Глава 3

— Позвольте доложить об итогах визита нашей делегации, — начал тот сходу. — Я считаю, что итоги очень положительные, несмотря на отдельные недостатки и «инцындент»…

Я вспомнил, что Горбачев всегда неправильно говорил это слово. Так же вспомнилось еще одна речевая особенность Горбачева: он произносил «Азербаржан» вместо «Азербайджан». Пожалуй, из тех слов, которые он исковеркал, можно составить небольшой юмористический словарь.

— … на таможне в аэропорту Шереметьево, я хочу все-таки сказать прежде всего о положительном. С большим успехом прошло мое выступление перед парламентом Соединенного Королевства. Представители старейшей представительной демократии, — после этой тавтологии поморщился Шеварднадзе, который говорил на хорошем русском языке и очень любил русскую литературу. — И она была выслушана с большим вниманием и неоднократно была прервана аплодисментами. Я отношу, товарищи, эти аплодисменты к нашему общему успеху, их заслужил не только я, но все члены ЦК и Политбюро! Ибо это они уполномочили меня произнести слова мира в колыбели представительной демократии.

— Михаил Сергеевич, вы же не на трибуне, что вы нас агитируете? Мы и речь вашу и так читали, — остановил его Брежнев. — По существу можете еще что-то добавить?

Горбачев не смутился, продолжил с тем же энтузиазмом докладчика:

— Также были проведены встречи с премьер-министром Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Джеймсом Каллагэном, лидером оппозиции Маргарет Тэтчер и представителями британских деловых кругов. И вот тут я должен коснуться возмутительного и некомпетентного вмешательства в дипломатический процесс отдельных представителей органов государственной безопасности, — и он со значением посмотрел на меня. — Вместо того, чтобы обеспечивать безопасность делегации, они бесцеремонно вмешивались в работу делегации. Пытались влиять на порядок и время проведения официальных мероприятий. Не пресекли несанкционированное интервью британской газете неуполномоченного для подобных заявлений члена делегации.

— Так понимаю, Михаил Сергеевич, вы намекаете на товарища Медведева? — Брежнев нехорошо усмехнулся. — Единственное, что ему можно поставить в вину, так это то, что он не сумел пресечь ваш собственный поход по магазинам. Или это у вас тоже было официальным мероприятием?

— Я должен сказать, что это было в свободный день, который члены делегации использовали по собственному усмотрению.

— А вы, уважаемый Михаил Сергеевич, как я правильно понял, использовали личное время для собственного обогащения? — Алиев нехорошо посмотрел на Горбачева. — И на какую сумму вы обогатились во время официального визита?

— Я не понимаю этих исинуаций! — от волнения Горбачев допускал все больше ошибок в словах. А он сильно волновался, это было видно, даже вспотел. — Мы с Раисой Максимовной действительно получили ценные подарки. Но не для себя, а для всей страны. И дарили их в знак уважения к Советскому народу, народу-победителю!

— Интересно, а зачем народу-победителю бриллиантовое колье и… сейчас, секундочку, я посмотрю в перечне… — Алиев пролистал пару страниц лежавших на столе документов. — Пять комплектов женского белья от фирмы «Кристиан Диор». Стоимость каждого комплекта двести фунтов стерлингов. Как думаете, товарищи, наш народ-победитель будет очень счастлив получить их⁈

Шеварднадзе хохотнул. Алиев читал дальше:

— Часы швейцарские, «Патек Филипп», три экземпляра. Я не понимаю, у вас три руки, Михаил Сергеевич? Как вы их носить собирались? Но да ладно, это ваше дело. И потом, вы же не для себя брали, а для советского народа. Теперь обувь. Перечислять не буду, очень хорошая, качественная обувь известных фирм и ее очень много.

Алиев с презрением посмотрел на Горбачева. Горбачев «поплыл»: лицо стало растерянным, в глазах появилось какое-то детское выражение. Он пытался что-то говорить, но каждый раз, когда его резко одергивали или прерывали, Михаилу Сергеевичу было трудно начать снова. Я вспомнил, как однажды, в реальности Владимира Гуляева, смотрел по ТВ заседание Верховного Вовета СССР. Горбачев не хотел подписывать указ о роспуске Компартии и конфискации всего партийного имущества. Тогда Михаил Сергеевич пытался держаться, но стоило только Ельцину надавить на него, как Горби «поплыл» — вот так же, как сейчас…

Кое-как взяв себя в руки, Горбачев пролепетал:

— Я все-таки считаю, что оглашать весь список не имеет смысла, ведь это полностью будет передано в доход государства, а компетентные органы определят, какой подарок куда отправить. Что-то, возможно, попадет в музеи…

Показательными в этот момент были мысли Громыко: «А я еще за него заступиться хотел. Хорошо, что не успел ничего серьезного сказать. Такой позор! В который раз убеждаюсь, что молчание — золото!».

Собравшиеся в зале зашумели, обсуждая поведение Горбачевых и, конечно же, их покупки. В основном подшучивали и насмехались, хотя некоторые смотрели на провинившегося «дипломата» осуждающе и даже грозно.

— Это провокация! — Горбачев попытался перекричать шум. — Большинство предметов нам подкинули! Спрашивается, почему товарищ Медведев не позаботился о нашей безопасности и не пресек эту провокацию? А если бы нам наркотики подкинули? Или что-то более другое? Представляете, как тогда враги опорочили бы нашу страну?

— Не страну, а лично вас, Михаил Сергеевич, — поправил Брежнев, недовольно сморщившись от слов Горбачева.

— Вы, товарищи, сегодня Сталина вспоминали. Так вот, Сталин бы расстрелял за такое, и я бы полностью с ним согласился! У меня всё! — Гейдар Алиев отодвинул от себя документы, достал платок и брезгливо вытер руки, будто прикасался не к бумаге, а к чему-то мерзкому, нечистому.

Брежнев поднял руку, привлекая внимание.

— Прошу тишины, товарищи. Как я понимаю, больше вопросов по товарищу Горбачеву нет? Тогда давайте решать, каким образом мы поступим с ним.

Алиев поднял руку, хотел взять слово, но Брежнев остановил его:

— Ваше мнение мы уже выслушали, Гейдар Алиевич, пусть выскажутся другие.

И тут будто проснулся до сих пор дремавший в кресле Кириленко. Он достал шпаргалку и прочел:

— Я считаю, что все это происки врагов. Горбачев — наша надежда и наше будущее, и все его действия были на благо народа. Очевидно, что это завистники стараются его опорочить.

Наступила тишина. Несколько человек переглянулись многозначительно. Были бы это дружеские посиделки, наверняка еще кто-нибудь и пальцем у виска покрутил бы. Именно это желание я уловил в некоторых чужих мыслях.

— И что вы предлагаете, Андрей Павлович? Медаль ему вручить? — Брежнев устало вздохнул, подумав: «И этому старику пора уже на покой. Только вот зама подобрать бы хорошего. А после надо бы прикинуть, как его побыстрее, но аккуратно отправить на пенсию…»

— А что я предлагаю? — Кириленко задумался, глядя в пустоту перед собой. Потом принялся искать шпаргалку, но она благополучно упала на пол и лежала рядом с его стулом. — Я предлагаю… это… объявить порицание. И поставить на вид.

— Хорошо, — Брежнев кивнул. — Кто еще хочет высказаться?

Алиев не стал брать слова, он резко сказал с места:

— Гнать его из секретарей. И из партии. А еще начать расследование на тему взяток и несогласованных встреч с представителями западных сил. Думаю, по итогам расследования получится лет десять в местах не столь отдаленных.

Я еле удержался от довольной ухмылки — приятно, что у нас с Алиевым по вопросу Горбачева схожее мнение.

— Не думаю, что за глупость нужно сажать. А здесь, товарищи, я вижу просто недалекого человека, совершившего глупость, — Леонид Ильич с сочувствием посмотрел на Горбачева. — Предлагаю снять Михаила Сергеевича Горбачева с должности секретаря ЦК, но из партии не исключать. Объявить выговор по партийной линии за личную нескромность. И трудоустроить согласно полученному образованию и имеющемуся опыту. Кто «За»?

Проголосовали единогласно.

После завершения заседания, когда члены Политбюро разъехались, Леонид Ильич уже в расслабленной дружеской атмосфере обратился к Рябенко:

— Саша, я снова поступил слишком мягко?

— Лень, ты все правильно сделал. Дураков учить надо, — успокоил друга Александр Яковлевич. — Куда ты его пристроить думаешь?

— Директором совхоза куда-нибудь. Если мозги на место встанут — поднимется.

— После такого не поднимаются. Хотя, этот шустрый, ужом пролезет. — Рябенко вдохнул и вдруг рассмеялся. — Анекдот вспомнил, — пояснил он, в ответ на вопрос в глазах Леонида Ильича.

— Про Биробиджан, Александр Яковлевич? — догадался я.

— Про него, — кивнул Рябенко.

— Что за анекдот? Я не знаю, ну-ка просветите! — потребовал Брежнев.

— Это очень старый анекдот, Лёня, еще годов тридцатых. Да ты должен был его слышать. Но ладно, слушай. Значит, так: выделили евреям автономную область, они всей мишпухой выехали в Биробиджан, а Рабиновича назначили ответственным за организацию колхозов. Через пару месяцев в правительство приходит телеграмма: «Колхозы организованы. Можете присылать колхозников. Рабинович».

Брежнев после анекдота не засмеялся, а задумался.

— Биробиджан, говоришь? А это мысль… — Генсек повернулся к Александрову-Агентову. — Андрей Михайлович, соедините-ка меня с Шапиро.

Андрей Михайлович немедленно выполнил просьбу.

С Шапиро — первым секретарем Еврейской автономной области — Брежнев разговаривал по громкой связи.

— Лев Борисович, тут у меня кадр есть. Хорош в организации сельского хозяйства. Большой практик. Думаю, с него толк будет, ты только за ним приглядывай. Главное, на трибуну его не выпускай. Поговорить любит так, что не заткнешь. У тебя там совхоз «Октябрьский» недавно организован. Поставь его директором.

Лев Борисович задал вопрос, который сделал бы честь всем евреям:

— Таки вы мне его работать присылаете или таки, напротив, не работать?

— Работать, Лев Борисович, работать. Можешь на нем пахать, если тебе это будет нужно, — Брежнев усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Горбачев Михаил Сергеевич. Слышал про такого?

— Про него на сегодняшний день только глухой не слышал, а я очень хороший слух имею, — без особой радости ответил Шапиро. — В Биробиджан, значит, отправляете… Что, телеграмма Рабиновича, таки, дошла до Москвы?

Леонид Ильич наконец-то рассмеялся:

— Вот люблю тебя, Лева, всей душой! За твой юмор.

— Таки не думал, что анекдоты настолько воплощаются в жизнь, — усмехнулся Шапиро. — Не могу сказать вам спасибо, Леонид Ильич, за такого колхозника, но попытаемся перевоспитать.

Брежнев поблагодарил Льва Борисовича и вскоре закончил разговор, задав напоследок пару дежурных вопросов о положении дел в сельском хозяйстве.

Рябенко, как только Леонид Ильич нажал кнопку «Отбой», хлопнул ладонями по коленям.

— Вот восхищаюсь евреями! — смеясь, воскликнул он. — Все-то они так тонко и правильно понимают!

В комнату вошел Григорьев, прервав веселье.

— Время к обеду, — напомнил он. — На кухне спрашивают, на сколько человек накрывать?

— Леонид Ильич, простите, я откажусь от обеда. На учебу опаздываю, — сообщил я, вставая с места.

— К Удилову загляни. Он просил чтобы сразу, как вернешься, заехал, — Рябенко посмотрел на меня и добавил: — А учебу сегодня лучше отложи, я разрешаю. Тем более, что официально у тебя еще до завтрашнего утра командировка, а завтра выходной.

— Хорошо, Александр Яковлевич. Есть заглянуть к Удилову.

Я попрощался со всеми и вышел.

Вот и кончилась эпопея Горбачева. Без жестокости и насилия, но со смехом и громким позором. Странно, что особой радости от своей «операции» я сейчас не испытываю. Думал, буду до потолка прыгать, убрав с политической арены эту гниль, но эмоций особых почему-то и нет. Типа совершил, что должен — убрал мусор или раздавил таракана, не более. Кем был на самом деле Горбачев? Лишь трусливым, тщеславным человечком, которого сильные мира сего использовали в собственных целях. Та же Маргарет Тэтчер. Тот же Эванс. Да много кто еще… А наивный дурачок Горби лишь прикидывался очень умным, а на самом деле даже не замечал подвоха. Возможно даже, что и сам свято верил в бред, который нес с трибун.

Уже сидя в машине, я подумал, что проголодался. И даже пожалел, что не остался у Леонида Ильича на обед, учеба ведь все равно на сегодня отменяется.

— Коля, останови-ка у той столовой, — пришла в голову мысль, — помнишь, где тебе официантка понравилась? Там еще булки классные.

— С удовольствием! — Николай обрадовался и даже прибавил газу.

На кольцевой, на пересечении с Кутузовским, лейтенант остановил машину у знакомого заведения.

— Ой, Коля, привет! — та самая официантка кинулась к лейтенанту, но, увидев меня, смутилась. Хотя и без заглядывания в чужие мысли уже было понятно, что их первое знакомство имело продолжение.

— Проходите, пожалуйста, — девушка указала рукой в сторону свободного столика. — Сейчас меню принесу.

Коля придержал ее за локоть и шепнул хоть и на ушко, но так громко, что даже я услышал:

— Так что, завтра вечером встретимся?

Девушка кивнула, покраснев еще больше, и убежала за стойку.

Я присел за столик, осмотрелся вокруг. Народу было не так много, как в прошлое посещение этого небольшого семейного заведения, но все-таки прилично. Шофера облюбовали это место — несколько водил сидели за столами, на вешалке большой гроздью висели их рабочие куртки.

Я не стал рассиживаться, поел быстро и приказал Николаю отчаливать. Получилось, что обломал ему душевный разговор с любимой. А может даже и поцелуйчики где-то в укромном месте, пока полковник изволит трапезничать и нихрена не видит. Но амуры крутить надо в нерабочее время, пусть привыкает не расслабляться лейтенант.

На Лубянку прибыл в четырнадцать часов. Подумал, что у нас с Удиловым как-то само собой сложилось встречаться именно в это время.

Его кабинет, как всегда идеально чистый и правильный, сейчас показался мне единственным островком порядка в этом хаотичном мире. Место, где никогда и ничего не меняется.

— А, Владимир Тимофеевич! Наслышан о ваших подвигах, — Вадим Николаевич не стал приглашать меня к столу. Даже напротив, он сам встал и направился ко мне:

— Пойдемте, покажу вам будущий кабинет и «апартаменты» для ваших орлов. Я подумал, что вам лучше будет на первом этаже. И вход удобный — с Мясницкой.

Мы спустились по лестнице, прошли по переходам. Удилов остановился у одного из внутренних постов.

— Познакомьтесь, — сказал он дежурному, — полковник Медведев. Вы в курсе, что этот блок отдали под УСБ?

— Так точно, товарищ генерал-майор, — дежурный козырнул, — вот приказ, вот роспись. Сейчас комендант подойдет, осмотрите, примете помещения и прочее.

И дежурный тут же принялся звонить по внутреннему телефону.

— Пока ждем… — Удилов посмотрел на меня с какой-то прямо отцовской заботой в глазах. — Хотя по-хорошему вам бы отдохнуть не помешало. Вижу, что очень устали.

— Не обращайте внимания, сказывается смена часовых поясов. И вообще командировка была очень… — я помолчал, подбирая нужное слово, — насыщенной.

— Наслышан. С утра тоже ознакомился со списком покупок и «подарков». — Вадим Николаевич был серьезен, но глаза его смеялись. — Как мне доложили, членам Политбюро было сегодня весело.

— Вам правильно доложили, — я лишь вздохнул, но сил улыбнуться не оставалось.

— Ладно, не буду ждать коменданта, хозяйственные вопросы решите сами, — Удилов стряхнул с рукава невидимую пылинку. — Я распорядился, чтобы к вам в кабинет перенесли личные дела тех, кто достоин работать в Управлении собственной безопасности. Выбирайте, определяйтесь сами по конкретным кандидатурам. Когда планируете закончить обучение? Квалификацию повышать не надо, и так готовый специалист, но сами понимаете — инструкции.

— Планирую в конце ноября сдать экзамен.

— Это хорошо. Ну… тогда здесь дальше уже без меня, пора бежать, — Вадим Николаевич подал руку, прощаясь.

Почти сразу же, как он ушел, появился комендант — плотный, краснолицый мужчина. Он подошел ко мне, вытер вспотевшее лицо большим клетчатым платком и зачастил:

— Владимир Тимофеевич, я постарался все сделать удобно, думаю вам понравится!

Я расписался в актах приема-передачи и не стал задерживать коменданта, самостоятельно занявшись осмотров предоставленного блока помещений.

Столы, стулья, шкафы… Допросная, кабинеты сотрудников, приемная для работы с посетителями, мой кабинет… Пока здесь тихо, еще предстоит наполнить эти помещения жизнью. Попытался представить, как здесь будет кипеть работа, но пока ничего не получилось — я больше практик, а не фантазер.

В моем будущем кабинете мне понравилось. Вроде бы ничего лишнего, обычная рабочая обстановка. Длинный стол, за которым хватит места для десятка человек, уже завален папками с личными делами. Я сел в рабочее кресло и тут же встал, отрегулировал высоту, немного свинтив ножку. Устроился поудобнее, пододвинул поближе первую стопку…

Папок было много и я решил упростить себе задачу. Вначале рассматривал только фотографии. Те, за которые зацепился взгляд, откладывал в сторону. Сказать, что были какие-то особые критерии не могу. Просто понравился человек или нет. Вообще-то правильно говорят, что первое впечатление — самое верное. Несмотря на то, что фото было без эмоций, для документов, все равно какие-то черты характера на них считывались. У этого, вот, например, открытый взгляд, нет зажимов, характерных для жесткого человека. А этот, напротив, сжал губы в нитку, можно предположить, что педант, но морщина, вертикально прорезавшая лоб и сдвинутые к переносице брови говорят об упорстве…

Когда стемнело, включил свет и снова зарылся в личные дела. В итоге смог разобрать все. Отложенными оказалось десятка два папок из почти двух сотен. Нормально я дал стране угля! Потянулся, до хруста в суставах. Все, на сегодня точно хватит. Если не отдыхать добровольно, организм все равно возьмет свое. Уложит в постель принудительно, психосоматику никто не отменял. Так что положенный мне выходной завтра пользую исключительно по назначению, решил я. А теперь домой.

Глянул на часы и едва не упал со стула — половина первого ночи! А ведь Николай так и ждет меня, не пискнул. Стало даже неудобно, что совсем забыл про парня.

Прошел в комнату для прикрепленных. Николай спокойненько дремал, удобно устроившись в кресле, даже похрапывал.

— Не спи, замерзнешь. Выдвигаемся домой. Завтра отсыпаться буду, так что и ты можешь взять отгул.

Николай, протер заспанные глаза, сдержал зевок.

— Есть взять завтра отгул! — улыбнулся радостно, ведь, как я помнил, завтра вечером он и планировал встречаться со своей пассией.

Пока ехал домой, в голове крутилась песня из будущего, того самого, которое я уже прожил. Автор песни — Михаил Елизаров — простым и понятным для народа языком описал цепочку событий, последовавшую в жизни героя после «реформ» Горбачева:

Куплетов много, и все заканчиваются пулею в живот. А последняя строчка припева:

После моего вмешательства в историю эта песня никогда не будет написана. И слава богу — пусть лучше никогда у советского народа не будет причин и поводов для подобного творчества.

Домой приехал уже совсем поздно. Тихо прошел на кухню, открыл холодильник. В кастрюле какой-то суп, судок с котлетами, миска квашеной капусты. На столе выпечка, заботливо накрытая льняной салфеткой. Я взял одну булку, съел, запил водой.

Посмотрел на часы — стрелки показывали второй час ночи.

Тишина. Светлана и девочки давным-давно спят, видят сны, я надеюсь, прекрасные. Решил не будить супругу, лечь в зале на диване. Не включая света, прошел в комнату и, предвкушая, как сейчас отрублюсь, рухнул на диван.

Подо мной что-то слабо трепыхнулось — и по ушам резанул пронзительный, на грани ультразвука, визг.