Глава 24

С такими мыслями вышел на воздух. После теплой Грузии, погода которой перед началом зимы напоминала нашу во время бабьего лета, московский мороз чувствовался острее, пощипывал кожу.

Я поехал в Телеграфное агентство Советского Союза. Серое здание ТАСС на Большой Никитской встретило меня хмурыми серыми окнами. Люди внутри были тоже хмурые, деловитые. Такое чувство, будто попал в муравейник, живущий по каким-то собственным законам. При внешнем хаосе чувствовалась скрытая упорядоченность, какая-то невидимая система этого места, где делаются главные новости большой страны.

Разговор с Замятиным не занял много времени. Леонид Митрофанович, заведующий отделом международной информации, встретил меня с радушной улыбкой. Солидный, даже вальяжный, он недавно занял еще и должность директора информационного агентства. Замятин просто сочился елеем, разговаривая со мной. Был настолько приторным, что меня едва не затошнило. Его мысли, в противовес внешнему лоску, были грязными. Зависть переполняла его. «Почему? Ну почему так везет всяким чудакам на букву „М“? Почему Брежнев выделил этого примитивного человека? Почему он никогда не обращал внимания на меня? А ведь я работал с его воспоминаниями, я превращал его бессвязные обрывки мыслей в стройный, красивый текст»…

И в то же время рассыпался в комплиментах:

— Владимир Тимофеевич, как я рад вас видеть! Вы так хорошо выглядите, что вам больше подошли бы генеральские погоны!

— Генералов и без меня хватает, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Журналисты уже собрались?

— Да, все ждут, — Замятин с едва заметным поклоном протянул руку в сторону конференц-зала. — Мы уже пришли. Я буду вести пресс конференцию.

— Прежде чем начнете, просьба от Леонида Ильича: проследите, чтобы завтра никто не докучал Галине Леонидовне просьбами дать интервью. Можно только фотографировать. Сами выберете, кто будет фотографировать непосредственно на рабочем месте. Для журналистов будет организована экскурсия по комбинату и интервью они возьмут у генерального директора производственного объединения «Красная роза». Особо донесите, чтобы написали то, что они увидят, а не то, что им хочется увидеть.

— Вообще-то есть специальные люди из отдела пропаганды ЦК, которые все это организовывают и за всем следят, — Замятин обиженно надул губы.

— Я понимаю, что вы делаете свою работу, и делаете ее хорошо, — я подкинул немного «дровишек» в костер замятинского тщеславия. — Но у Леонида Ильича к вам личная просьба: проследить, чтобы его дочь не оказалась в неловком положении из-за некорректных вопросов.

Он расцвел, расплылся сахарной улыбкой:

— Я все понял, Владимир Тимофеевич. Благодарю вас за откровенность и оказанное доверие, — Замятин услужливо открыл передо мной двери конференц-зала. — Приятно беседовать с вами, Владимир Тимофеевич, но пора начинать. Проходите, пожалуйста, располагайтесь.

— Ну что ж, удачи вам, — пожелал ему перед тем, как войти.

Пресс-конференция была обычной, какие в ТАСС проводятся еженедельно. Вопросы в основном касались работы дочери Брежнева, а про события в Грузии никто не вспоминал. Только Мастерс попытался задать вопрос о том, что произошло в Тбилиси и где находится Мераб Костава, но его перебил шустрый журналист из газеты «Humanité», спросив о дальнейших планах дочери Брежнева, после ее работы на комбинате.

Через два часа в пресс-баре, в подвале этого же здания, я сидел за столиком с Мастерсом. Перед ним стояла стопка с водкой и стакан минералки. Он выпил половину воды, выплеснул туда водку и, подняв стакан, отхлебнул маленький глоток.

— Ваш русский водка совсем не виски, — Мастерс сморщился. — А вы знаете, как мне завидуют мои коллеги? Хотя правильно назвать их конкуренты.

— И чему завидуют? Вашей славе?

— И это тоже. А еще моим связям. Ведь я прямо сейчас разговариваю с серым кардиналом Лубянки — мистером Медведевым. Это уже само по себе есть сенсация.

— Странное у вас представление обо мне, — я действительно удивился. — Для роли серого кардинала я слишком незначительная фигура.

— Нет-нет, я вас прекрасно понять еще в Англии! — воскликнул Мастерс. — Так красиво сделать Горбачева! Так поиграть, как по нотам! А Грузия? Как вы все там сгладили и сделали не так, как планировали ваши противники.

— Давайте вы не будете рассыпаться в комплиментах моей персоне, — было неприятно принимать похвалы от этого скользкого человека, а «серый кардинал» и вовсе меня покоробило. — Собственно, о чем хотел поговорить с вам, мистер Мастерс… Завтра у вас будет возможность написать большую статью о флагмане легкой промышленности города-героя Москвы — комбинате «Красная роза». Напишите о том, какие замечательные люди там работают, и среди них — Галина Брежнева. Только вот специально о ней статью делать не надо, достаточно только упомянуть.

— Вы диктовать мне условия? — Мастерс прищурился, насторожившись. — У нас свободная журналистика, мы пишем то, что интересно нашим читателям. А нашим читателям интересно все, что происходит сейчас в Советском Союзе. Мы постоянно смотрим с Запада на драку бульдогов под ковром, как сказал очень точно Черчилль. Но впервые нам разрешили заглянуть под этот ковер. Я могу не писать о дочери Брежнева, но вы тогда подсказывайте, что мне писать такое, чтоб заинтересовать читателей и чего коллеги из других изданий не будут знать.

Я смотрел на этого наглого журналюгу и усмехался: видите ли, ему нужна от меня особенная информация, инсайдерская. Что ж, а мне нужен человек, который формирует общественное мнение на Западе, через которого можно сливать «правильную» информацию.

— Я вас понял, Джон. Что ж, напишите о грядущих кадровых изменениях в союзных республиках в связи с приведением Конституций союзных республик в соответствие с обновленной Конституцией СССР. Можете предположить, что грядут серьезные перемены в руководящем составе.

— Да, но об этом я уже писал аналитическую статью, — Мастерс пытался выжать из меня еще что-то интересное.

— Ну, у вас мелковат масштаб в статье, хотя сама статья хорошая, я читал. Копните глубже, начните с самого верха.

— Мистер Медведев, вы можете назвать конкретные имена? — ноздри на носу Мастерса расширились от возбуждения и зашевелились — журналист почувствовал «жареную» тему.

— Откуда же мне знать? Республик у нас много, целых пятнадцать, и какие решения примут по каждой из них, я не знаю. Ну что ж, до свидания, рад был с вами увидеться, — не подавая руки, я коротко кивнул ему, встал и направился к выходу.

По большому счету мне все равно, что там нафантазирует ушлый журналист. Главное, чтобы его статья заставила заволноваться республиканские «элиты». Заволноваться и задуматься.

Домой добрался хоть и не поздно, но уже совсем по темноте. Скоро зима, темнеет рано. День становится все короче и короче.

— Коля, останови у магазина, — попросил лейтенанта.

— Владимир Тимофеевич, так скажите что купить, я сбегаю, — предложил Николай.

— Даже не сомневаюсь в этом. Но, Николай, ты за рулем не забывай, что являешься советским офицером, а не мальчиком на побегушках. Так что убери излишнее рвение, просто выполняй то, что я говорю. Не надо опускаться до уровня прислуги.

— Понял, товарищ полковник, исправлюсь, — ответил лейтенант Коля, не поворачиваясь ко мне. Я видел край его красной щеки и не менее красное ухо.

Вот и зачем я пристыдил парня по сути без причины? Он же действительно хотел как лучше.

В кои-то веки домой я приехал не после полуночи, а как нормальный человек. Притом не с пустыми руками. Привез торт, шоколадки и новую настольную игру. Радости девочек не было предела. Наконец-то мы провели вечер в семейном кругу, за поеданием торта и настольными играми. Было так тепло и уютно… Подумал, что именно из-за таких моментов я горю на работе, стараюсь предвидеть будущую опасность, влезаю в умопомрачительные интриги. Все для того, чтобы такие вот счастливые семейные вечера были всегда и у нас, и у других советских семьей. Чтоб никогда не наступило то тревожное, голодное время…

Утром встал в четыре. В половине пятого уже был в соседнем доме, на той самой лестнице, с которой сразу после попадания сюда в семьдесят шестом году спустил наглеца Буряцо.

Звонил недолго, супруга Леонида Ильича — Виктория Петровна — открыла дверь. Она была расстроена и, кажется, плакала. Или глаза казались красными после сна? Хотя скорее наоборот — не спала ночь, переживая за любимую доченьку.

— Володя, я ее разбудить не могу, — тихо пожаловалась она. — Даже не знаю, что делать.

— Сейчас разберемся, — ответил я, вешая дубленку на вешалку.

Прошел в спальню Галины, щелкнул выключателем. Свет залил большую, просторную спальню. Галина Леонидовна что-то промычала во сне и, натянув одеяло на голову, затихла.

— Подъем ВДВ!!! — гаркнул я во всю глотку. — На работу пора!

Реакция была предсказуемой.

— Иди на хер со своей работой… — донеслось из-под одеяла.

Даже так? Ладно, посмотрим!

— Виктория Петровна, соберите пока завтрак. А здесь я разберусь сам.

Проводив супругу Леонида Ильича на кухню, я заглянул на обратном пути в ванную. Открыл холодную воду и заткнул отверстие слива пробкой. Вернувшись в спальню, стянул с Гали одеяло. Она спала богатырским сном и даже не отреагировала. Поднял ее на руки и, подумав, что как-то часто мне приходится ее носить на руках, усмехнулся. Галина же изо всех сил старалась «спать», изображая из себя сурка во время зимней спячки.

Пока нес ее в ванну, подумал, что лечение пошло дочке генсека на пользу — Галя похудела и стала гораздо легче. В прошлый раз я ее едва допер до кровати.

Разумеется, «спала» Галя ровно до тех пор, пока я не скинул ее в ванну. Ночная рубашка сразу всплыла ситцевым пузырем.

Оказавшись в холодной воде, Галя завизжала. Схватилась за ночную рубаху и попыталась одернуть ее. С трудом встала и, снова чуть не упала, поскользнувшись при попытке выскочить из ванны. Я, как и подобает галантному кавалеру, помог ей выбраться.

— Ну ты и сссука! — стуча зубами, прошипела она.

Я смотрел ей в глаза и думал, что сейчас Галя могла бы без грима сыграть какую-нибудь ведьму в кино. Или воительницу в ярости боя — не дай Бог врагу попасть под руку столь разъяренной женщине.

Не желая нарываться, а то еще в драку полезет, я добавил горячую воду, включил душ и вышел, не обращая внимания на гневные вопли за спиной. Из-за закрытой двери ванной комнаты доносились отборные маты, которым позавидовал бы любой дворник.

Виктория Петровна, с бледным, как стенка, лицом, пыталась накапать корвалол трясущимися руками.

— Владимир Тимофеевич, я прошу прощения за поведение моей дочери, — тихо произнесла она. Я помог ей с каплями, набрал воды, и усадил супругу Леонида Ильича на стул.

— Ничего страшного, я и не такое слышал, — успокоил ее. — Может быть, вам скорую вызвать? Как себя чувствуете?

— Не надо, я просто переволновалась. Галя кого угодно в могилу сведет, а я ведь мать, для меня она всегда любимый ребенок, — Виктория Петровна печально вздохнула. — Я когда на нее смотрю, вижу ту самую девочку, которой заплетала косички, мазала зеленкой ссадины на коленях. Она всегда в синяках была, с малолетства циркачку из себя изображала. То акробатка она, то по канату ходить училась, а потом со сломанной ногой в гипсу лежала. Бегать когда не могла, то яблоками жонглировать училась, — Виктория Петровна улыбнулась, видно было, что эти воспоминания были ей дороги. — Леня не разрешил ей поступить в цирковое училище, так она нашу жизнь в цирк превратила…

Галя появилась через пятнадцать минут при полном параде: макияж, волосы уложены в высокую прическу, в ушах массивные золотые серьги с зелеными камнями, пальцы унизаны перстнями. Я закатил глаза: воистину, цирк уехал, клоуна забыли!

— Галина Леонидовна, быстро снимайте все эти побрякушки, смойте макияж и завтракать будете по пути на работу. Виктория Петровна, заверните пару бутербродов с собой.

Следующая, если так можно выразиться, «зона конфликта» возникла в прихожей.

— Галина Леонидовна, немедленно снимите это! Вы что, в норковой шубе от кутюр собрались идти на работу? Вы в этом будете перед другими женщинами переодеваться в спецодежду⁈

Галя посмотрела на меня с вызовом, задрав подбородок.

— Нормальная шуба, в чем хочу, в том и хожу! — надменно заявила она.

— Виктория Петровна, дайте, пожалуйста, что-то попроще. Пальтишко какое-нибудь драповое. И вечером объясните дочери, что эта вот шикарная норка из французского дома моделей стоит тех денег, которые семья из четырех человек тратит за полгода. Вообще, жаль, что не получилось раньше научить ребенка управляться с деньгами. Стыдно в пятьдесят лет не знать цену вещам. Еще страшнее — не знать цену людям, которые тебя окружают.

Из подъезда вышли в пять часов десять минут. На Галине Брежневой было надето обычное драповое пальто, где уж его откопала Виктория Петровна в квартире Галины — я не знаю.

— Ну вот что ты ко мне привязался? — резко спросила Галина. — Что тебе от меня надо?

— Чтобы жила ты нормально, не сдохла где-нибудь по пьянке, — пожав плечами, ответил ей спокойным голосом.

— А я может хочу сдохнуть? Может мне эта жизнь давно поперек глотки стоит? — выкрикнула Галина, не обращая внимания на шарахнувшегося от ее крика прохожего.

— Веревку с мылом дать? — поморщился я. — Устраиваешь представления, жить ей не в радость. Кто умереть хочет, Галя, тот умирает. А у тебя кишка тонка. Ну? Давай, я помогу⁈ Могу под трамвай толкнуть, если хочешь, тоже вариант.

— Да вы цепные псы отцовские, только и можете убивать, устранять. А помощи от вас не дождешься, — чуть ли не с ненавистью процедила Галина.

Мы как раз дошли до фонаря. Остановив ее, я взял руку Гали в свою и, посмотрев ей в лицо, сказал:

— Какой помощи ты ждешь? Сейчас с тобой носятся, подтирают за тобой везде, где ты нагадишь. Стелят соломку там, где ты можешь упасть. А представь, твоего отца не стало. Мать ушла следом за ним. Страна развалилась на республики, все стало продаваться и покупаться. И где ты? Кому ты нужна? Загляни в такое будущее — оно тебе нравится?

— Что ты такое несешь? — возмутилась Галина. — Как это папа умрет⁈ А вы на хрена тут все нужны? Вся ваша охрана, этот ваш Рябенко?

— Галя, каждая твоя выходка уменьшает срок жизни твоего отца. Каждый твой срыв в пьянку съедает несколько лет его жизни. И уберечь от этого его никакая охрана не сможет. А ты… Ну вот действительно представь, что никого нет. Друзья закончатся сразу же, как закончатся деньги. Постепенно рассосутся все твои сбережения, все побрякушки. Дальше — в пьяном виде ты попадаешь в психушку. Тебя туда доставят твои же «друзья»… За это время твоя квартира будет продана, но ты за нее не получишь ни копейки. В психушке, обколотая лекарствами, и не в «Дроздах», где каждая твоя прихоть выполняется. В обычной психиатрической больнице, среди других психов, в общей палате на тридцать человек. Представила? Всю атмосферу этой палаты? Звуки и голоса? А запахи? Запахи представила, а⁈ И соседок с шизофренией и прочими следствиями съехавшей крыши? И санитаров, которым насрать на всех, которые пациентов не считают людьми. Ты будешь ждать, когда тебя заберут оттуда… Но не дождешься, некому будет забрать тебя, и некуда. Тебя даже навещать никто не будет. Четыре года у окна будешь проглядывать глаза, пытаясь увидеть дочь или брата, но тщетно. Четыре года такого ада — и смерть. Как тебе такое будущее? А⁈

Она смотрела на меня и в глазах ее плескался неподдельный ужас. Галина вообще натура артистичная, и отпусти ее Леонид Ильич в эстрадно-цирковое училище, кто знает, может вся ее жизнь сложилась бы по другому. Я сейчас поступил жестоко, но другого способа спасти эту взбалмошную, но по сути добрую женщину, не видел.

— Этого быть не может, — наконец, прошептала Галина Брежнева.

— Не может. Или может. Но я бы на твоем месте не рисковал. Взрослей, Галя, тебе скоро полтинник, — я развернул ее в сторону метро и добавил напряжения:

— Вот метро. У тебя два варианта. Первый — ты едешь на работу. Второй — прыгаешь под поезд. Честно и быстро. Я провожать тебя дальше не буду. Деньги на проезд и пропуск в сумочке. Думай сама.

Словно оглушенная, она помотала головой и, вдруг, взяв себя в руки, совершенно спокойным тоном попросила:

— Все-таки сегодня проводите меня до проходной, Владимир Тимофеевич. Я дорогу не знаю и на метро давно не ездила, забыла, как это делается.

— Что ж, тогда поторопимся, нехорошо опаздывать в первый рабочий день, — обрадовался я. Кажется, моя «шоковая терапия» все-таки сработала.

Мы спустились в метро. Народ спешил на работу, и Галина Брежнева в нынешнем наряде не выделялась среди прочих. Ее никто не знал, на нее никто не смотрел, всем было все равно. При пересадке на кольцевую линию ее несколько раз сильно толкнули.

— Это все время так? — удивленно спросила она, но все-таки удержалась от ругани.

— Конечно. Народ на работу едет, «час пик», а сейчас электрички подошли. Тебе лучше пораньше выходить. Сегодня поинтересуйся, где остановка служебного транспорта.

Наконец, сопроводил ее до комбината «Красная роза». Старинное здание из красного кирпича, раскрытые двери проходной, народ темной лентой втягивается внутрь. Я заметил дежуривших у проходной корреспондентов.

— Все, Галя, мне дальше нельзя. Не нужно, чтобы я попал в кадр рядом с тобой. Представляешь заголовки? «Дочка Брежнева под конвоем личной охраны Генсека идет на работу»? Давай, иди, ничего не бойся. Там тебя встретят. Начальник цеха проводит на рабочее место, познакомит с мастером.

— Спасибо что ли, Володя… — пока не слишком-то уверенно поблагодарила она. Кивнула сама себе и сделала шаг в сторону проходной.

— Галя! Удачи тебе! Все будет нормально, не переживай, — успокоил ее напоследок.

Корреспондентов отвлекли работники профкома, среди которых я заметил и нескольких наших оперативников.

— Товарищи журналисты, прошу всех в автобус! Сейчас мы вас проведем на территорию, покажем все, чем гордится наш комбинат. А наш комбинат, как вы знаете, флагман советской промышленности, — доносились до меня чьи-то слова.

Журналисты загрузились и автобус отъехал.

Галина была уже на проходной, когда сверкнула вспышка фотоаппарата. Я усмехнулся и даже не удивился: Мастерс опять «обул» всех своих коллег.