Глава 25

Я забрал у Газиза диктофон и, оставив их с Даней работать с понятыми, поднялся по лестнице. Карпов шел за мной.

Мы прошли в большую комнату, где стоял такой же массивный двухтумбовый стол, как и в квартире архивариуса, и на его даче.

— Предлагаю написать явку с повинной, — я смотрел на Митрохина и не узнавал его. Сейчас передо мной был абсолютно сломленный, опустошенный человек. Будто не он только что кричал, что дождется своего часа.

Я кивнул Соколову. Андрей снял наручники с архивариуса и встал рядом. Карпов подвинул к столу второй стул, сел, достал из своей папки лист бумаги и авторучку.

— Я своей, привычнее, — Митрохин взял из стакана с авторучками одну и начал писать.

Все. Теперь Цвигун может быть спокоен, его репутации ничего не угрожает. Но, если я не ошибаюсь в ситуации, он сейчас сломлен не хуже оболгавшего его Митрохина. Брежнев не любит рисковать, да он и не стал, сразу приняв решение о выходе Цвигуна на пенсию.

Я вышел из дома. Солнце светило ярко, обещая тепло. Конечно, будут еще и заморозки, и холод не сразу отступит, но весна не за горами.

Прошел к машине, сел и некоторое время смотрел на телефон. Потом набрал Удилова.

— Вадим Николаевич, — начал я, но он перебил меня:

— Наконец-то соизволили объявиться, Владимир Тимофеевич!

Я понимал, что Удилов раздражен, что он вряд ли смог прикорнуть хотя бы на полчаса при том объеме работы, который свалился на него с моей подачи.

— Что там у вас?

— У нас вам аврал и цейтнот, — ответил в тон ему. — Нужна команда специалистов, своими силами архив Митрохина не вывезем.

— Почему?

— Нет допуска высшей категории, это во первых. Во вторых, требуется транспорт посерьезнее. Здесь работы на несколько дней. Размер просто гигантский.

— Понял. Сейчас будем. Адрес?

— Майор Азимов доложит, он остался на телефоне.

Вернулся в дом не сразу. Захотелось выкурить сигарету. Похлопал по карманам — пусто. Вспомнил, что Николай всегда держит в бардачке заначку. Достал пачку сигарет «Космос», зажигалку, закурил и тут же закашлялся. С раздражением бросил сигарету на землю. Не стоило и начинать.

Вышли понятые, лица у них ошарашенные, они тихо охали, переговариваясь между собой. До меня донеслось:

— Кто бы мог подумать, такой интелихентный человек…

— Вот так живешь, и не знаешь, кто твой сосед…

— И не говори, как неприятно-та, так убьют и как звать не спросют…

Я вернулся в дом. Митрохин как раз закончил писать явку с повинной. Взял лист, прочел, чтобы убедиться, что он опровергает свое первоначальное признание, где выставил соучастниками своего преступления высшее руководство Комитета.

«Под влиянием минутной слабости я оговорил ныне покойного Андропова Юрия Владимировича, Бобкова Филиппа Денисовича и действующего председателя Комитета государственной безопасности Цвигуна Семена Кузьмича», — написал Митрохин.

Мое дело сделано. Теперь есть что доложить Леониду Ильичу. Сниму камень с его души. Он слишком переживает из-за «выступления» Цвигуна во время нашей позавчерашней встречи. Леониду Ильичу я по человечески сочувствовал. Он сейчас в двойственной ситуации, все-таки Цвигун его друг, и друг давний, проверенный временем.

А вот Цвигуна было не жалко. С такими людьми по-другому нельзя. Стоит только раз прогнуться под них, и все, тебя будут загибать постоянно, пока не согнут в бараний рог. Я не хотел доводить до отстранения Цвигуна с должности, он сам постарался.

Я отдал бумагу Митрохину, он расписался, поставил дату. Соколов защелкнул на его запястье наручники.

— Андрей, веди его в машину. — распорядился я. — Даниил, с ними.

Соколов защелкнул на запястьях Митрохина наручники, подождал, пока тот встанет со стула и проводил его до дверей. Вошли Даниил с Газизом.

— Газиз, проверить весь двор с металлоискателем, пока ждете следователей и спецов из Второго главного управления. Андрей, — я обратился к Карпову, — проследи, чтобы все сделали правильно. Передадите улики, и все, что собрали криминалисты. Вернетесь в Москву, доложите. Заодно наших криминалистов привезете.

И я вышел.

До Москвы ехали молча. Пару раз останавливались — Митрохину приспичило отлить. Один раз он, было, рванулся бежать, но был тут же схвачен Соколовым за шиворот и водворен на прежнее место.

Едва дождался, пока архивариуса закроют в камере, чтобы тут же позвонить Рябенко. Доложил ему ситуацию. О том, что Цвигун не причастен к преступлению Митрохина, упомянул в первую очередь.

— Спасибо, Володя. Сейчас порадую Леонида Ильича. Он вчера после разговора с Цвигуном едва не слег — сердце прихватило, до того из-за Семена расстроился.

— Завтра встреча состоится, или Леонид Ильич будет на больничном? — уточнил я на всякий случай.

— Встреча состоится, но думаю, в Кремль не поедем. Подъедешь сюда к десяти часам.

— Понял, Александр Яковлевич.

Перед тем, как уйти домой, зашел к Удилову. Сначала в приемную председателя Комитета. В секретарской сидел подполковник Изотов.

— Вадим Николаевич на месте? — я кивнул на дверь, на которой уже сменили табличку.

— Нет, он у себя в аналитическом. Просил, как только вы появитесь, зайти туда.

Я тут же направился в старый кабинет Удилова. Постучал. Ответа не было. Открыл дверь и слегка оторопел: от былого абсолютного порядка не осталось и следа. Стол завален бумагой, в которой я узнал изъятые у архивариуса записи. На полу, на стульях стопки тетрадей. Сам Вадим Николаевич стоял у окна и, казалось, любовался капелью с крыш. Но по его напряженной позе я понял, что мыслями он сейчас далеко от красот городского пейзажа. Постучал, но Удилов не отреагировал на стук.

— Вадим Николаевич, разрешите войти? — негромко спросил я.

— А… Владимир Тимофеевич… — он повернулся, повертел головой, разминая шею, прошел к столу. — Входите. Давно жду вас. Там на полке папка с тремя синими полосками, подайте пожалуйста.

Я нашел нужную папку, протянул ее Удилову.

— Ваш допуск по форме номер один. Оформили по личному указанию Генерального секретаря. — Он достал из папки документ с гербовыми печатями. — Я подписал. Удивительно, что этого не сделал Семен Кузьмич сразу после организации Управления собственной безопасности и назначения вас на должность начальника. Да вы не стойте, снимите эти тетради на пол.

Он вздохнул, окинув взглядом свой захламленный кабинет.

— Сколько там еще привезут?

— Ну примерно еще десять раз по столько — это как минимум. — ответил я, освобождая стул. — Вашего кабинета для этих копий точно не хватит. Там подвал квадратов в двадцать, высота потолка три метра. И вдоль всего этого стеллажи, плотно забитые папками. Копии частично перепечатаны, подшиты, пронумерованы.

— Хорошо. Я вас услышал. Значит сейчас приказом за моей подписью создадим группу по изучению всего этого, — он взял в руки стопку мятых листов и тут же бросил ее на стол.- И дам указание проанализировать хранение и анализ информации в Комитете. Да вообще весь документооборот нужно менять. Митрохин дал признательные показания?

— Да, Вадим Николаевич, можете сами послушать. — я сел, положил на стол диктофон и включил его.

Удилов слушал молча, ни одна мышца не дрогнула на его лице. Когда запись закончилась, он, впервые обратившись ко мне просто по имени, задумчиво произнес:

— Он нас не ненавидит, здесь он кокетничает, даже несмотря на крайнее нервное возбуждение. Знаешь, Володя, что я думаю? Он нас презирает. Всех нас, и не только сотрудников КГБ. Вообще всех. Всю страну — оптом. Я здесь второй день читаю его копии. Если бы они дошли до противника… Ты понимаешь, что было бы?

— Понимаю, — ответил ему. — Если бы сбежал к врагу любой генерал — это было бы обратимо. Он бы унес с собой только то, что знает сам. Секреты своего срока службы. А здесь… — я, как только что Удилов, окинул взглядом бумажные завалы. — Если бы это попало в руки к противнику, то Митрохин — этот маленький, незаметный, даже ничтожный человечек похоронил бы резидентуру, на создание которой ушли десятилетия. Практически выкорчевал бы труд нескольких поколений, начиная с Феликса Эдмундовича. Не ошибаюсь?

— Нет, Владимир Тимофеевич, не ошибаетесь.

— Хорошо, разовью мысль дальше. Пока у Митрохина не было связи с иностранной разведкой, пока вся эта… макулатура хранилась у него мертвым грузом, особых бед из-за него не было. И дело поворачивается совершенно другой стороной. Больной человечек копировал документы и тащил их себе в норку, как Плюшкин. Не думаю, что это ЧП как-то отразится на государстве. Скорее — на Комитете. Но тут единственное, что можно предъявить Председателю КГБ — это утечку документов. То есть пересмотреть документооборот — вы этим занимаетесь, и ужесточить меры безопасности — это вы уже сделали.

— И тут вы правы, — кивнул Удилов.

— Дальше, по Митрохину. Предполагаю, что проведут психиатрическую экспертизу и признают Митрохина психически больным. Дже диагноз могу предсказать: вялотекущая шизофрения. По итогу в суде ему, скорее всего, присудят принудительное лечение в психушке. Через пару лет, а, может, и раньше он выйдет, надеюсь, если не с чистой совестью, то по крайней мере, со спокойной душой. Его жена и ребенок не будут обделены государством. Полагаю, Комитет возьмет на себя заботу об этих несчастных.

— И тут в точку, Владимир Тимофеевич. Но что думаю: Цвигуну дорого обшлась попытка, если так можно выразиться, построить вас.

— Цвигуну дорого обошлась его попытка поставить меня на место, запретив заниматься делом Митрохина в присутствии Леонида Ильича. Не более. Я тут совершенно не при чем. Его подвела его собственная спесь.

— Может, вы также сможете предсказать, о чем завтра будет разговор на встрече у Брежнева?

— О предстоящем пленуме ЦК, и о том, что на пленуме будет принято решение о созыве Всесоюзной конференции КПСС. Ничем другим присутствие на встрече Гений Евгеньевича я не могу объяснить.

— Умный вы, Владимир Тимофеевич, умеете рассказать обо всем, не сказав при этом ничего лишнего, — заметил генерал-майор.

— Вадим Николаевич, это вы меня сейчас критикуете или, все же, похвалили? — я смотрел на Удилова, ожидая ответа и вдруг поймал себя на том, что прочел его мысли:

«Да, как-то двусмысленно получилось», — подумал Вадим Николаевич и улыбнулся одной из своих редких, открытых улыбок.

— Что ж, тогда до завтра. — Удилов встал. — До встречи в Заречье.

— До завтра. — Я пожал ему руку и вышел.

На улице немного постоял, прежде чем сесть в машину. Приморозило. Несильно, но щеки щипало. Небо было низким и рыхлым, и в желтом свете фонарей медленно и тяжело летели мокрые хлопья снега. Они липли к асфальту, к голым веткам деревьев, превращая ночной город в размытую акварель.

Поехал домой. В салоне было тихо, только мерный шум мотора и стук дворников, которые с точностью метронома сметали с стекла мокрую снежную кашу. Свет фар прорезал темноту, отражаясь в мокром асфальте, как в черном зеркале. Улицы были почти пусты, лишь изредка мелькали одинокие фары встречных машин. Половина двенадцатого. Мои уже спят.

Дома, стараясь не шуметь, разделся в прихожей. Прямо в душ — горячий, почти обжигающий, чтобы смыть с себя и усталость, и этот липкий холод. Стекающая вода казалась густой, тяжелой.

Быстро перекусил у открытого холодильника, стоя — бутерброд с колбасой и глоток холодного чая. Чай был горьковатым, но он прояснил голову, хотя сейчас только одно желание — спать.

В спальне было темно и тихо. Я на цыпочках пробрался к своей стороне кровати. Одеяло было теплым. Я лег, стараясь дышать как можно тише, чтобы не потревожить жену. Завтра буду спать до восьми утра. В Заречье ехать к десяти, так что могу себе позволить немного поваляться в постели.

Светлана разбудила меня в половину девятого, после того, как проводила девочек в школу. Я подскочил и понесся в ванную комнату — бриться. Позавтракал тоже почти на бегу.

— Светлан, опаздываю, — чмокнул супругу в щеку.

Уже в прихожей, обуваясь, сказал:

— Свет, ты передай Тане мои поздравления с первым концертом, и передай, что на следующий обязательно приду.

— Да все нормально, мы же понимаем, — Светлана улыбнулась.

— Слушай, скоро у девочек каникулы. Может, вам съездить в Серпухов? Родители давно в гости зовут. И племянницу ни разу не видели. Как посмотришь на это?

— Девочки будут рады. Все-таки приключение, — Света улыбнулась. — Сегодня опять поздно придешь?

— Свет, вот честное слово, не знаю, — я обнял жену. — Ну все, побежал. Опаздываю.

И я быстро вышел за дверь.

Скоро уже гнал в Заречье, радуясь, что дороги после вчерашнего снегопада расчистили.

Приехав на Госдачу, не сразу прошел в кабинет Брежнева. Сначала заглянул к Александрову-Агентову.

— Как чувствует себя Леонид Ильич? — поинтересовался у него.

— Хорошо. Но перепугал нас. Идите, он ждет вас. Удилов уже там полчаса, отчитывается. — ответил Андрей Михайлович.

Я тут же отправился к Брежневу.

Генсек выглядел бодро, даже не скажешь, что недавно прихватило сердце. Напротив него сидел Удилов. Когда я вошел, он обернулся и кивком поздоровался со мной.

— А, Володя, только тебя и ждем, — поприветствовал Леонид Ильич. — И Агеев задерживается.

Агеев появился в кабинете следом за мной.

Брежнев посмотрел на большие напольные часы и усмехнулся:

— Вы как всегда пунктуальны, Гений Евгеньич, десять ноль-ноль. Минута в минуту. Вот расскажите, как вам это удается?

— Все просто, Леонид Ильич, я никогда не тороплюсь, поэтому никуда не опаздываю, — ответил парторг Комитета.

Гений Евгеньевич протянул мне руку, я пожал, отметив, что ладонь мягкая, ногти ухоженные, и вообще генерал-майор следит за собой. Одеколон приятный, едва уловимый, но когда Агеев прошел к столу, за ним потянулся шлейф неуловимого аромата. Я прошел следом и устроился напротив Агеева.

Парторг тщательно причесан, даже прилизан. Большие залысины надо лбом, очки на длинном носу, на полных губах играет улыбка. Приятный человек, если дело не касается работы. Я слышал, что когда-то его перевели с должности начальника КГБ Иркутской области в центральный аппарат КГБ, бросив на кадры. С семьдесят четвертого года Агеев — бессменный секретарь парткома.

— Принято решение провести всесоюзную партийную конференцию, — сказал Леонид Ильич. — В ближайшее время утвердим на Пленуме ЦК и начнем подготовку.

«Мы тут посоветовались и я решил», — подумал Агеев, улыбаясь.

В кабинет вошел запыхавшийся Черненко.

— Простите, Леонид Ильич, задержался. Так понимаю, возникли еще кадровые вопросы? — Он открыл рот и брызнул лекарство, только после этого дыхание пришло в норму.

— Проходите, Константин Устинович. — Брежнев указал рукой на большое кожаное кресло рядом с собой. — Я просто хочу донести до товарищей то, что мы тут с вами вчера обсуждали. Вопросов накопилось много, — продолжил Леонид Ильич, после того, как Черненко устроился в кресле. — Надо посмотреть, какие изменения у нас произошли в экономике и в обществе в целом. Кроме того нужно провести до-выборы Центрального Комитета. К сожалению, представительство Комитета Госбезопасности в ЦК самое минимальное. Планируется Вадима Николаевича и Владимира Тимофеевича избрать в ЦК. Как вы на это смотрите?

— В ближайшее же время проведем партийное собрание, выдвигаем кандидатуры генерал-майора Удилова и полковника Медведева делегатами на всесоюзную партийную конференцию. А уже на конференции выдвинем их кандидатуры в Центральный Комитет. Даже не нужно будет идти поступенчато, через кандидатство — учитывая количество выбывших членов и кандидатов в ЦК.

— Вот и отлично. Я, как Генеральный секретарь, после завершения конференции на пленуме ЦК выдвинут кандидатуры Удилова и Медведева в Политбюро. Я предложу и, думаю, товарищи вас поддержат.

Здесь Агеев посмотрел на меня и подумал: «Самому интересно посмотреть на того „товарища“, который будет против кандидатуры Медведева».

Меня царапнула его мысль. Неприятно, что складывается репутация «пса государева». В восприятии многих государственных и политических деятелей я просто какой-то опричник.

— Константин Устинович, — Гений Евгеньевич обратился к Черненко, — вы уделите мне немного времени? Есть вопросы по дальнейшей работе. И надо организовать подготовку всесоюзной конференции.

— Пленум состоится в конце марта, — заметил Черненко. — Там три месяца на подготовку конференции. — Константин Устинович подался вперед, заглянул Леониду Ильичу в лицо. — Будут еще кандидаты в ЦК, Леонид Ильич? — уточнил он.

— От силового блока только Цинев, — ответил Брежнев и подумал: «Цинев. Соратник. Такой же старик, как я. Старики, старики… Старость знает, но… молодость может».

Я удивился его мыслям. Все еще переживает из-за ухода Семена Кузьмича на пенсию? Или есть другая причина?

Еще минут обсуждали текущие вопросы, и Леонид Ильич, сославшись на плохое самочувствие, закончил встречу.

Я какое-то время стоял возле машины. Удилов с Агеевым уже уехали, Черненко зачем-то зашел к Александрову-Агентову. Но мне, прежде чем сесть за руль, необходимо было привести чувства в порядок. Не то, чтобы я был взволнован, но…

История меняется. С политической шахматной доски исчезают фигуры — одна за другой. Пешки становятся ферзями, короли роняют короны, офицеры роняют честь. И я не всегда могу предугадать, что случится в следующий миг… день… год.

Остается только смотреть, как причинно-следственные связи выстраиваются в новую конфигурацию и анализировать.

Мои размышления прервал генерал Рябенко. Александр Яковлевич подошел тихо, и так же тихо произнес:

— Володя, хорошо, что ты не успел уехать, иначе пришлось бы возвращать тебя с полдороги. — Он встал рядом, прищурился на ярком солнце, как старый кот. — Леонид Ильич просил тебя вернуться.

— Что случилось, Александр Яковлевич?

— Только что сообщили, в Афганистане идут демонстрации, и непонятно на чьей стороне армия…

КОНЕЦ ПЯТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/494459