Глава 19

Утро седьмого октября 1977 года было прекрасным. Золотая осень во всей красе!

Внеочередная сессия Верховного Совета СССР открылась в Кремлевском Дворце съездов. Ожидалось очередное скучное, распланированное и расписанное по минутам, мероприятие. В перерывах, как это бывало всегда, депутаты собирались группами в кулуарах, обсуждали какие-то свои дела.

Если утреннее заседание еще вызывало какой-то отклик у депутатов, то к завершению вечерней части люди уже изрядно устали. Председательствующий объявил, что слово имеет Леонид Ильич Брежнев.

Брежнев вышел на трибуну. Развернул заготовленную речь. Начал как обычно — по бумажке:

— Наша страна подошла к очередному рубежу… растет производство… мы достигли… большие успехи в космосе… разрядка международной напряженности…

Сессия Верховного Совета походила к концу, в зале депутаты Совета мирно подремывали, вскидываясь и изображая внимание только когда на них наезжает камера. Все привычно-кисло. Все как всегда. Ничего нового. Эх, похоже не решился Генсек на то, что мы с ним обсуждали накануне…

Но вдруг Брежнев отложил в сторону написанный текст. Обвел взглядом зал, потом посмотрел прямо в камеру — прямым, жестким взглядом. И четко произнес:

— Вы, я вижу, уже засыпаете. Думаете, что нового может сказать человек, про которого сочиняют анекдоты?

Словно волна прокатилась по залу. Удивленные депутаты зашушукались, не понимая, что происходит, почему нарушена привычная атмосфера заседаний.

— А ведь некоторые из вас думают, что анекдоты тоже не просто так сочиняют, значит, есть для них основания? — усмехнулся Леонид Ильич. — Да-да, я их тоже с удовольствием слушаю, не удивляйтесь.

И Леонид Ильич очень похоже на себя недавнего передразнил:

— Все эти «сосиськи сраны» и «сиськи-масиськи» мне очень хорошо знакомы. О том, что Генеральный секретарь ЦК давно выжил из ума, я тоже много раз слышал. Что я хочу на это ответить? Так вот товарищи: не дож-дё-тесь!!!

Я стоял неподалеку от Леонида Ильича и прекрасно видел как реакцию зала, так и лица сидевших в президиуме. В зале слушали внимательно, даже можно сказать, затаив дыхание. А вот членов президиума, казалось, сейчас самих хватит удар. Недоуменно перешептывались, переглядывались, но как-то повлиять на происходящее не осмеливались.

Я слушал, и мысленно аплодировал Леониду Ильичу. Он поступил гениально! Ведь что такое анекдоты про Генсека? По сути — это десакрализация власти. Первый сигнал о том, что власть перестает быть священной. И следующим неизбежным событием обычно становится смена такой власти. Анекдоты — это первый звоночек к тому, что дни режима сочтены. И счет идет на годы, а иногда месяцы, но в любом случае процесс уже запущен. А дальше, рано или поздно, либо появится настоящий «Царь», либо будет снесена вся старая власть и будет выбрана новая — сакральная власть, настоящая. Умный правитель понимает это, как никто другой.

Да хоть того же Ивана Грозного вспомнить? Он любил озадачить бояр вопросом: «А спой-ка про меня срамные частушки?» — и если боярин соглашался, то подписывал себе смертный приговор.

Был еще один способ исправить ситуацию, вернуть доверие народа правителю. Это, если выразиться образно — пустить встречный пал, как при тушении большого пожара. Что сейчас и делает Леонид Ильич, разговаривая не только с присутствующими в зале депутатами, но и со всей страной.

— Нет, дорогие товарищи. Из ума выжили те, кто предлагает повесить мне на грудь еще одну Звезду Героя и уже собирается отчитаться об этом в газетных публикациях. И анекдот на тему наград тоже есть и мне он очень нравится. Хотите расскажу? По глазам вижу, что хотите! Так вот: выступает Леонид Ильич перед журналистами, а те спрашивают его — ну в смысле — меня… Правда, что вы собираете награды и еще ни от одной не отказались? А я отвечаю: ну почему же ни от одной? Сегодня я отказался от высшей награды Центрально-Африканской империи — золотое кольцо в нос!

Зал взорвался дружным смехом. Пускай многие смеялись робко, за компанию, но вместе это звучало достаточно мощно. Депутаты принялись было аплодировать, но Брежнев поднял руку, останавливая их.

— Вернусь к предыдущей теме. Так вот, из ума выжили и те, кто готовит для меня литературную премию. Не такой уж я мастер слова, чтобы получать высшую литературную награду. Ну не Пушкин я, не Лев Толстой, и даже не Михаил Шолохов!

В зале зашумели, а после последних слов снова послышался смех и аплодисменты.

Леонид Ильич, получая искреннюю, живую поддержку зала, преображался просто на глазах. Он выпрямился, осанка стала почти царственной, плечи расправились. Мне показалось, что он даже помолодел, так изменили его лицо горящие глаза и уверенность, что светилась в них.

— А звезды надо вешать на грудь вам, дорогие товарищи рабочие и колхозники, интеллигенция и ученые, учителя и врачи! Вы наши настоящие герои! А мы… мы всего лишь слуги народа. И многие из этих слуг забыли об этом. Но я им об этом напомню!

Я не сводил взгляда с президиума. Шараф Рашидович Рашидов, до этого казавшийся расслабленным и даже ленивым, побледнел. Улыбка сошла с его лица, на лбу выступили капли пота, которые он тут же промокнул платочком. Алиев тоже занервничал. Гейдар Алирза Оглы нагнулся к уху своего давнего врага — Шеварднадзе — и что-то горячо зашептал. Шеварднадзе растерянно улыбался. А вот Кунаев, напротив, слушал с видимым удовольствием, и энергично кивал головой.

— Страна живет и развивается, когда создаются новые предприятия, модернизируются старые, когда есть инвестиции в производство и социальную сферу. Но важно помнить, что количество должно переходить в качество. У нас же существует много предприятий, где мы работаем поверхностно. Нужно их улучшать и развивать, повышать производительность, а не бессмысленно строить все новые и новые заводы и фабрики для «галочки». Конечно, и новое тоже нужно, но то, что построено, должно работать с полной отдачей. Чтобы люди, которые вместе с нами строят счастливое государство, стали полностью довольны своей жизнью. А правительство чтобы заботилось не только о госплане, но и о благополучии каждого отдельного человека нашей великой страны!

Леонид Ильич замолчал на секунду. Отвернувшись от микрофона, кашлянул, настраивая голос, и затем продолжил:

— Еще один вопрос: возраст людей, которые управляют страной. Да-да, и мой возраст тоже. Все мы не вечные, здоровья у нас не прибавляется. Да и что греха таить, не успеваем мы за новыми веяниями. Не улавливаем новые тенденции. Мы — люди прошлой эпохи. Но сразу заменить всех членов руководства не получится…

Леонид Ильич оглянулся на членов президиума:

— Смотри-ка, ни одного моложе шестидесяти! А вот старше семидесяти — больше половины. В семьдесят лет человек должен отдыхать. Тем более, мы с вами, дорогие товарищи, прошли очень длинный путь. И войну прошли, страну после войны восстанавливали, из разрухи вытягивали. И я не в обиду вам говорю, но уступать места нужно молодым.

Леонид Ильич повернулся к залу.

— Геронтократия — власть стариков — это признак усталости государства. А разве Советский Союз может устать? Никогда! Потому что это страна самой молодой, самой мощной и прогрессивной рабоче-крестьянской энергии! Я предлагаю такое решение: у каждого из высших руководителей, начиная от министров, и заканчивая членами политбюро будет молодой заместитель. Поскольку в любой момент любой из нас может покинуть пост по естественным причинам — смерть, она, знаете ли, время не назначает. Его место должен занять человек, который уже влился в процесс и получил нужный опыт, успел перенять все необходимые знания. Человек, который готов подхватить дело без предварительной раскачки. Как во время войны подхватывали упавшее знамя, не давая ему коснуться земли.

Было видно, как напряглись многие в зале. Если речь идет не о привычных замах, не о подчиненных, а о по сути равноправных коллегах, то спрашивается — а зачем вообще нужен старик, если рядом имеется столь же компетентный, но более энергичный руководитель? Я открыл на секунду сознание, чтобы прочитать не чьи-то конкретные мысли, а общее настроение, ментальный шум, отголоски десятков мыслей. Многие боялись, что их «подсидят», заменят, выбросят. Впрочем, немало было и таких, которые не восприняли информацию всерьез, посчитав все очередной формальной инициативой о раздутии штата управленцев.

— Не подумайте, товарищи, что я предлагаю провести массовые увольнения и поспешно и неосмотрительно заменить опытных ветеранов молодняком, — утешил сомневающихся Леонид Ильич. — Нет, я лишь обозначил нарастающую проблему и предложил своевременное решение. Если не сделаем это сейчас, потом будет поздно. Тогда во власть придут случайные люди, а не те, кого мы сами подготовим. Кстати, все сказанное относится и ко мне тоже, ведь я тоже далеко уже не молод. Кстати, на эту тему про меня тоже есть анекдот. Хотите, расскажу?

В зале прокатилась волна облегчения, послышались смешки. Я подумал, что Брежнев очень вовремя смягчил тему, решив разрядить обстановку.

— Так вот, как-то раз к Леониду Ильичу, то есть ко мне, приходит делегация западных… ну скажем так… работников культуры и говорят: «Леонид Ильич, а давайте мы сделаем про вас рок-оперу и назовем ее 'Леонид Ильич — супер стар». А я как бы так киваю головой и поддакиваю: «да-да, я стар, я супер стар». Товарищи, немного знающие английский язык, поймут шутку.

В этот раз смеха было поменьше. Не то многие совсем не понимали английского, не то анекдот показался слишком мрачным.

— На самом деле возраст не главное, пока в человеке душа молодая, пока сердце горит высокой целью, большой идеей. Пока человек до самозабвения верен своей стране и делу Владимира Ильича Ленина. Но я все-таки не буду рисковать, и человек, который поднимет знамя Советского Союза прежде, чем оно коснется земли, будет рядом обязательно. Будет перенимать мой опыт и знания, пока я полон сил и энергии.

На президиум и членов политбюро было жалко смотреть. Они переглядывались, перешептывались, бросали недоуменные взгляды на Брежнева. Кунаев сориентировался первым. Поднявшись со своего места, он обратился к залу:

— Я думаю, мы рассмотрим это и поддержим предложение Леонида Ильича. Я правильно говорю, товарищи?

Зал в ответ разразился аплодисментами. У президиума не оставалось выбора, как присоединиться.

— Спасибо Динмухамед Ахмедович, — поблагодарил его Брежнев. — Но я еще не закончил. Не буду утомлять вас долгими пустыми разговорами, перейду к сути своего выступления. Итак, предложения, которые позволят вдохнуть жизнь в принятую нами конституцию:

Первое: в конституции подчеркнута роль закона. И этому мы будем следовать неуклонно. Суды должны стать полностью независимыми. Ни партия, ни правительственные органы, ни местные органы власти не имеют права вмешиваться в работу судов и следственных органов.

Следующее: содействовать развитию общественных организаций. Поддерживать все здоровые инициативы трудящихся, даже если такой инициативой является спасение бездомных животных.

Далее, естественно, экономика. Без развитой и гибкой экономики не может быть развития общества. Реформы у нас уже начались, идут успешно, и мы будем их продолжать.

Планирование — оно должно стать более гибким и более приближенным к реальным ситуациям в народном хозяйстве. Законы о финансовой поддержке населения, о кредитах, о стимулировании развития жилищного хозяйства будут приняты в самое ближайшее время. И нам с вами, товарищи, предстоит огромная работа по наполнению новой конституции жизнью. И пусть новая советская конституция живет, работает, действует.

Зал разразился бурными аплодисментами. Депутаты вскакивали с мест, аплодисменты перешли в овацию. Я впервые видел, чтобы люди аплодировали от души. А зал уже скандировал: «Бреж-нев, Бреж-нев, Брежнев!» — что было само по себе удивительно и непривычно.

Леонид Ильич поблагодарил всех за внимание и покинул зал кремлевского дворца съездов. Как потом писали в газетах «под бурные аплодисменты и крики „Ура!“». Его тут же окружили корреспонденты западных газет. Мы с Солдатовым и остальными членаии выездной бригады телохранителей с большим трудом оттеснили их в сторону.

— Товарищи журналисты, свои вопросы Генеральному секретарю вы сможете задать на предстоящей пресс конференции. А сейчас прошу извинить, но у Леонида Ильича срочные дела.

Когда мы вчетвером наконец остались в комнате отдыха за кабинетом Брежнева, Рябенко посмотрел на Леонида Ильича с укором:

— Тяжело будет нам, Леня, такой ты муравейник разворошил, — генерал был так взволнован, что обратился к Генсеку по имени, по-дружески, что позволял себе лишь разговаривая с ним наедине.

— Гадюшник, Саша. Гадюшник, а не муравейник. — Леонид Ильич был возбужден, глаза его горели. Но видно было, что он остался весьма доволен своим выступлением и произведенным эффектом. Брежнев, кажется, совсем не чувствовал усталости после длинного мероприятия. А ведь сессия началась четвертого октября и сегодня закончился уже четвертый день работы.

— Зато анекдоты про вас приобретут совсем другой характер, — заметил я.

— В смысле, другой характер? — не понял меня Брежнев.

— В смысле, будут рассказывать, что Леонид Ильич у нас ого-го!

Брежнев запрокинул голову и расхохотался — громко, с удовольствием.

— Давно я себя таким свободным не чувствовал, — сказал он, отсмеявшись. — Таким живым, что ли? Словно помолодевшим.

— Что-то задерживаются, — генерал Рябенко посмотрел на часы.

— Кто задерживается? — не понял его Брежнев.

— Да возмущенные слушатели твоей речи, — Рябенко встал и предложил:

— Пойдемте в банкетный зал, уже наверняка собрались и вас ждут.

На банкете, который обычно проходил после окончания сессий, присутствовали только члены президиума, члены Политбюро ЦК и члены правительства. У депутатов был свой банкет, но в другом зале.

Леонид Ильич сначала направился в Андреевский зал, поблагодарил депутатов за хорошую работу, пожелал им дальнейших успехов. Вся речь заняла не больше пяти минут. После этого он прошел в малый банкетный зал.

Его ждали. К накрытому столу пока никто не подходил. В зале стоял шум, люди бурно обсуждали Леонида Ильича и его заключительную речь.

Брежневу словно удалось расшевелить стоячее болото. Теперь его выступление будут обсуждать не только в Кремле и на Лубянке. Оно станет главной темой разговоров на кухнях, в заводских курилках, на автобусных остановках и в очередях. Вся страна забурлила в ожидании перемен к лучшему.

Но вот здесь, в этом зале, перемен не хотели и даже больше — боялись их. Не все, но многие, очень многие…

Первым Брежнева увидел Капитонов и зааплодировал. Вот ведь подхалим, всегда начинает хлопать в ладоши раньше всех! К нему тут же присоединились остальные.

— Товарищи, не надо аплодисментов, ну я же не зря с трибуны говорил? Или вы думаете, что на трибуне у меня одни слова, а здесь другие? Мы на банкете, в конце концов, давайте пройдем к столу. Все-таки четыре дня работы.

И он направился к накрытому столу. Банкет проводился в формате шведского стола, на ногах. Так решили, чтобы не устраивать полноценного застолья, которое, учитывая большое количество присутствующих, могло серьезно затянуться. Леонид Ильич встал во главе, к нему тут же подскочил официант. Брежнев отклонил предложенное шампанское, и официант налил ему минеральной воды в высокий хрустальный фужер.

Брежнев встал, поднял руку с фужером и произнес:

— Товарищи, давайте выпьем за новую Конституцию. И за то, чтобы она стала реально рабочим инструментом!

За столом зашумели, послышался звон бокалов, люди чокались, поздравляли друг друга.

К Леониду Ильичу тут же присоединился Кунаев.

— Леня, дорогой! Ну не ожидал от тебя такого, честно, не ожидал! Давно пора было устроить встряску. Ты знаешь, когда я на металлургическом заводе работал, в Риддере, — являясь невольным слушателем почти всех частных бесед Леонида Ильича, я не сразу вспомнил, что раньше так назывался Лениногорск. — Так там у нас дорога была, а к концу зимы нависало столько снега, что в любой момент могла лавина сойти. В Рудном Алтае места опасные. Так мы специально снежные козырьки обстреливали, чтобы лавина сошла. Потом чистить удобнее.

И Динмухамед Ахмедович бросил на меня многозначительный взгляд, потом снова посмотрел Брежневу в глаза:

— Я понимаю, что сегодня ты вот так же выстрелил — вызвал лавину?

— Правильно понимаешь, Динаш, как всегда в точку, — Леонид Ильич отпил минералки и, с фужером в руках, отошел от стола.

— На Казахстан ты всегда можешь положиться, мы поддержим в любом случае.

Леонид Ильич похлопал друга по плечу и повернулся к переминающемуся с ноги на ногу Рашидову. Тот не мог дождаться, пока Генсек закончит разговор с Кунаевым.

— Леонид Ильич, как замечательно вы сказали эти важные слова! У нас в Узбекистане говорят: слова в устах мудрого, как мед, а дела его, как горные вершины, — его речь журчала, представляя собой просто шедевр восточной лести.

Брежнев поморщился, ответил дежурной фразой и тут же спросил:

— А как у вас с уборкой хлопка?

— Ой хорошо, Леонид Ильич, все в полях, все хлопок убирают, — ответил Рашидов уже совсем другим тоном и поспешил ретироваться, чтоб не пришлось отвечать на другие неприятные для него вопросы.

— Опять дети у него не учатся, а в поле работают, — нахмурился Леонид Ильич. — Володя, как приступишь к работе, займись Средней Азией, особенно, Узбекистаном.

— Хорошо, Леонид Ильич, — ответил я и немного отступил, пропуская к Генсеку Кириленко. Люди вокруг притихли, приготовились к бесплатному развлечению. Андрей Павлович, как всегда косноязычно, в своей хамоватой манере, громко спросил:

— Так это… Леонид Ильич, что же это куда? А мы тогда где? А вас потом кто⁈

Вокруг было много людей, но все сделали вид, что не слышали слов Кириленко — по сути третьего человека в партии.

«Кириленко со своим склерозом в кои-то веки сказал умную вещь. С обезумевшим Брежневым надо срочно что-то делать. А то, боюсь, можем не успеть», — совершенно случайно «поймал» я чужую мысль.

Быстро оглянулся, пытаясь определить, кто это так думал.