Глава 24

Мастерс меня не разочаровал. Уже утром я, развернув газету, увидел фото четы Горбачевых, вместе рассматривающих витрину элитного дорогого магазина. Второе фото было еще краше: презрение на лице Раисы, с которым та смотрит на продавщицу, присевшую перед ней во время примерки обуви. И подписи под фото: «Советская барыня (это слово было написано без перевода, латиницей) в модном магазине на Джермин-стрит». Сама статья тоже порадовала. Начиналась она рассказом о том, что Горбачевы не удержались от шоппинга, даже не успев доехать из аэропорта до советского посольства. А потом развернулась до политической аналитики, если можно так называть треп Мастерса.

«Михаил Горбачев — будущий Генеральный Секретарь Советского Союза?», — написал Джон Мастерс, именно так — с вопросом. Статья была полна многозначительных намеков: «Что стоит за экстренным визитом советской делегации сразу же после принятия новой конституции? До сих пор мы не имеем официальной версии об истинных причинах смерти министра внутренних дел СССР Николая Щелокова и председателя КГБ Юрия Андропова. Экспертному сообществу давно известно об их взаимной неприязни. Как же получилось, что непримиримые враги одновременно ушли из жизни, освободив место людям, бесконечно преданным Леониду Брежневу — Цвигуну и Циневу? По меткому выражению Уинстона Черчилля, кремлевская политика — это схватка бульдогов под ковром: ничего не видно, но из-под ковра летят куски мяса. Кто „загрыз“ двух таких матерых политиков? Поэтому визит самого молодого и самого перспективного секретаря ЦК КПСС видится совсем в другом свете. Как недавно появившийся на политической сцене Михаил Горбачев смог обойти таких матерых политиков, как Андропов и Щелоков? Или мы чего-то о нем не знаем? Еще вопрос: почему господин Брежнев приставил к Горбачеву своего личного охранника? И не простого, а заместителя начальника своей охраны Владимира Медведева»…

За такое количество политических сплетен я был готов расцеловать Мастерса. Полная чушь, но поддерживающая теории заговора и выставляющая Горбачева в невыгодном свете.

Когда мы собрались за большим столом на завтрак, было заметно, что газету с утра читал не только я. Луньков выглядел напряженным, хоть и старался не подавать вида. Старая дипломатическая школа — при любых поворотах событий сохранять спокойствие. Хотя в мыслях его читались и возмущение поведением Горбачевых, и тревога за собственное будущее. А Горбачев, тоже с утра прочитавший перевод статьи, наоборот радовался — предположения Мастерса настолько тешили его самолюбие, что затмевали прочие мысли и чувства.

— Вы читали, что эти акулы пера себе позволяют? — с наигранным возмущением сказал Михаил Сергеевич, на самом деле польщенный вниманием западной прессы к своей персоне. — Я ничего подобного вчера не говорил. Не политическая аналитика, а сказки и враки. И откуда они такое выкапывают? Напридумывают детективных историй, чтобы только заинтриговать читателей… Но в целом статья благожелательная.

Мысли его были полностью противоположны словам: «Вот ведь правильно говорят: со стороны виднее. А я себя недооцениваю, все скромничаю… Напрасно, напрасно. Раечка всегда говорила, что я достоин большего. Оказывается, не просто большего, а даже наивысшего государственного поста! Считают меня настолько сильным, что я превзошел Андропова и Щелокова! А ведь может где-то они по большому счету и правы. Ведь сколько я всяких сигналов посылал в ЦК и лично Леониду Ильичу. Оценили, заметили. Теперь после этой поездки прямой путь в Политбюро и выше»…

«Вот ведь глупец. После такой статьи тебя уберут куда-нибудь в Биробиджан и ты оттуда никогда не вылезешь», — думал Луньков. Но вслух посол сказал совершенно другое:

— Я рад за вас, Михаил Сергеевич. Надеюсь, что и вся остальная пресса будет столь же объективной.

Сарказма в его словах Горбачев не заметил. Он вообще не считывал сарказм, принимая каждое слово за чистую монету.

— Но вы же поработаете с прессой? Вы же их всех знаете.

«Это с Советской прессой можно поработать, а западной прессе рты не заткнуть», — подумал посол и сказал:

— Обязательно поработаем, Михаил Сергеевич. Наши специалисты всегда держат руку на пульсе.

Мыслей Раисы Максимовны я не читал, так как «ее превосходительство» с утра «не пожелали» спуститься к завтраку. Кофе ей подали прямо в постель, о чем с негативными эпитетами в адрес супруги Горбачева вспоминала сейчас официантка Лорочка.

Наши простонародные депутаты — рабочий и колхозница — вели себя на удивление деликатно. И манеры у них были даже лучше, чем у того же Горбачева. В таких ситуациях уж лучше чрезмерная скромность и скованность, чем развязность и вальяжность.

— Михаил Сергеевич, у вас сегодня очень важный день. Выступление перед парламентом. Это экзамен на политическую зрелость, — предупредил Горбачева Луньков.

— Я, конечно, благодарен, Николай Митрофанович, за отеческий совет, но можете не беспокоиться по этому поводу. Мы всю ночь с Раисой Максимовной готовились, и речь репетировали, и книжки штудировали. И переводчик у нас хороший — товарищ Палажченко. Павел Русланович не подведет!

«Да уж, Паша действительно не подведет. И ты ему в подметки не годишься, ворона в павлиньих перьях. Не зря его дернули из Нью-Йорка, может спасет ситуацию, если тебя слишком уж занесет», — подумал посол.

А вот это нежданчик для меня. Я как раз-таки был не против, чтоб Горбачев наплел перед парламентом с три короба глупостей. А Павел Палажченко действительно сумеет спасти его от полного провала. Самое главное достоинство Павла Руслановича — он всегда знал, что от него хотят услышать и переводил косноязычную речь некоторых советских политиков в четкие англоязычные формы, вкладывая нужный смысл, но сглаживая все острые углы.

Палажченко начал изучать английский с раннего детства. Его мать преподавала этот язык в школе. На данный момент он, кроме английского, свободно говорил на французском, немецком, испанском, итальянском и Бог еще знает на каких языках. Лучший переводчик русской секции службы устного перевода секретариата ООН. Помимо свободного владения языка, Палажченко так же свободно, несмотря на очень юный для политических кругов возраст — ему в 1977-м еще не было и тридцати — ориентировался в политической картине мира.

Примерно через час к зданию посольства подъехал черный «Роллс-Ройс». Я усмехнулся — Горбачева принимают по высшему разряду. Понятно, гость парламента, но думаю, что утренняя статья Мастерса тоже подняла статус Горби в глазах британцев еще больше.

Нам пришлось добираться до Вестминстер-холла на транспорте посольства. Но принимающая сторона, обеспечивая безопасность, все делала грамотно и четко. Я не заметил со стороны охраны каких-либо ошибок, чтобы иметь претензии.

Представители службы безопасности работали корректно, не задавали лишних вопросов, просто делали свою работу. В ложе прессы, куда меня проводили английские безопасники, я заметил Мастерса. Он кивнул, приветствуя меня, и подал наушники синхронного перевода. Я сел в кресло рядом с ним.

— Переводит мистер Пала-сс-шэнко отчень интересно! — сообщил он с радостным предвкушением.

Я же слушал речь Горбачева с двойственным чувством. Смесь брезгливости с вынужденным признанием его большого таланта — искусства болтуна. Именно, что не ораторского искусства, а таланта болтать много и ни о чем. Обволакивать паутиной малозначащих фраз и неопределенных обещаний.

Палажченко переводил виртуозно, вкладывая смысл в пустые фразы и умело жонглируя эмоциями слушателей. Зал отзывался на этот перевод бурно, то и дело слышались аплодисменты обычно сдержанных и чопорных британских парламентариев.

— Мистер Медведефф, дайте мне ответ. Самый простой ответ. Только «да» или «нет» — мне будет этого достаточно, — тихо попросил Мастерс, хитро глянув на меня. — Мистер Горбачефф займет место Леонида Брежнева?

Я ничего не стал отвечать Мастерсу, неопределенно пожав плечами.

Горбачев между тем уже заканчивал свою речь:

— Я здесь для того, чтобы сказать глубоко уважаемым парламентариям и всему великобританскому народу, что мы — за мир! Прочный, длительный, и взаимовыгодный мир станет немножко ближе. И я думаю, что настанет момент, когда простые англичане и простые русские люди соберутся на совместный пикник на зеленых лужайках Гайд-парка или на высоких берегах Волги и принесут свои любимые пироги, бутерброды, сэндвичи, и запьют это хорошим английским элем или простым русским квасом!

Я не большой знаток английского, но то, что говорил Палажченко, имело весьма отдаленное отношение к буквальному тексту, который произносил с трибуны Горбачев.

Но Мастерс прекрасно знал русский и радостно захихикал мне на ухо:

— О, йес, мистер Медведефф! Этот пересказ «по мотивам» просто прекрасен. Пала-сс-шенко говорит политически грамотнее, чем вероятный будущий советский генсек? Это действительно любопытный материал.

Восторгам Мастерса не было конца. Я же, не дожидаясь конца выступления, встал и вышел.

За спиной слышались овации. Депутаты Парламента стоя приветствовали Горбачева. Михаил Горбачев со скромной улыбкой на лице, раскланивался. Раиса Максимовна за его спиной просто сияла. Эти двое чувствовали себя на вершине мира.

Чисто по-человечески я даже немножко посочувствовал Горбачеву. Пустой, тщеславный человечек, оказавшийся не на своем месте и попавший в жернова истории. В народе таких людей называют балаболами. Вряд ли бы он поднялся выше регионального руководителя, если бы не амбиции Раисы Максимовны.

А вот Рая, как я знал, была перфекционисткой до мозга костей. Он всегда планировала каждое событие, устраивала многочасовые репетиции выступлений, заботилась об имидже — как об имидже мужа, так и своем собственном. Организаторские способности у Раисы Горбачевой действительно имелись, чего не скажешь о ее незадачливом супруге.

Михаил Горбачев в моей прошлой реальности прожил весьма долгую жизнь. Господь отмерил ему очень солидный срок пребывания на нашей грешной земле, но еще дольше его будут проклинать — в каждом доме огромной страны, развалившейся под его нескончаемые речи. Разумеется, он не в одиночку все это устроил, да и сам по себе являлся скорее инструментом, чем первопричиной развала. Но если бы не его некомпетентность и ряд прямо-таки преступных инициатив, то ситуацию можно было спасти даже в тех непростых условиях. По крайней мере я верил в это всю свою жизнь и верю до сих пор.

Надеюсь, в этот раз все сложится иначе…

После выступления в парламенте нас ждал прием у премьер-министра Джеймса Каллагэна в загородной резиденции Чекерс, примерно в 65-ти километрах от Лондона.

День выдался, на удивление, солнечным. И картина была просто пасторальной.

Наш кортеж из четырех автомобилей подъехал по длинной подъездной дороге к красивому старинному особняку, сложенному из красного кирпича. Здание окружали идеально подстриженные лужайки. Во дворе на большом круглом газоне, окруженном гравием, возвышалась женская статуя.

Машины пересекли двор, подъехав прямо к крыльцу, где нас встретил лично премьер-министр.

Каллагэн — высокий, крупный мужчина с тяжелыми чертами лица. Взгляд его тоже был тяжелым, особенно, когда он увидел выходящую из «Роллс-Ройса» чету Горбачевых. Но положение обязывает — и он расплылся в любезной улыбке.

Каллагэна за глаза называли «Джентльмен Джим» и своей репутацией галантного кавалера премьер-министр очень дорожил. Он подал руку Раисе Максимовне, помог ей выйти из автомобиля, и тут же поспешил встретить вторую даму — доярку.

Зинаида Фомина застенчиво улыбнулась, чуть не споткнулась — и густо покраснела.

— Да что ж вы, не надо, я как-нибудь уж сама из машины-то выберусь, — почти виновато бормотала она.

Большой Джим, элегантно поддерживая ее, помог выйти женщине из машины и, низко склонившись, поцеловал ее крепкую руку. Доярка смутилась окончательно, еще больше зарделась и уже не могла больше произнести ни слова.

Премьер-министр что-то сказал по английски и находившийся неподалеку Сергеев тут же перевел:

— Я целую руки рабочих, потому что эти руки создают тот мир, в котором мы живем. Извините, может быть это звучит немного высокопарно, но это так.

Взяв под руку Зинаиду Васильевну, он прошел к Раисе Максимовне, которая с высокомерным видом стояла у машины.

— Миссис Горбачефф, пройдемте! — и подал ей правую руку. — В окружении двух таких прекрасных женщин я и сам начинаю чувствовать себя лучше и моложе.

Я на секундочку заглянул в мысли Горбачевой. В данный момент она считала унизительным оказаться наравне с дояркой, а потому такие комплименты английского джентльмена ее отнюдь не радовали. Тем не менее, Раиса Максимовна понимала, что теперь уж точно не время для скандалов, и кое-как взяла себя в руки. Изобразила широкую улыбку и, сменив гнев на милость, принялась громко трещать на своем «идеальном» английском. Она думала, что выглядит сейчас благородной светской дамой. Правда, тон ее был менторским и напоминала Рая сейчас скорее экскурсовода, чем истинную леди.

— Я так понимаю, мы сейчас проследуем в это здание, построенное в шестнадцатом веке, но сильно перестроенное в середине девятнадцатого века? Я знаю о нем немало. В начале нашего века сэр Артур Ли заполучил этот дом благодаря инициативе и даже финансовой поддержке своей жены — это особо интересный нюанс, прошу заметить…

— Да-да, все именно так и было, вы хорошо знаете историю английской архитектуры — попытался перебить ее речь комплиментом премьер-министр. Но это оказалось не так-то просто сделать — Раиса продолжала «умничать»:

— Но в тысяча девятьсот семнадцатом сэр Артур Ли передал дом в собственность государства. С тех пор эта резиденция не перестраивалась, насколько я знаю. А сейчас мы войдем в большой зал приемов…

Гостеприимная улыбка сползла с лица Каллагэна. Даже этого многоопытного политика раздражало назойливое щебетание Горбачевой. Из последних сил он все-таки продолжил изображать вежливое гостеприимство:

— Если бы я знал, как сильно вы интересуетесь нашей историей, то пригласил бы на прием кого-то из оксфордских профессоров. Вы бы наверняка нашли с ним общий язык, а он бы помог углубить ваши и без того познания.

Было заметно, что Раиса восприняла эту саркастическую лесть как заслуженный комплимент. Она даже вздернула повыше подбородок, гордясь собой.

— Впрочем, вот мой дворецкий, — продолжал Каллагэн, — он вам подробнее расскажет историю этого дома и проведет вас по всем его закоулкам.

И премьер спихнул опешившую Раису Максимовну человеку в черном фраке и ослепительно белой рубашке. Тот встал рядом с Горбачевой и галантно подставил ей согнутую в локте руку. Ей не оставалось ничего другого, кроме как воспользоваться предложением и под ручку пойти с дворецким осматривать дом.

Оставшись без супруги, Горбачев тоже растерялся.

— Я бы вот хотел обсудить еще мое последнее выступление в палате общин… — пролепетал он неуверенно.

— Мистер Горбачев, — снова расплылся в улыбке Каллагэн, — вы не перестаете думать о работе! Но для этого существуют официальные встречи, а сейчас вы в гостях в моем загородном доме. Давайте пока отдыхать, а дела подождут. Возможно, вам тоже будет любопытно взглянуть на образец викторианской архитектуры? Тем более, что ваша очаровательная жена большой специалист в этом вопросе.

Горбачев нахмурился озадаченно. Не мог разобрать, над ним потешаются или здесь такие правила гостеприимства. А меня радовало другое — щелчки фотокамер. Несколько получивших допуск журналистов, включая «товарища Мастерса» продолжали делать свою работу. И подобные сцены наверняка могут подарить общественности хорошие кадры с не самыми приятными выражениями лиц горбачевской четы.

Спустя некоторое время всех нас пригласили за стол. Обед проходил в довольно демократической атмосфере. Каллагэн блистал остроумием, рассказывал забавные истории, анекдоты, но всеми силами старался обходить обсуждение политических моментов. А Горбачев, напротив, всеми силами пытался перевести разговор на политику. Кончилось тем, что премьер-министр переключил свое внимание с семьи Горбачевых на парочку наших депутатов из народа. Впрочем, сделал это корректно и дипломатично, в своем духе — Горбачевы даже не заметили подвоха и не обиделись. Ведь и вправду, рабочий и колхозница — официальные члены делегации, а вниманием их обделили, так почему бы вежливому британскому премьеру не пообщаться о пустяках и с ними тоже.

Береговому Каллагэн пообещал устроить экскурсию на станкостроительное предприятие.

— А для вас, любезная Зинаида Васильевна, — переводил Сергеев, — я распоряжусь устроить посещение передовой фермы в Шотландии.

Я усмехнулся про себя — это комическое сочетание заботы и слегка нелепой обыденности напомнили мне письма Сухова к супруге из фильма «Белое солнце пустыни». Скорее всего, тут дело в переводе, но получилось забавно.