Глава 3
Первыми навстречу к нам двинулись две молодые женщины в народных костюмах — ярко-красных сарафанах и белых блузах. На расшитом рушнике одна из них держала круглый каравай с золотистыми узорами, вторая несла соль в маленькой деревянной солонке.
— Добро пожаловать в Ленинград, Леонид Ильич! — звонко и радостно сказала девушка с хлебом.
Брежнев улыбнулся ей по-отечески, отломил кусок каравая, щедро макнул его в соль и, не торопясь, попробовал.
— Спасибо, красавицы! Хороший хлеб, вкусный! — похвалил он. Девушки заулыбались в ответ и слегка отошли в сторону, уступая дорогу директору завода.
Виктор Иванович Савельев, невысокий мужчина лет пятидесяти пяти, с небольшими, уже седыми усами, стоял прямо перед входом, чуть волнуясь. Я заметил, как его пальцы нервно теребили пуговицу пиджака, но голос звучал бодро:
— Добро пожаловать на наш завод, Леонид Ильич! Для нас большая честь и ответственность принимать вас у себя.
Брежнев шагнул навстречу и, не удержавшись, по-дружески хлопнул Савельева по плечу, отчего тот слегка покачнулся.
— Посмотрим, как вы тут хозяйствуете, товарищи. Говорят, неплохо начали. Я специально приехал увидеть, как тут ваша «Балтика» живет.
— Спасибо за доверие, Леонид Ильич, — ответил Савельев, чуть расслабившись и улыбнувшись. Он повернулся к стоящим рядом рабочим и сотрудникам: — Вот, наши люди. Всё это они сделали.
Я взглянул на лица собравшихся. Среди них мелькало немало молодых. Большинство людей были одеты в белые медицинские халаты, хотя мелькали и рабочие спецовки, и строгие пиджаки и галстуки. Одна женщина держала в руках папку с документами, приготовленную на случай, если у Брежнева возникнут вопросы по конкретным цифрам.
— Ну, как работа, товарищи? Зарплата-то нормальная, вовремя платят? — первым делом Леонид Ильич обратился к толпившимся чуть позади простым сотрудникам.
Крепкий русоволосый парень, на которого в упор посмотрел Генсек, немного смутился, но быстро собрался:
— Всё хорошо, Леонид Ильич! Зарплата лучше, чем была на государственном заводе. Условия труда тоже вполне устраивают.
Брежнев удовлетворенно кивнул и снова повернулся к директору:
— Молодец! — одобрительно произнес Леонид Ильич. — Это главное, Виктор Иванович, чтобы люди довольны были. А то у нас часто так — только обещания да бумаги…
Директор слегка покраснел, но кивнул:
— Мы стараемся, Леонид Ильич. Работаем на совесть.
В этот момент одна из девушек, встречавших Генсека, воспользовалась паузой и нерешительно произнесла:
— Леонид Ильич, разрешите с вами сфотографироваться? Для заводской газеты…
Брежнев снова заулыбался, довольный предложением:
— Ну как же отказать такой красавице? Идите сюда, товарищи, становитесь все ближе!
Мы собрались вокруг Генерального секретаря, и вспышка фотоаппарата озарила радостные лица. Кто-то из рабочих пошутил, и все засмеялись. Атмосфера становилась всё более теплой и непринужденной.
Когда небольшая церемония закончилась, Савельев повёл Брежнева внутрь завода, и мы двинулись следом. Шагая впереди, Савельев начал рассказывать о предприятии:
— Как вы знаете, наш завод производит пиво. Согласно оценке государственных экспертов, лучшее пиво в стране. Работают у нас опытные технологи из Чехословакии, ну и, конечно, имеются собственные секреты. В конце прошлого года мы победили на всесоюзном конкурсе и стали «Открытием года».
— Это серьёзное достижение, — похвалил Брежнев.
— Да, Леонид Ильич, — подтвердил Савельев, — конкуренция была серьезная. В конкурсе участвовали ведущие пивоваренные предприятия не только СССР, но и стран Восточной Европы. Оценка проводилась по строгим критериям, установленным ГОСТ 3473−69, который регламентирует технические условия производства пива. Контроль качества осуществлялся по методикам, описанным в ГОСТ 12786−67, включая органолептические показатели, такие как вкус, аромат, прозрачность, а также физико-химические параметры: плотность начального сусла, содержание спирта, кислотность и стойкость напитка.
Я понимал, что директора, как всякого увлеченного человека, уже понесло. Но никто его не перебивал, а Леонид Ильич только спокойно кивал.
— И кто входил в состав жюри? — поинтересовался Генсек.
— Экспертная комиссия состояла из специалистов ВНИИ пивоваренной и винодельческой промышленности, представителей Госстандарта и Министерства пищевой промышленности СССР. Они проводили слепые дегустации, чтобы обеспечить объективность оценки.
— Значит, ваше пиво действительно заслуживает внимания, — сказал Брежнев, улыбаясь. — Такие успехи — это результат труда и профессионализма.
— Спасибо, Леонид Ильич, мы стараемся. Используем чехословацкие рецепты и внедряем собственные технологические новшества. Наше пиво отличается высоким качеством и вкусом, что подтверждено не только экспертами, но и потребителями. Дела идут настолько хорошо, что наше пиво теперь уходит даже на экспорт: поляки и венгры уже подписали договоры о поставках, в Югославии интересуются, недавно даже из ГДР приезжали договариваться. А всё потому, что качество у нас высокое, значительно лучше стандартного «Жигулёвского».
Брежнев заинтересованно приподнял брови и с любопытством взглянул на директора:
— Что, прямо намного лучше?
— Даже несравнимо, Леонид Ильич, — не смутившись, гордо сообщил Савельев. — Не хвастаюсь, просто говорю, как есть. Наши люди пробуют и сразу говорят: «Вот бы такое везде продавали!». Да и за границей признали — теперь ведем переговоры даже с западногерманскими сетями и Швецией. Представляете, советское пиво в западных супермаркетах?
— Интересно, — задумчиво произнес Брежнев, — это вы хорошо придумали. Молодцы.
— Но есть и проблемы, Леонид Ильич, — осторожно добавил Савельев.
— Куда ж без них… — вздохнул, вдруг погрустнев, Брежнев. — И какие именно?
— С сырьем и материалами. Например, солод у нас отличный, но поставки нерегулярные, и часто с качеством проблемы. Бутылок хороших не хватает, приходится свои линии открывать. Ну и чиновники… куда без них? Иногда палки в колеса вставляют.
Брежнев внимательно выслушал директора, затем повернулся к Александрову-Агентову:
— Андрей Михайлович, запишите этот вопрос, пожалуйста.
— Обязательно, Леонид Ильич, — ответил тот.
Мысли генсека в этот момент зацепились за фразу о чиновниках. «Вставляют палки в колеса, значит… — думал он. — Любопытно, из-за собственной глупости или кто-то в Ленинграде намеренно саботирует новые предприятия, чтобы опорочить мою реформу…». Ответ на этот вопрос интересовал и меня тоже, а потому я тоже решил при случае разобраться в вопросе.
Мы прошли в производственный цех, и я сразу отметил царившие здесь идеальную чистоту и порядок — от блестящих нержавеющих емкостей для брожения до сверкающих линий розлива. Запах солода и свежего пива казался настолько ярким, что даже сам Брежнев улыбнулся и потёр руки:
— А попробовать-то дадите?
— Конечно, Леонид Ильич! — с готовностью откликнулся Савельев и тут же распорядился принести несколько бутылок прямо с конвейера.
Пока ждали, Брежнев обратился к рабочим, стоявшим рядом с линией розлива:
— Ну что, товарищи, сами-то пиво пьете или только на экспорт отправляете?
Рабочие засмеялись, и один молодой парень, улыбнувшись, ответил:
— Пьём понемногу, Леонид Ильич! Лучше нашего пока нигде не пробовали!
Брежнев одобрительно кивнул, а в этот момент уже принесли только что разлитые бутылки с красочной этикеткой «Балтика». Генсек взял в руки бутылку, внимательно рассмотрел этикетку и слегка прищурился:
— Ну, давайте, товарищи, попробуем ваше знаменитое ленинградское пиво. Надеюсь, не разочаруете.
Савельев лично открыл бутылку и разлил напиток по высоким стеклянным кружкам. Леонид Ильич взял кружку, пригубил пиво и, выдержав небольшую паузу, улыбнулся:
— Хорошо! Даже очень хорошо, товарищи. Так держать!
Обойдя еще несколько цехов, мы собрались в кабинете директора на небольшое застолье с руководством кооператива. Разговор был живым, деловым, и я заметил, как Леонид Ильич, казалось, приободрился от общения с новыми людьми, свободными от советской чиновничьей косности.
После поездки Генсек находился в приподнятом настроении:
— Знаешь, Володя, всё-таки прав ты оказался. Надо было раньше дать людям возможность самим работать. Смотри, как у них глаза горят. Настоящие хозяева!
— Время покажет, Леонид Ильич, — осторожно заметил я. — Главное, чтобы теперь им не мешали.
— Не дадим помешать, — решительно сказал Брежнев и, улыбнувшись, добавил: — Наконец-то нам удалось оживить экономику страны. Пока в отдельных областях, но и остальные подтянутся. Не всем это понравится, враги ведь никуда не делись. И потому нам, в первую очередь тебе, Володя, предстоит защитить это наше с тобой начинание от нападок, провокаций, саботажа.
— Уже работаем, Леонид Ильич. Думаю, все у нас с вами получится, — улыбнулся я, добавив генсеку оптимизма.
Во второй половине дня я попрощался с Леонидом Ильичом, так как имел несколько встреч по поводу своей непосредственной работы. В первую очередь собирался пообщаться с предварительно одобренными кандидатами для Управления Собственной Безопасности. Двоих из них я раньше не знал, а вот третьего именно я и выбрал. Чем очень удивил Вадима Николаевича Удилова, не разглядевшего особого потенциала в никому неизвестном молодом парне, находившемся в звании старшего лейтенанта.
Звали этого парня Владимир Путин.
Я не собирался каким-то особенным образом влиять на его карьеру и жизнь. Однако было бы странно попасть в прошлое и не познакомиться с таким человеком лично, когда представляется такая возможность. В общем, в некоторой степени мое желание можно было назвать простым любопытством. Хотя поработать вместе тоже было интересно.
Встречу организовали в здании Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области — в знаменитом «Большом доме» на Литейном проспекте, 4. Огромное серое здание эпохи конструктивизма, казалось, давило на город своей тяжёлой архитектурой, символизируя могущество и суровость Комитета. Я не слишком любил такие места, они всегда настраивали на холодный, официальный лад, потому постарался сделать так, чтобы разговор прошел в более свободной обстановке. Комната, которую Даниил Павлович Носырев лично распорядился выделить для нашей встречи, оказалась уютной, с диваном и креслами вокруг низкого журнального столика. На столике, кстати, в нужное время уже стояли чашки с горячим чаем и тарелка с печеньем.
Первым появился капитан Александр Симонович — достаточно опытный контрразведчик лет под сорок, подтянутый и аккуратный, с серыми проницательными глазами.
— Товарищ полковник, разрешите представиться — капитан Симонович! — отчетливо произнес он, вытянувшись передо мной по струнке.
Я кивнул, поздоровался, предложил ему присесть. В мыслях капитана читалось напряжение, но, вместе с тем, уверенность в своих силах: «Это мой шанс. Главное, его не упустить сейчас. Рекомендации хорошие, но перестраховаться не помешает».
Следом вошел Игорь Кузнецов, моложе Симоновича, но уже тоже капитан, с серьезным и даже несколько печальным лицом. Он держался сдержанно и профессионально.
— Добрый день, товарищ полковник, — сказал он негромко и, дождавшись приглашения, тоже сел напротив меня, рядом с Симоновичем.
Сканируя его мысли, я уловил легкую настороженность: «Интересно, чего от нас ждут? И почему именно я, неужели в Москве не хватает собственных специалистов?»
Последним зашел Владимир Путин. Небольшого роста, худощавый, с внимательным, цепким взглядом. Внешне он выглядел спокойным, но когда я проник глубже в его сознание, то ощутил напряжение не меньшее, чем у коллег: «Необходимо следить за каждым словом и обдумывать любой тезис. Вначале стоит присмотреться к полковнику, изучить его сильные и слабые стороны, а лишь потом активно реагировать. Это как в дзюдо…».
Я внутренне усмехнулся, узнавая типичные черты того, кого в двадцать первом веке знал, наверное, каждый житель планеты. Кто-то боготворил, кто-то люто ненавидел, но знали все.
— Здравствуйте, Владимир Владимирович, — коротко поздоровался я, но руку не протягивал, чтобы не выделять Путина среди прочих. — Присаживайтесь.
— Благодарю, товарищ полковник, — тихо ответил он, садясь в кресло чуть поодаль от Симоновича и Кузнецова.
Когда все устроились, я дружелюбно улыбнулся и сделал приглашающий жест в сторону чашек с чаем:
— Угощайтесь, товарищи, не стесняйтесь. Разговор у нас сегодня неформальный, хотя и серьезный. С вашими личными делами и профессиональным опытом я, разумеется, уже знаком. Хотелось бы услышать ваши идеи по поводу работы недавно созданного Управления собственной безопасности. Какие инициативы вы бы хотели предложить? Давайте пофантазируем, так сказать. Что вам кажется наиболее существенным и важным? Александр Николаевич, давайте начнем с вас.
Симонович встал с места, выпрямился, чуть покашлял и уверенно заговорил:
— Товарищ полковник, я работаю в контрразведке почти пятнадцать лет. Последние пять лет занимался внутренними расследованиями. Думаю, сейчас важно усилить оперативный контроль, особенно за руководящим составом…
Слушая его ответ, я внимательно считывал поток его мыслей. Симонович говорил правильно, но мысль о расширении полномочий вызывала у него внутреннее удовольствие, близкое к честолюбию.
— Хорошо, — спокойно сказал я и повернулся к Кузнецову. — А вы, Игорь Петрович, что думаете?
Симонович сел, нахмурившись, что не успел сказать все, что запланировал. Поднялся Кузнецов, взял слово:
— Я служу в отделе аналитики три года. Занимался выявлением уязвимых мест в наших подразделениях, работал с отчетами и статистикой. Думаю, нам не хватает современных методов оценки рисков, которые уже используют наши западные коллеги.
В его мыслях был порядок и логика, в двадцать первом веке он наверняка стал бы айтишником. Но я уловил и другое — скрытую амбициозность, желание занять более важное место в структуре. Похоже, он действительно считал себя лучшим специалистом, чем «все московские».
— Дельное замечание, Игорь Петрович, — сказал я и наконец перевел взгляд на Путина. — Владимир Владимирович, ваша очередь.
Путин чуть заметно кивнул, поднялся и, выдержав паузу, подбирая слова, негромко заговорил:
— Я работаю по линии контрразведки в следственном отделе, товарищ полковник. За последние несколько лет принимал участие в расследованиях ряда серьезных инцидентов, в том числе связанных с идеологическими диверсиями. Возможно, вы слышали о деле, связанном с надписью на Петропавловской крепости, которую нанесли двое молодых диссидентов.
Я утвердительно кивнул, показывая, что осведомлен об этом деле, но не перебил старлея, позволив ему продолжить. Одновременно с этим я сосредоточился на его мыслях, стараясь понять, какие эмоции он испытывает, вспоминая те события.
— Приходилось разбираться и в других подобных случаях, — продолжал Путин спокойно. — Должен сказать, что это работа, где особенно важно разбираться в человеческих мотивах. Люди, с которыми нам приходится иметь дело, далеко не всегда действуют из корысти или сознательного злого умысла. Часто они искренне убеждены в своей правоте, хоть и идут вразрез с официальной линией. Понять их истинные мотивы, отделить случайную ошибку от осознанной диверсии — это важнейшая часть работы следователя.
Его мысли были ровными и четко сформулированными. Я словно читал тезисы из какого-то конспекта. Путин говорил именно то, что думал, но очень осторожно — чувствовалось, что многое остается недосказанным. При этом он не сомневался и был уверен в правильности своего подхода. Черта полезная для построения карьеры, но опасная для человека, обладающего большой властью.
— Система контроля в нашей структуре, безусловно, нуждается в доработке, — продолжал Путин. — Но, на мой взгляд, одним только усилением дисциплины здесь не обойтись. Нужно научиться предупреждать проблемы, а не разбираться с их последствиями. Это возможно, если мы будем лучше понимать своих сотрудников, видеть не только результаты их работы, но и их мотивацию, внутренние переживания. Многие проблемы зарождаются именно там, где руководство теряет контакт с людьми.
— По-вашему получается, Владимир Владимирович, если мы начнем «понимать» сотрудников, то сможем предупредить их ошибки?
В этот момент я подумал о собственной телепатии, которая лучше любой эмпатии позволяла мне «понимать» кого угодно, но заставить людей не совершать ошибки я все равно никак не мог.
— Частично, товарищ полковник, — ответил Путин, секунду поразмыслив. — Потому что ошибки все равно неизбежны. Ошибаются все, даже самые опытные и добросовестные сотрудники. Наша система построена на людях, а человек не может быть абсолютно безупречен. Важно не то, что ошибки случаются, а то, как быстро мы их выявляем и исправляем. Еще важнее — насколько эффективно мы можем предвидеть и минимизировать последствия этих ошибок для безопасности государства.
Он внимательно посмотрел на меня, кивнул, показывая, что закончил. Опустился в свое кресло и взял со стола чашку с чаем.
— Спасибо, товарищи, — произнес я, поднимаясь с кресла. — Все ваши мысли были очень полезны. Надеюсь на наше дальнейшее плодотворное сотрудничество.
Когда кандидаты разошлись, я остался в кабинете один. Сняв пиджак, я сел за стол и налил себе уже остывшего чая, машинально взяв с тарелки печенье.
Симонович. Опытный, уверенный в себе, настоящий оперативник старой школы. Но всё в нем выдавало человека, для которого работа — прежде всего власть. Контроль, наказание, суровые меры… В его мыслях ощущалась холодная уверенность, граничащая с цинизмом. Он действительно верил, что людей нужно держать в узде, иначе наступит хаос, других методов не существует. «Таких у нас уже достаточно», — подумал я с некоторой грустью. Проблема в том, что для него любой человек не цель, а средство. Средство достижения собственных амбиций. А значит, не место ему в новом управлении. По крайней мере, не со мной. Не хотелось бы однажды понять, что сам создал механизм репрессий, которые наоборот старался не допустить.
С Кузнецовым всё было проще. Молодой, амбициозный — это да. Но амбиции его не были направлены против системы или людей. Кузнецов хотел карьерного продвижения, и это совершенно нормально, если его энергия будет направлена в нужное русло. Аналитический склад ума, умение работать с информацией и хорошие навыки прогнозирования — именно то, что мне сейчас необходимо. Такому человеку будет удобно доверить важные аналитические направления, работу с картотеками, выстраивание новых систем оценки рисков. И если его амбиции помогут нам лучше защищать страну от внутренних угроз, тем лучше.
Теперь Путин. Тут всё было сложнее и одновременно проще. Сдержанный, даже закрытый человек, умеющий держать эмоции под контролем. В разговоре немногословен, но каждая фраза имела глубину. Путина отличало то, что он видел не только формальную сторону проблемы, но и ее человеческое измерение. Вначале он изучал человека, а только потом соответственно реагировал. На какие задачи его можно поставить? Аналитика? Возможно. Но больше он подойдет на оперативное направление. Я бы доверил ему проверку внутренних сигналов о неблагонадежности сотрудников, сбор предварительной информации для предотвращения угроз, связанных с человеческим фактором. Или же он мог бы заняться работой по взаимодействию нашего управления с региональными отделами КГБ, помогая наладить более эффективную связь и обмен информацией. Пожалуй, это было бы лучшим использованием его умения находить общий язык с людьми и выявлять скрытые проблемы, которые потом могут привести к крупным неприятностям.
Однако я твердо решил для себя: никакого специального протежирования, никакого блата. Путин — не мой личный проект, не кукла, которую я намерен привести к власти. Более того, если в результате моего вмешательства в историю Путин никогда не станет президентом — в этом не будет никакой беды. Сейчас он просто способный молодой сотрудник, которого стоит использовать там, где его навыки принесут максимальную пользу.
Для меня главное — не карьера отдельного человека, будь то Путин, Кузнецов или кто-то другой. Для меня важно, чтобы система работала, чтобы страна была в безопасности, чтобы люди жили достойно и уверенно. Если человек талантлив и профессионален — он найдёт свой путь наверх и без моих дополнительных усилий. И уж тем более я не стремлюсь к тому, чтобы в стране возник новый культ личности, тем более личности, которую я сам избрал бы своей волей.
Идеальным вариантом для меня было бы вообще не задумываться о том, кто станет президентом России в 2000-х или 2020-х годах. Моей мечтой было и остаётся, чтобы и через десятилетия, и в 2025 году, и позже, сохранялся СССР — пусть реформированный, пусть модернизированный, но сильный и единый. Государство, где главная ценность — это благополучие граждан, а не фигура человека во главе. Возможно, я идеалист, но если не стремиться к этому, то зачем всё это?