было. Она сидела в соседней комнате. Ну что ж, это прекрасно! Так как означает, что ненадолго утерянная способность читать мысли снова вернулась. Возможно, болезнь и высокая температура блокировали мои таланты, но, к счастью, теперь я в порядке.

Я встал, натянул трико и футболку, прошлепал босыми ногами в горницу.

В комнату вошел Тимофей Федорович.

— Что, залечила тебя мать? Она своей заботой мертвого на ноги поднимет, — он хохотнул. — Сегодня вечерком давай мое лекарство принимать. Я баньку затопил, остатки хвори из тебя веничком выбью!

Он подмигнул мне, подумав: «Еще бы стакан водки с перцем, для надежности. Тогда точно никакая болезнь уже не вернется. Но раз не пьет сын, что поделаешь…».

Я улыбнулся. Вот водки с перцем мне точно не надо! Особенно, перед баней. У Медведевых, здоровье, конечно, отменное, но сердце — сложный орган и с ним лучше не шутить.

А баня у Медведевых была просторная.

В детстве Володи Евдокия Федоровна ставила на печку ведра, грела воду и купала малыша в тазу. Раз в неделю был такой вот «банный» день, обычно в воскресенье. Когда стали лучше жить, отец первым делом поставил баню. С парной и с большим предбанником. Возле предбанника стояла большая бочка с водой. Напарившись, в нее было приятно окунуться, потом выскочить и, фыркая, снова побежать в парную.

В бане я недолго посидел на скамье, сначала разогреваясь. Отец плеснул воды на каменку, клубы пара на миг обожгли легкие жаром. Потом привык и уже сам плескал воду на раскаленные камни в печи.

Тимофей Федорович ошпарил кипятком деревянный полок и сказал:

— Давай, ложись. Я тут тебе лекарство приготовил, — и он потряс веником. — Сосновый. Сейчас лечить буду!

«Лечил» он умело, тщательно охаживая меня веником. Я три раза с парилки выскакивал на воздух, пулей пробегал в предбанник и лил на себя из ведер ледяную колодезную воду.

После бани сидели в зале, за столом. Я вытянул ноги и наслаждался теплом, треском дров в печи и уютом осеннего вечера. Любовался фиалками на подоконниках — мать разводила их в огромных количествах. Евдокия Федоровна всегда что-то говорила. Она как-то умудрялась не замолкать ни на минуту, но при этом не надоедать. Принесла банку с чайным грибом, поставила на стол.

— Володя, твой любимый, как раз настоялся.

Меня передернуло. Гуляев с детства брезговал даже смотреть на эту жуть, с висящими вниз отростками. Так ни разу и не попробовал. Несколько раз друзья уговаривали попробовать камбучу — так в двадцать пятом году стал называться напиток из чайного гриба, но я так и не рискнул. Слишком сильным было предубеждение и брезгливость.

— Спасибо, я лучше чаю, — отказался я, наливая в кружку чай.

— Сейчас бы пивка с рыбкой, после баньки-то, — осторожно намекнул отец.

— Сын только после болезни, а ему пиво? — Евдокия Федоровна упрекнула мужа. — Он и так провалялся весь отпуск в постели, праздник пропустил. А ведь Василий такой праздник на День урожая закатил! Песни, пляски. Потом лотерею устроили, главный приз — поросенок. И представляешь, бабка Акулина выиграла⁈ Она тут же, не отходя от сцены, продала его втридорога. Нигде своей выгоды не упустит!

— В гробу карманов нет, — заметил отец.

— Ну ты не прав, она вон одному внуку мотоцикл купила, а правнучке пианино подарила, когда та в музыкальную школу пошла, — вступилась за соседку Евдокия Федоровна.

За окном залаял Дружок, но лай был радостным, так собаки встречают своих.

— Вот готов поспорить, что это Васька! — обрадовался Тимофей Федорович. — Пока ты болел, он все пытался к тебе прорваться. Но мать не пускала.

И точно, дверь распахнулась и в дом влетел Василий Панкратов. Став уважаемым человеком и председателем колхоза-миллионера, он остался таким же мелким, худым и вихрастым. Думал, сейчас кинется обниматься, трясти руку, предложит на радостях выпить. Но Василий меня удивил.

Он бросил на стол газету и, глядя на меня строгим взглядом, потребовал:

— Владимир, ты в Москве живешь и работа у тебя серьезная. Объясняй давай, что это значит? И как это теперь будет? У нас что, НЭП возвращается?