Глава 23

— Когда толпа подошла к зданию Верховного Совета Грузии, Шеварднадзе уже был на государственной даче, под усиленной охраной, — ответил я Леониду Ильичу. — Мне стоило большого труда вытащить его оттуда.

— Хорошо, продолжайте…

— Здесь хочу сделать небольшое отступление. В день приезда, отдав распоряжения оперативникам, я встретился с председателем КГБ Грузии. Алексей Николаевич Инаури отдал мне докладную записку со всеми материалами по Шеварднадзе и вообще коррупции в республике. Мы очень долго беседовали и Алексей Николаевич сообщил, что несколько раз отправлял документы в КГБ СССР с просьбой принять меры, но их так и не последовало…

Услышав эти слова, Цвигун удивился так, что его густые брови взлетели вверх.

— Но, как я вижу по вашей реакции, Семен Кузьмич, вы об этом слышите первый раз?

— Да как так, вообще не понимаю… Алексей Николаевич — это такой рубака… вояка… Он же кавалерист, ну и добрейшей души человек. Сколько раз с ним лично встречался, почему же он мне ничего не сказал? — ошарашенно произнес Цвигун.

— Я о том же спросил. А он сказал, что не хотел распространять сплетни и слухи за спиной у человека, занимающего высший пост в республике. Решился сообщить только когда были собраны подтверждающие документы. Но известные нам всем события, связанные со смертью Андропова и Щелокова, снова заставили его повременить. Он так мне сказал: «Я ведь подавал докладные записки, все правильно подавал. Но, как назло, что-то случалось на всесоюзном уровне. Просто какой-то злой рок». То есть ход делу не давали наверху, а на местном уровне он боролся, как мог. Пресекал самые вопиющие случаи, доводил дела до суда. Но что толку? Либо суд оправдывал обвиняемого за недостатком улик, либо человек, которому давали, к примеру, пять лет, через год выходил из тюрьмы по амнистии. Инаури сказал: «Встречаешь такого, а он смеется мне в лицо. А я старый человек, войну прошел, я врагов уничтожать привык. Что ж мне, стрелять его на месте? Да, у меня есть горячие ребята, которым не нравится весь этот бардак. Они мне говорили, Алексей Николаевич, давайте уберем такого-то или такого-то. Но разве так можно? Да и толку-то? Одного уберешь, а на его место десять новых встанут».

Я помнил судьбу председателя грузинского КГБ в своей прошлой реальности. В отличие от многих грузинских чиновников, семья Инаури жила скромно. Алексея Николаевича поначалу трудно было назвать профессионалом секретных служб — он не имел ни соответствующего опыта, ни образования. Но благодаря отличной интуиции и покладистому характеру, освоился и проработал на должности почти 35 лет — с 1954 по 1988 год. И все эти годы пользовался любовью и уважением у подчиненных. Шеварднадзе побаивался Инаури и не зря. В восемьдесят восьмом году Инаури ушел в отставку, но спокойно пожить ему не дали. В девяносто третьем, после возвращения Шеварднадзе к власти, Инаури умер при загадочных обстоятельствах. Хоть он и был уже в весьма почтенном возрасте, но версию с убийством я бы не исключал…

— О мерах, которые я предпринял для погашения волнений и недопущения кровопролития, которое явно готовилось организаторами, я рассказал в отчете. Там много деталей, потому не буду отнимать ваше время — при желании ознакомитесь сами. Сейчас же расскажу только о подноготной этой «национальной революции». Так вот, с документами, полученными от Инаури, я поехал к Шеварднадзе. Мы с ним обстоятельно поговорили…

Я кашлянул, вспоминая этот разговор. Синяков, конечно, Эдуарду Амвросиевичу я не оставил, но разочек приложил по печени. С удовольствием, надо признать. Изначально я таких намерений не имел, но Шеварднадзе вынудил меня применить насилие своим высокомерием и нежеланием сотрудничать. И только на собственной шкуре почувствовав, что может быть еще хуже, он согласился поехать и поговорить с народом. Но об этом я не стал рассказывать собравшимся.

— Такой же разговор состоялся со Звиадом Гамсахурдией. С ним разговаривали полковник Васин и генерал-полковник Инаури. По итогу Шеварднадзе выступил сначала перед депутатами. После они вместе с Гамсахурдией вышли на балкон, где Шеварднадзе торжественно заявил, что грузинский язык — это государственный язык Грузии. А русский язык — это язык межнационального общения, язык дружбы и братства. Присутствие за его спиной Звиада Константиновича хорошо повлияло на народ. Люди стали расходиться.

— А где в это время находился Костава? — поинтересовался Цинев.

— Костава? Он находился там, где ему и положено — в СИЗО. Его взяли очень тихо. Буквально, когда отошел в кусты отлить. И арестовали его грузинские милиционеры, за нарушение общественного порядка. Дальше дело техники — «писающего мальчика» затолкали в воронок и доставили в камеру ближайшего следственного изолятора. А вообще Костава — человек абсолютно безбашенный, ничего не боится. Как показали на допросах задержанные снайпера, их целью был именно Мераб Костава. Именно его и назначили на роль… не знаю, уместно ли тут это слово, но оно самое подходящее — на роль сакральной жертвы.

— Знать бы еще, кто назначил… — задумчиво произнес Устинов.

— А здесь в общем-то нет большой тайны, — Удилов легонько улыбнулся самыми уголками губ. — Московская хельсинкская группа назначила. И академик Сахаров, как идейный вдохновитель. И с ним что-то тоже нужно будет решать.

— Но это не сейчас. Пока у нас Шеварднадзе идет первым вопросом, — напомнил Брежнев.

— А Шеварднадзе весь тут, — сказал я и пододвинул Леониду Ильичу папку с документами и докладной Инаури. — Хоть сейчас в следственную группу прокуратуры. А вот то, что арестовали Тамару Чхеидзе — это совершенно напрасно.

— Почему напрасно? — вскинулся Цинев. — Советской девушке, комсомолке, дойти до того, чтобы раскидывать клеветнические листовки с непроверенной информацией — это ни в какие ворота не лезет! Тут сразу статья!

— И что в результате будет? Сделаете из нее национальную героиню и важную политическую фигуру в среде диссидентов, — возразил я. — Лучше отпустить в обмен на публичное покаяние. Наша страна переживет глупость семнадцатилетней девчонки, которая сама же раскается, если уже не раскаялась.

Я сказал об этом «жесте милосердия» не просто так, а потому что хорошо помнил события в Грузии — в моей реальности они случились немного позже, весной семьдесят восьмого года. И арестованная тогда Тамара — Тамрико — Чхеидзе отсидела, кажется, года четыре. Вышла из тюрьмы, как с курорта: загорелая, счастливая. За ней два охранника несли чемоданы. Когда у Тамрико спросили, что в чемоданах, она, солнечно улыбнувшись, сообщила, что в одном ее наряды, а в другом написанные ею книги. С неё эта тюрьма — как с гуся вода, а страна в ее лице получила серьезную диссидентку.

— Увидев, что за публичное покаяние сразу же отпускают, они все вообще страх потеряют, — недовольно помотал головой Цвигун. Нужно еще что-то…

— Согласен с Семеном Кузьмичом, — поддержал Цвигуна Брежнев. — Другие предложения у вас еще имеются, Владимир Тимофеевич?

— Хорошо, давайте не просто предложим покаяться, а пусть покажет личным примером, как она становится на путь исправления, — предложил я.

— Это как, например?

— Трудом! Так же, как вы планируете «исправлять» собственную дочь, Леонид Ильич. На БАМе есть такая станция — Ния-Грузинская. Поселок в Иркутской области, в самом начале БАМа, недалеко от Усть-Кута. Пусть вместо ареста и образа мученицы о Чхеидзе появится статья в газетах о том, что дочь режиссера, снявшего культовый фильм «Отец солдата», раскаялась в прошлых ошибках и приняла решение поехать на БАМ в команде детей партийных и хозяйственных деятелей…

Я не успел закончить фразу, когда Цвигун засмеялся. Он даже похлопал в ладоши, изображая аплодисменты.

— Владимир Тимофеевич, вы бесподобны! — сказал он сквозь смех. — Я уж почти начал считать вас либералом, а тут такое предложение. Не хотел бы я видеть вас своим врагом… Вот так прилетит что-то — и не догадаешься, что ваших рук дело. Это суметь надо, так хитро вывернуть. И ведь правильно все будет!

— Что ж, постановление уже принято о том, что «золотые» детки работать обязаны, вот пусть и приступают. Всяко лучше, чем с протестами баловаться, — согласился с моим предложением Брежнев. — Моя Галя тоже с завтрашнего дня начинает трудовую деятельность на комбинате «Красная роза».

Вскоре совещание закончилось, но Леонид Ильич остановил меня, когда я, вслед за остальными, хотел покинуть кабинет. Кроме меня, с генсеком оставался еще генерал Рябенко.

— Володя, останься. У меня еще есть к тебе пара вопросов, — сказал Брежнев.

Он встал из-за стола и прошел в комнату отдыха, примыкающую к кабинету. Сел в кресло, вытянул ноги и, устало вздохнув, закрыл глаза. Мы с Рябенко переглянулись. Я вопросительно поднял брови, но генерал в ответ только молча пожал плечами. Беспокоить генсека лишними вопросами я не стал. Ждал, пока он сам расскажет, что от меня требуется.

Наконец, Брежнев открыл глаза и задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес:

— Малые детки — малые бедки, большие дети — большие беды… Володечка, ты почти член семьи, ты с нами давно и если я на кого могу положиться полностью, так это на тебя. Сегодня нужно, чтобы кто-то официально разъяснил последние события. В Грузии в том числе. Я хочу, чтобы ты поговорил с журналистами. Лучше неформально. Надо, чтобы они не забывали, о ком будут писать. Пусть напишут объективно, не передергивая, не перекручивая. В шестнадцать часов пресс конференция в ТАСС, там и поговоришь. А завтра Галина выходит на работу, и в связи с этим у меня просьба… Присмотри за ней, хорошо? Не прошу стоять рядом и охранять ее. Тут думаю, скорее от нее людей охранять придется. Но ты же ее знаешь… Все-таки первый рабочий день, просто побудь рядом. Ну и завтра журналисты будут, за этим тоже присмотри. Проследи, чтобы лишних вопросов не задавали. А то Галя как ляпнет-ляпнет что-нибудь такое, что на голову не натянешь. А там ведь не только наши, там и твой «приятель» Мастерс будет обязательно.

— Понял, Леонид Ильич! Сделаем, не переживайте, — постарался его успокоить, хотя понимал, что переживания за непутевую дочку не отпускают Леонида Ильича ни на минуту. — Проинструктирую и журналистов, и работников комбината. Сделаю это сегодня же. А вот интервью с Галиной Леонидовной не стоило вообще затевать. Потому что она действительно ляпнет. Вы свою дочь лучше меня знаете.

— А знаете что, я мяса хочу, — вдруг совершенно не в тему разговора произнес Леонид Ильич. — Давно не ел мяса. Все диеты да диеты…

— Я сейчас позвоню в столовую, чтобы разогрели и привезли. — предложил Рябенко. — Что-то конкретное хотите?

— Да! Борща хочу. С мясом. И такого, чтобы ложка стояла. И сало кусочками в бордовом бульоне плавало. И сметана белой каплей сверху… — Леонид Ильич сглотнул, и снова закрыл глаза.

— А Косарев что скажет? Плохо вам потом не будет? — с беспокойством произнес Рябенко.

— Да ну их, этих врачей. Дай им волю — залечат до смерти. Чазов вот… Как я ему доверял, а он… — Брежнев тяжело вздохнул и тут же, без перехода, добавил:

— И котлеты по-киевски… И чтоб никаких салатов. Признаться, поднадоела эта капуста… Володя, останешься с нами обедать?

— Нет, Леонид Ильич, спасибо за предложение, — отказался я. — Раз отменить интервью нельзя, то я сейчас с журналистами переговорю, особо серьезно с Мастерсом. А с Галиной Леонидовной уже завтра. Смена у нее, как обычно, с семи утра начинается?

— Да. На общих основаниях будет работать. Устроил ее ученицей ткача, — Брежнев иронично хмыкнул. — Где моя Галя, и где семь утра? Даже не представляю, как она встанет в такую рань…

— Подъем я обеспечу, — успокоил его. — Она в Заречье сейчас?

— Да. После «Дроздов» она у меня живет. Глаз с нее не спускаю. Запретил покидать Госдачу. С ней Витя сейчас. Мне-то Галя может истерику закатить, ногами топать, кричать, а мать немного побаивается. При ней совсем по-другому себя ведет. Сегодня вечером поедут в Москву, из Заречья на работу к семи утра не удобно будет ездить. И еще, завтра на комбинат ее не нужно подвозить. Пусть на метро едет, как все советские люди. Но ты ее проводи, конечно, чтоб все было в порядке…

— Конечно, провожу, обязательно. С транспортом тоже все понял. В пять утра буду у Галины Леонидовны на Кутузовском. А сейчас прошу простить, я пойду.

— Может все-таки поешь с нами, дела никуда не убегут? — Леонид Ильич посмотрел в сторону подавальщицы, вкатившей в комнату отдыха сервированный столик. — Вот и девочки уже на троих накрыли.

Я вздохнул и не стал спорить — слишком уж заманчивые ароматы растекались по комнате. С удовольствием навернул тарелку борща. Пампушки, которые подали к нему, слегка попахивали чесноком. Я удивился, обычно Леонид Ильич не ел ничего острого и даже не любил, когда запахи чеснока или лука витали в воздухе. Сейчас же он взял пампушку и с удовольствием вдохнул чесночный аромат.

— Как-то по-другому стал воспринимать такие вот маленькие радости жизни, — произнес Леонид Ильич задумчиво. — Еда, напитки, сон, одежда… Даже не сама одежда, а ощущение от качества ткани, от хорошего покроя. Недавно вот любовался туалетным столиком в комнате Гали. Полировка, изгиб ножек, рама вокруг зеркала — гармонично все. Приятно смотреть на вещь, сделанную с любовью мастером своего дела…

Он отодвинул опустевшую тарелку и, посмотрев на котлету по-киевски, вздохнул слегка разоварованно:

— От второго откажусь, пожалуй… Глазами бы все съел, да в животе место четко регламентировано, не влезет.

Усмехнулся и, сделав глоток компота, произнес:

— И в продолжение темы о радостях жизни… Стал больше чувствовать природу. Тоже как-то четче и острее что ли? Наверное, умру скоро, иначе с чего бы такие вот ощущения… Но перед смертью, как говорится, не надышишься. Вот у меня сейчас так — будто тороплюсь жить…

— Не нравится мне, Леня, твое упадническое настроение, — Александр Яковлевич нахмурился. — Тебе еще жить да жить, а ты помирать собрался?

— Все там будем, Саша. Только одни раньше, другие позже, — Брежнев поставил стакан на стол, промокнул губы салфеткой. — Но про настроение ты не прав, с чего оно упадническое? Так, легкая меланхолия…

И тут же без перехода снова сменил тему:

— Кого вместо Шеварднадзе будем ставить?

— Вопрос, как бы, интересный, — ответил Рябенко, нахмурившись. — Вот так с разбегу даже и не скажешь. Грузины — люди гордые. Горцы, одним словом.

— Вы правы, Александр Яковлевич, — я прекрасно понимал всю сложность выбора кандидатуры первого секретаря ЦК Компартии Грузии, — менталитет надо учитывать. Кстати, на эту тему хорошая притча есть, со смыслом… Рассказать?

— Рассказывай, чего уж… — любящий интересные истории Леонид Ильич был заинтригован.

— Так вот, есть маленькая горная страна… Маленькая для Советского Союза. Но если брать европейские масштабы, то вполне себе солидная территория получается. Побольше Люксембурга. Находится она на стыке Алтайского края, Кузбасса и Хакасии. Называется она Горная Шория. То есть в административном смысле это даже не район и не область, хотя в тридцатые годы была автономным округом. Но суть сказки… Населяют Горную Шорию гордые люди — не хуже наших кавказцев, только по численности их гораздо меньше — что-то порядка тринадцати тысяч человек, а может и того меньше. Потомки енисейских киргизов. Так вот, остатки этого когда-то великого народа живут гордостью за своих предков. И чтобы поддержать, так сказать, реноме, решают объявить войну Китаю.

— Вот это поворот! — Леонид Ильич хлопнул ладонями по коленям. — Неожиданно!

Рябенко хохотнул и попросил:

— Не тяни, что там дальше? Как китайцы отреагировали?

— А китайцы сильно удивились, схватили карты и давай искать, где находится эта страна — Горная Шория. И, естественно, не нашли. Давай звонить им, спрашивать, кто такие вообще горные шорцы. Те ответили. «А сколько вас?», — интересуются китайцы. Шорцы отвечают, немного приврав, мол, двадцать тысяч человек. И сами спрашивают: «А вас сколько?»… «Да миллиард», — отвечают китайцы. Шорцы помолчали немного, и… — я сделал паузу.

— Володя, да не томи уже! — воскликнул Рябенко. — Что они ответили⁈

— А ответили они вот что: «Миллиард⁈ Да где ж мы вас всех хоронить-то будем⁈»

Генерал Рябенко засмеялся, а Леонид Ильич, улыбнувшись, произнес:

— Я понял про менталитет. Чем меньше народ, тем он ранимее, тем выше самооценка. У маленького народа, который выживает среди многочисленных соседей, очень развито чувство собственной значимости. И при этом четкая, жесткая даже, я бы сказал, иерархия внутриродовых отношений. Так кого ты предлагаешь?

— Будь я на вашем месте, я бы сделал все, чтобы первым секретарем в Грузии стал Инаури. Честный, скромный, проверенный. Думаю, это единственное, что нужно сделать для обеспечения порядка в республике и вообще, для процветания Грузии. Остальное Алексей Николаевич сделает сам… Бесспорно, он уже человек пожилой и не соответствует нашему новому курсу на омоложение кадров, но пусть сам себе подберет первого зама. Придет время — и Алексея Николаевича сменит надежный человек, которому тоже можно будет доверять.

— Что ж, надо будет обдумать… — Леонид Ильич внимательно посмотрел на меня и подумал: «Если бы ты был на моем месте, говоришь?.. Что-то мне подсказывает, что будешь»…

Я прочел мысли Генсека, но думал совершенно в противоположном направлении. Мне не нужна ни должность Генсека, ни ответственность и обязанности, которые прилагаются к ней. Я просто хочу, чтобы Советский Союз жил и процветал, как и все люди этой великой страны.