Глава 21

Леонид Ильич вошел в небольшой зал заседаний, который на Госдаче в Заречье использовали нечасто. Обычно даже для проведения экстренных совещаний хватало его кабинета. Но сегодня собралось слишком много людей: и Кунаев, и Шараф Рашидович Рашидов, и товарищи из Азербайджана и Грузии — Алиев и Шеварднадзе, и многие другие.

— Здравствуйте, — поприветствовал Брежнев собравшихся. — Я смотрю, собрались вы хоть и спонтанно, но в полном составе. Товарищи, а что не отдыхаете-то, суббота же сегодня?

— Леонид Ильич — первым взял слово Громыко, — мы тут решили высказать… — он споткнулся на слове и тут же поправился: — обсудить вчерашнее ваше предложение! Тем более что мы их, насколько помню, раньше на заседаниях Политбюро не обсуждали.

— Так пожалуйста, — Леонид Ильич развел руки в стороны. — Я всегда открыт для новых предложений, — он сделал упор на слове «новых».

— Леонид Ильич, — продолжил Громыко, — немножко непонятно с обновлением кадров и передачей опыта. Короче, выращивания, как тут у меня некоторые говорят, дублеров.

— Не очень хорошее слово, — поморщился Леонид Ильич. — Словно каскадер в кино, который трюки вместо артиста делает.

— Простите, преемников.

— Да и преемников — это тоже не очень подходящее слово. Давайте скажем так: первые заместители. Но с расширенными полномочиями в определенных ситуациях. И в случае непредвиденных обстоятельств он вас сможет немедленно заместить, без лишних согласований и бюрократии.

— Я поддерживаю вашу инициативу, Леонид Ильич, — громко сказал Устинов. — Это по-армейски. У нас в армии если командир убит, следующий по должности тут же обязан заменить его и взять командование на себя. Без потери управляемости войсками. Потому что потеря управляемости — это поражение. То же самое должно быть в гражданских отраслях.

— Спасибо, Дмитрий Федорович, я и не сомневался в вашей поддержке. У кого еще будут какие мнения по этому вопросу?

— Понимаете, у нас немножко все совсем по-другому в Союзных республиках, — вкрадчиво начал Рашидов. — У нас, как вы знаете, исторически сложилось, что второй секретарь всегда русской национальности. Он решает технические вопросы, а я решаю политические. Потому что в Узбекистане всегда очень тонкое равновесие — всегда смотрят, из какого города происходит руководитель, из Самарканда или Ташкента, или из Ферганы, или из Андижана. И отношение соответствующее. А если что со мной случится и первым секретарем республики станет русский, то может быть что угодно…

В словах Рашидова, сладкий тон которых сочился медом, была завуалирована угроза:

— Такое немножко не поймут люди. Точно так же у наших соседей в Таджикистане. Первый секретарь всегда должен быть из Худжанда… Ленинабада, то есть. Председатель совета министров — из Куляба. А вот председатель Верховного совета из Курган-Тюбе. Ну там могут быть разные варианты, но ненадолго. Товарищ Расулов подтвердит, — он кивнул на первого секретаря Компартии Таджикистана. Джабар Расулович кивнул, соглашаясь со своим коллегой. Первый секретарь ЦК компартии Киргизии, Турдакун Усубалиев, тоже потряхивал седой гривой, соглашаясь.

Я сидел позади Генсека и мне было очень хорошо видно всех присутствующих, их лица, их эмоции и мысли — все как на ладони. Даже показалось, что я читаю этих людей словно открытую книгу. Что хорошо — эти поборники национальных устоев думали исключительно на русском языке. Только изредка проскакивали слова на родном, но они скорее придавали их мыслям колорита, чем мешали пониманию.

«Надо что-то придумывать, потому что вижу — раис серьезно настроен. А Москва… чего ей еще от нас надо? Чего не хватает? Кормит нас? Ну и пусть кормит. Дороги строит? Молодец. Но чтоб в дела наши так лезть — нет, этого я не допущу. И по хлопку тоже совсем ситуация запутанная. Надо будет подбить якунларни джамлаш, чтобы хоть немного концы с концами сходились», — думал Рашидов, при этом лицо его выглядело дружелюбной маской. Глядя со стороны на Первого секретаря Узбекистана, казалось, что он всем доволен и находится в превосходном расположении духа, хотя его слова, а тем более мысли, свидетельствовали об обратном.

Я смотрел на него, прищурясь. А Рашидов-то уже возомнил себя, считай, падишахом! Мне вспомнилось хлопковое дело, раздутое Гдляном и Ивановым до невообразимого размера. Да, действительно, нарушений было много, но московские следователи все-таки прошлись по верхушкам. Они не вскрыли саму схему преступления, и сразу же, как только дело закрыли, в республике все вернулось на круги своя. Но я не Гдлян с Ивановым. И структура для следствия у меня будет куда как серьезнее!

Мысли первого секретаря компартии Таджикистана шли примерно в том же ключе. Он пытался сходу сообразить, из какого клана и кто конкретно сейчас копает под него — из Куляба или из Курган-Тюбе? Джабар Расулович не думал, что перемены коснутся всей высшей системы управления СССР, почему-то решив, что суть затеи лишь в том, чтобы приставить чужого наблюдателя к нему лично. Который, в нужный момент, по приказу Москвы, воткнет ему в спину нож, образно говоря.

А вот Усубалиева интересовал вопрос сельского хозяйства. Причем культура, которая его беспокоила, была куда серьезнее, чем хлопок. «Сколько еще маковых полей тоодо? И конопля не скошена, ее нельзя трогать. И мак где выжигают, а где „случайно не заметили“ — везде свои люди, все схвачено, тууган-урук»…

Читая все эти мысли наших азиатских «друзей», я понимал, насколько сложно будет навести порядок в союзных республиках. Чтобы не наломать дров, действовать придется предельно аккуратно, с учетом особенностей местного менталитета. В противном случае не успеем погасить пламя межнациональных проблем, вспыхнувшее при развале Союза, а лишь подольем масла в огонь неосторожными реформами.

— Согласен с Шарафом Рашидовичем, — неожиданно резко сказал Громыко. — Я тоже категорически против! Вы не подумали о том, какая дополнительная нагрузка ляжет на бюджет, если мы продублируем каждую руководящую должность?

— Интересную тему подняли, Андрей Андреевич, — Брежнев смотрел на министра иностранных дел почти ласково, так обычно смотрят на детей. — Так может стоит подумать о том, чтобы сократить количество имеющихся должностей?

Повисло тяжелое молчание. Снова вскочил с места Громыко:

— Это может стать ударом для советской дипломатии. Наши западные партнеры привыкли иметь дело с определенными людьми. А в сфере международных отношений доброе имя, репутация нарабатываются годами, даже десятилетиями.

— Как, например, у Шевченко… — саркастически усмехнулся Брежнев. — Он уже дал признательные показания. Там его «доброго имени» уже на расстрел может хватить.

— Бывает так, что признания получаются не чистосердечным, историю мы с вами все знаем. — не слишком уверенно, но все-таки возразил Громыко. — Я, разумеется, не собираюсь защищать предателя. Но призываю не рубить сплеча, а разобраться. Мне кажется, могла иметь место провокация со стороны ЦРУ, призванная скомпрометировать Шевченко. А наши доблестные чекисты повелись на эту провокацию.

— Наши доблестные чекисты, как вы выразились, просто делают свое дело — ловят предателей, — резко ответил ему Цвигун. — И работаем мы очень тщательно. Сначала собираем необходимые доказательства измены Родине. Фиксируем все встречи, все контакты. И только потом, уже убедившись на сто процентов и даже больше, пресекаем преступную деятельность. Если, Андрей Андреевич, вы пожелаете, мы предоставим все документы, которые прихватил Шевченко, собираясь сбежать.

— Пожалуй, сегодня обойдемся без этого, — вмешался в закипавший спор Брежнев. — Все-таки мы все собрались здесь не для того, чтоб обсуждать Шевченко.

Громыко покраснел и молча сел на свое место. В мыслях его я прочитал сожаление о сказанном. Андрей Андреевич ругал себя последними словами за то, что не сдержал эмоций. Прекрасно, но запоздало понимая, что все последние его реплики могут подорвать собственные политические позиции.

— Позвольте мне задать вопрос по другой теме, — выступил Кириленко. — Почему вы, Леонид Ильич, выбрали своим первым заместителем именно Машерова Петра Мироновича?

Этот вопрос интересовал сейчас многих из тех, кто сидел сейчас за столом. У членов Политбюро в головах то и дела всплывала фамилия белорусского Первого секретаря.

— Почему не Горбачев, например? — спросил Кириленко. — Он молодой, перспективный, говорит хорошо.

— Хороший вопрос, — ответил Брежнев, но я уловил еле заметную усмешку в его голосе. — Я думаю, мы еще присмотримся к Михаилу Сергеевичу. А пока пусть он займется международными делами, будет устанавливать контакты с нашими западными партнерами. Может быть тоже репутацию себе создаст. Ведь я правильно понял, Андрей Андреевич, в международных делах главное — репутация?

Громыко неопределенно мотнул головой, справедливо уловив сарказм в словах Генерального секретаря.

— Да, вы верно сказали, Леонид Ильич, — неохотно согласился Громыко. — Но, надеюсь, Горбачева не в мои замы готовите?

— Да что вы, Андрей Андреевич! К вам пойдет человек уже проверенный и более подготовленный. Которому свою репутацию подтверждать не надо.

Брежнев, переключившись на Горбачева, так и не ответил про Машерова — не то упустил, не то не захотел. Вместо этого спросил:

— Еще вопросы есть? Нет? Тогда я выношу на голосование вопрос возраста. Конечно, надо было это сделать раньше. Но что уж, как получилось, так и получилось. Итак, предлагаю ввести ограничение сроков пребывания на высших партийных и государственных должностях для предотвращения геронтократии. Кто за?

Голосовать членам Политбюро не хотелось. Усубалиев, не имевший права голоса, так как являлся лишь кандидатом в члены Политбюро, сказал за себя, но по сути выразил мнение большинства:

— По сути предложения мы, конечно, все «За». Мы все поддерживаем инициативу, но слишком торопиться тоже не нужно, — сказал седовласый киргиз. — Давайте все оформим правильно, вынесем на пленум, обсудим со всех сторон. Я у себя в республике организую совет аксакалов, снимем возможное напряжение в связи с предстоящими реформами. Думаю, и в других республиках нужно провести аналогичные мероприятия. То есть на все это нужно время.

— Вы хорошо аргументируете, Турдакун Усубалиевич, — согласился Леонид Ильич. — Действительно, такие решения не принимаются с разбегу. Я дам команду подготовить проект постановления к предстоящему заседанию Политбюро. Думаю, пленум по этому вопросу собирать не будем. Надеюсь, больше вопросов у вас нет? Как я себя чувствую спрашивать не будете?

Наперебой посыпались пожелания крепкого здоровья и хорошего отдыха. Подходили к Леониду Ильичу, жали руку. Вскоре, попрощавшись, все покинули зал заседаний.

После того, как члены Политбюро укатили на своих «Чайках» и «Волгах», Брежнев обратился к Александрову-Агентову.

— Андрей Михайлович, помните, я говорил, что у товарища Медведева есть к вам вопросы? Займитесь, а я пойду отдыхать. Что-то утомили гости меня сегодня.

Он вышел, а мы с Александровым-Агентовым смотрели ему вслед: прямая спина, энергичная походка. На утомленного человека Брежнев не слишком-то походил. Просто не любил заниматься рабочими делами по выходным.

— Ну что, пройдем в мой кабинет? — предложил Андрей Михайлович, когда за Генсеком закрылась дверь.

Я согласился и вышел вместе с ним.

— Леонид Ильич уже накидал мне суть ваших вопросов. Командировку оформим с понедельника. — говорил секретарь, пока шли по длинному коридору. — Я еще вчера все выяснил по поводу поездки Горбачева. Вы найдете это в отчете.

Мы вошли в его небольшой кабинет, где кроме него находились еще три помощника. Александров-Агентов прошел к своему столу, взял в руки тоненькую папку.

— Здесь все. Кто пригласил, программа визита, а также небольшое досье на тех людей, с которыми будут встречаться Михаил Сергеевич и его супруга.

— А это, — Андрей Михайлович взял со стола папку потолще, — переводы всех статей Джона Мастерса за последние несколько месяцев. Вы ведь тоже интересовались несколько часов назад?

— Да-да, все верно, большое спасибо! — поблагодарил я.

Сразу читать не стал, решил заняться этим дома. Хотелось в спокойной обстановке подумать. Задача ведь предстояла серьезная: убрать ключевую фигуру, фактически инициатора перестройки. Которой, я очень на это надеюсь, в новой реальности не случится.

Однако до дома не дотерпел. Остановил машину, припарковался на обочине и достал папку с переводами. Нашел самую последнюю статью. Конечно же, Джон Мастерс не мог пропустить последнее выступление Брежнева. «The New York Times» под его статью отдала целый разворот.

Мастерс писал: 'Процесс принятия новой советской конституции, который изначально рассматривался западными аналитиками как строго формальная процедура, неожиданно обернулся проявлением политической воли со стороны Генерального секретаря Леонида Брежнева.

Изначально считалось, что пересмотр Основного Закона, разработка которого восходит к инициативе ещё Никиты Хрущёва, послужит прежде всего укреплению статуса Брежнева как главы государства в его новом качестве — Председателя Президиума Верховного Совета. В течение первого полугодия конституционная комиссия провела более десятка заседаний, в её работе участвовали видные специалисты. Однако конечный результат — по мнению многих западных наблюдателей — свелся к декларативному документу, лишенному конкретных юридических последствий. Неофициально в дипломатических кругах этот процесс уже окрестили дорогостоящей операцией по легитимации личной власти.

Тем не менее, финал обсуждения преподнес неожиданность. Вопреки устоявшейся советской традиции, Брежнев выступил не как аппаратный бюрократ, а как политический деятель, обращающийся напрямую к гражданам. Начав свою речь по подготовленному сценарию, он спустя несколько минут демонстративно отложил текст и продолжил экспромтом. В этом выступлении прозвучал иной образ — более уверенный, решительный и, по мнению некоторых комментаторов, харизматичный.

Особенно примечательно, что советский лидер допустил самоиронию — он не уклонился от рассказа о сатирических анекдотах, связанных с его фигурой, что в условиях советской политической культуры выглядит исключительным. На фоне сдержанных образов лидеров как западных демократий, так и восточных автократий, подобный жест выглядел достаточно дерзким'.

Неожиданно! Не думал, что Мастерс способен сказать хоть что-то хорошее в сторону СССР. С другой стороны, чего удивляться — хитрый журналюга всегда держал нос по ветру.

Дальше Мастерс очень дотошно анализировал перемены в СССР: «…полная замена силового блока накануне сессии Верховного Совета. Трагические события, которые должны были послужить поводом как минимум для того, чтобы принятие конституции отложили еще на неопределенное время, неожиданно способствовали ее ускоренному принятию. Смерть давнего соратника Леонида Брежнева — Николая Щелокова — способствовала консолидации силовиков вокруг фигуры Брежнева. Сохранив контроль за Министерством Внутренних Дел, Брежнев также улучшил свои позиции в КГБ. Назначение старого соратника Семена Цвигуна способствовало получению полного контроля за Комитетом. И, как сообщают надежные источники, начавшаяся чистка аппарата КГБ от кадров, лояльных Андропову и замена их кадрами, лояльными лично Брежневу — это уже свершившийся факт. Одновременно с этим имеется сигнал о том, что группа либерально настроенных интеллектуалов впала в немилость. Известно, что Александра Бовина не только не пригласили на банкет по случаю принятия конституции, но и демонстративно вывели из большого кремлевского дворца под надуманным предлогом»….

А вот это уже интересно! Я вчера упустил эту ситуацию. Удилов подстраховывает меня или ведет собственную игру? Скорее всего именно он дал команду насчет Бовина, и публичное унижение с выдворением из Кремля просчитал довольно точно. Бовин тщеславен, и его обида выплеснулась на страницы западной прессы. Причем сразу же, в тот же день. Охваченный эмоциями Бовин не подумал о последствиях. Теперь ему прямой путь в лучшем случае в спортивные комментаторы, а может и вовсе в диссиденты и дальше — на историческую родину.

Отложив в сторону газеты, я открыл материалы по поездке Горбачева. Быстро прочитал список встреч с английскими парламентариями, общественными деятелями и представителями деловых кругов. Удовлетворенно выдохнул, наткнувшись на нужных мне людей в списке. Теперь я точно знал, что командировка в Англию будет очень интересной и, главное, результативной!