Глава 24

Не успел сдать опечатанные выварки коменданту, как ко мне подбежал Даня.

— Владимир Тимофеевич, тут такое!

— Даниил, мы не в детском саду, говори конкретно, — попросил его. — Какие новости?

— Ну во-первых… Новый исполняющий обязанности председателя. Он так закрутил гайки, причем сразу, без раскачки. Обыскивают каждого, кто покидает здание КГБ.

— Даже генералов? — уточнил я.

— Всех. Даже их. Сегодня уже столько шума было на проходных.

— А что наш товарищ? Все еще голодает? — задал вопрос Дане и тут же подумал, что сам сегодня не ел. Кружка кофе с утра — и все.

— Нет, голодовку прекратил, съел все, что дали и попросил добавку. Звонила его жена. Просит встречи с мужем. Карпов отказал.

— Правильно сделал. Пока пусть в полной изоляции, ни допросов, ни встреч — ни с кем абсолютно, — я хотел, чтобы за время предварительного задержания Митрохин, что называется, созрел для разговора.

— Кстати, про встречи… — Даня всплеснул руками. — Задержанный требует встречи с высшим руководством. Говорит, что напишет признательные показания сразу после разговора с Цвигуном.

— Пусть подождет, поскольку Цвигуна на месте нет и больше никогда не будет, — ответил Даниилу. — Вместо него Удилов?

— А вы откуда знаете? — удивился Даниил. — Вы же только что приехали.

— Сорока на хвосте принесла, — я усмехнулся. — Не бери в голову. Лучше расскажи, нашли дом тещи Митрохина?

Пока шли в наше крыло, Даниил доложил, что дом в Пензенской области достался его супруге от умершей матери, но она сама там не бывает. Слишком далеко, сын дорогу не выдержит, а оставлять больного сына она не может. Муж — в смысле Митрохин — обычно проводит там отпуск. Один. Других домов у задержанного не имеется, больше проводить отпуск негде.

— Что ж, завтра выдвигаемся туда. — произнес я, когда вошли в наш кабинет. — Какой полный адрес?

— Пензенская область, Нижнеломовский район, поселок Верхний Ломов, — отрапортовал Даня. — К северу от реки Вязовка, в четырнадцати километрах от районного центра. Я тут посмотрел — там поселок на тысячу человек жителей. Есть спичечная фабрика, несколько предприятий поменьше. В основном бытовое обслуживание, баня там, комбинат бытовых услуг. Небольшой поселок, но и не маленький. Есть где затеряться при желании. Люди в основном старожилы.

— Хорошо, — кивнул всем, приветствуя и прошел в свой кабинет.

Снял трубку с телефона, прокрутил диск, набирая номер.

Я специально не стал сообщать о результатах обыска Удилову. Но Леониду Ильичу позвонил. Доложил об объемах «архива Митрохина» и масштабе его «архивной работы». Леонид Ильич долго молчал, в трубке слышалось только его дыхание.

— Так понимаю, это еще не всё? — наконец, спросил он.

— Да, Леонид Ильич. Предполагаем, что тоже есть еще тайник. И завтра выезд на место с подозреваемым. Хотим провести следственный эксперимент.

— Хорошо, — ответил Леонид Ильич. — Послезавтра отчитаешься по итогам. Весь отдел Удилова занят этими бумагами. Я получил предварительный доклад. Просто в голове не укладывается.

После разговора с Генсеком ознакомился с протоколами допроса супруги, соседей, сослуживцев архивариуса. Ребята провели хорошую работу.

— Молодцы! — похвалил свою команду. — Просто молодцы!

— Да что мы-то, — возразил Соколов. — Как вы вышли на этого архивариуса?

— Тоже сорока на хвосте принесла? — вернул мне поговорку Даня.

— Именно, Даниил. С сороками вообще дружить надо, полезные птицы, — свел все на шутку. — А теперь отдыхать. Завтра с утра в Пензенскую область. Мы должны нашего «писателя» привезти назад в Москву тепленьким. Завтра в пять вечера истекает сорок восемь часов. Будет предъявлено обвинение и прокурор даст санкцию на перевод архивариуса в Лефортово. Надо, чтобы он написал правду здесь, у нас. Газиз, на тебе по прежнему фотосъемка. На всякий случай возьми металлоискатель. И диктофон приготовь. Такое чувство, что он нам очень понадобится. А теперь по домам, выезжаем рано — в шесть утра.

Попрощавшись с парнями, отправился в буфет. Да, дома меня ждут, и наверняка приготовили вкусный ужин. Я хотел просто перекусить, но незаметно для себя сначала сметелил три пирога, потом макароны с котлетой. И все равно встал из-за стола голодным.

На проходной предоставил для досмотра свой дипломат и поинтересовался у прапорщика:

— Обыскивать будете?

— Что вы, товарищ полковник. У нас приказ обыскивать работников архива и всех тех, кто работает с секретными документами. Кроме того, нам приносят список сотрудников, которые работали с документами в читальном зале и тех, кто затребовал документы из архива, — отрапортовал прапорщик.

Удилов сейчас перегружен работой, но нашел время сразу ужесточить правила досмотра. По доброму я должен был пойти к нему с докладом, и все-таки не пошел, решил подождать до послезавтра — до встречи у Брежнева. Вадиму Николаевичу сейчас в копиях Митрохина бы не потонуть.

До дома доехал быстро, взбежал на третий этаж и открыл дверь. Вошел и замер, наслаждаясь теплом родного дома. Пахло чем-то вкусным, не уловимо пряным.

Прошел в ванную, открыл воду и долго стоял под душем. Вышел распаренный, красный.

В кухне на столе обнаружил накрытую салфеткой тарелку, горячий чайник, и записку: «У Тани первый концерт в музыкальной школе. Мы с Леночкой и Лидой идем слушать и болеть за нее, придем скоро».

Я откинул салфетку. На тарелке мясной рулет. Прекрасно! Взял нож и вилку, но аппетит куда-то пропал. Все-таки зря поел в буфете.

Прошел в зал, включил телевизор и прилег на диван, укрывшись пледом. В девятнадцать часов по второй программе началась передача «Алкоголизм. Беседа врача». Переключил на первую. Заканчивалась программа «Из жизни науки», после нее футбол. Наши играют с испанцами. Что ж, неплохо.

Но футбола не дождался, уснул. Спал так крепко, что не слышал, как пришли мои. Утром отругал себя, совсем забросил семью. Но — работа прежде всего.

В пять уже был в гараже, прогрел машину и выехал. Вообще не положено самому находиться за рулем. Но брать подменного водителя не хотел. Неделю покатаюсь без Николая.

Уже на проходной обратил внимание на сияющие лица охранников.

— Что за праздник? — поинтересовался на ходу.

— Да как же! Владимир Тимофеевич, наши же выиграли вчера! — радостно сообщил мне один из прапоров. — Испанцев порвали в клочки, три — ноль! В полуфинал вышли.

— Было б чему радоваться, — скривился второй. — Если бы они Реал Мадрид обыграли. А то Реал-Бетис Севилья. Тьфу! Тоже мне, победа.

— Ну так и Динамо только раскачивается, — заступился за футболистов первый. — Еще порвет!

Они заспорили, но я слушать не стал. Как-то всегда был равнодушен к спортивным играм.

— Ну что, готовы к делам великим? — вместо приветствия задал вопрос своей команде.

— Всегда готовы, — буднично и безэмоционально ответил Карпов. — Как пионеры.

— Задержанного в машину и выдвигаемся. Митрохин с Соколовым и… — я посмотрел на Марса и подумал, что его лучше поберечь после болезни, — … и с Газизом, поедете в моей машине. Даня — ты с криминалистами. Давайте, у вас пять минут. Марс, остаешься здесь.

И я вышел, не обращая внимания на возмущенный взгляд Марселя.

Ровно через пять минут выехали. С мигалками на крышах автомобилей пронеслись через просыпающуюся Москву, выехали за МКАД и, не снижая скорости, и дальше — по Рязанскому шоссе в сторону Рязани.

Средняя полоса России весной удручает. Серые, унылые пейзажи, голые деревья. Но взошло солнце и оттепель сделала вид за окном почти весенним. Казалось еще чуть-чуть, и покажется первая зеленая трава и нежные листочки. Поймав себя на этой мысли, усмехнулся: вроде авитаминоза нет, что так на зелень тянет?

Митрохин сидел на заднем сиденье, зажатый между Газизом и Соколовым. «Зачем они везут меня? Куда они везут меня? Неужели тещин дом нашли? Они не могли сами найти. Кто-то сдал? Кто мог сдать, никто кроме меня не знал», — он пытался мысленно вычислить, где он «прокололся», но не находил ошибок в своих действиях. «Они никогда не найдут основной архив», — наконец, решил он для себя и успокоился.

В Верхнем Ломове немного поплутали, не смотря на карту, не сразу нашли дом умершей тещи Митрохина. Архивариус на наш вопрос, как проехать к дому, только скривился. Газиз выскочил из машины, подбежал к прохожим и, вернувшись, доложил:

— Две улицы проехать и в переулок. Дом коричневый, крыша шиферная. Возле ворот зеленая скамейка. Они сразу поняли, кого мы ищем. Говорят, это вы к нашему писателю приехали? Его тут уважают. Легенда у Митрохина — персик просто!

— Садись, в машине расскажешь, — поторопил его. Время уже начало десятого. На автобусе от Москвы до Нижнего Ломова пилить часов пять- шесть. Мы доехали меньше чем за четыре.

— Они по-другому город называют. Ударение на последний слог ставят, — говорил Газиз. — Не Ломов, а ЛомОв.

— Не город, а поселок, — впервые подал голос Митрохин, — причем очень старый.

— Вот прохожие тоже пожаловались, что старинные здания посносили, что их поселок древнее Нижнего Ломова… ЛомОва… Дома на старых фундаментах стоят. А Верхний… Нижний… Запутался. — Газиз вздохнул и добавил:

— Короче, жалеют жители, что их село городом не сделали.Поселок, — снова поправился он. — Вон она, скамейка! — Казах показал пальцем в нужном направлении. — Владимир Тимофеевич, сворачивайте.

Дом оказался крепким пятистенком. Тоже обшит вагонкой и покрашен обычной половой краской. Двор небольшой, участок куда меньше, чем на Васиной даче.

— Василий Никитич, покажите пожалуйста, где находится тайник с копиями документов? — задал ему вопрос.

— А вы ищите, может, найдете, — Митрохин прищурился, губы его сложились в ехидную усмешку.

«Ну-ну, удачи. Никогда не найдете вход в подвал», — подумал он и скосил глаза на поленницу дров в сенках.

— Соколов, убери-ка дровишки, — скомандовал я. — Посмотрим, что под ними.

Митрохин побледнел: «Откуда они знают? Кто? Кто видел этот люк в подвал? Кто меня сдал?»…

Под поленницей действительно обнаружился люк в подвал. От погреба на даче этот подвал отличался как небо от земли. Старинная кладка, потемневший от времени старинный кирпич — большеформатный, такого сейчас не делают.

Большое проветриваемое помещение, воздух свежий, пахнет так, как могло бы пахнуть в библиотеке — клеем, старой бумагой и почему-то сургучом. Воздух сухой.

Вдоль стен стеллажи, заставленные папками — обычными, канцелярскими.

— Да, человек работал с большим размахом, — произнес Газиз.

— И про гарнитурчик тут наверняка есть, — заметил Карпов.

— Не понял, какой такой гарнитурчик? — уточнил Газиз.

— Двенадцать стульев, там архивариус Коробейников хранил архив о реквизированной мебели. Надеялся продать информацию бывшим владельцам, когда Советская власть падет и все будет по-прежнему, — напомнил Карпов. — А на этот вот, — он кивнул на ряды папок, — архивчик покупатели в очередь бы выстроились.

— Точно. Только не у нас, а на Западе, — добавил я и крикнул:

— Андрей, веди сюда подследственного. Даниил, сходи за понятыми. Но пусть подождут во дворе, пока не позову.

Соколов, спустившись в подвал с задержанным, увидев объемы, присвистнул. Митрохин же споткнулся, но тут же выпрямился и окинул взглядом стеллажи. Он буквально посерел. Не побледнел, а именно посерел, как пепел. Видимо, только сейчас, осязаемо, до него дошел весь масштаб его провала. Что всё — врать, юлить, пытаться переложить вину на «преступные приказы Андропова» — бесполезно.

В помещении было по-подвальному прохладно, но его вдруг бросило в жар. Крупные капли пота выступили на лбу, на висках, стекли на глаза, и он даже не пытался их стереть. Митрохин поднял руки, инстинктивно желая закрыть лицо ладонями, спрятаться. Но посмотрел на наручники и из его груди вырвался отрывистый, короткий вздох, будто его ударили под дых. Один раз. Затем еще.

Сначала он просто прошипел, сжав зубы так, что казалось, они вот-вот треснут:

— Ненавижу…

Его, что называется, «прорвало». Он зарыдал, судорожно всхлипывая, его плечи тряслись. А потом, сквозь слезы и слюну, архивариус заговорил. Быстро, яростно, выплескивая наружу годы молчания, годы злобы, годы отчаяния. Поток слов, обвинений, оправданий и проклятий нельзя было остановить. Я и не останавливал, просто глянул на Газиза. Казах уже включил диктофон и держал его так, чтобы ни одно слово Митрохина не пропало даром.

— Это вы… Вы меня угробили! Вы сами довели меня до этого! А сейчас, конечно, всем удобно рассуждать. Мол, Митрохина недолюбливали, в нем чуяли не своего. Меня… жалели. Жалели, как жалеют калеку, на которого свалилась крыша, которую он же и строил.

Когда-то и я горел. Да, я! Поверите? Гордился даже стенами на Лубянке, этим чувством избранности. Был готов рвать глотку за Родину, ехать, куда пошлют. И меня послали. Заграница… экзотика… А эта «экзотика» оказалась кромешной дырой. Адская духота. Вечная пыль, въевшаяся в кожу, и смрад от нечистот. Местный врач, вызывать которого к сыну было страшно, пах араком и сушеными травами. А моя «разведдеятельность»? Я — белый, как простыня, русский медведь, бреду по базару, где все на меня косятся. Каждый мальчишка видит: чужак. Это все равно что ЦРУ отправило бы негра в летней одежде торговать мороженым в Норильске. Провал был запрограммирован. Я этот Ливан до сих пор в кошмарах вижу!

Я отметил, что в моей прошлой реальности обычно писали, что Митрохин был резидентом в Израиле, но оказывается — в Ливане. Не знал этого. Однако слушал, не перебивая. Понимал, что катарсис Митрохина неизбежен. Впрочем, еще выезжая из Москвы, я именно на это и рассчитывал. У человека, который увидел крушение своих надежд на восстановление справедливости — пусть таким извращенным образом — неизбежен нервный срыв.

— Я не был создан для этого, — говорил Митрохин, почти без пауз, торопливо, будто спешил избавиться от накопившегося за годы раздражения. — Не умел хлопать по плечу, втираться в доверие с похабным анекдотом. Для меня каждый разговор был пыткой, игрой, к которой у меня не было таланта. И в личном деле появилась официальная резолюция: «К оперативной работе непригоден. Неконтактен». Заклеймили, как бракованную корову.

А потом… потом случилось это. Мой Сережа. Сначала просто температура, думали, акклиматизация. А потом… эти горящие щеки и вялые, как тряпки, ножки. Полиомиелит. В нормальном месте, может, и спасли бы. Но этот местный эскулап… он только плечами пожимал. Я до сих пор помню запах больничной палаты — смесь хлорки и отчаяния. И тихий плач сына. Можно было отправить его во французский госпиталь. Там был от благотворительного фонда. Но нельзя. Мне отказали.

Я сломался. Да, я запил. Не оправдываюсь. Я просто искал хоть какую-то дыру в реальности, куда можно было провалиться. Кто посмеет меня осудить? Тот, кто не держал на руках своего ребенка, чье тело превращается в тюрьму?

Меня, конечно, отозвали. Пьющего провалившегося неудачника. По всем статьям — вышвырнуть к чертовой матери. Но кого-то наверху совесть заела. Я помню, как глядя куда-то мимо меня, в кадрах сообщили о переводе в архив.

И оказалось, что это — мое. Тишина. Порядок. Стройные ряды папок. Здесь моя педантичность и моя нелюдимость стали преимуществом. Я стал незаменимым человеком. Мне, конечно, «милостиво» предлагали снова попробовать себя в поле — но кто бы стал делать мою работу? Какой-нибудь вертлявый выпускник истфака, который в отчете фамилию перепутает? Так я и остался навечно прикован к своему столу, к этой пыли. Хотя иногда казалось, что все это, — он поднял скованные руки и показал на ряды папок на полках, — все это не история. Это тлен.

Вот они, молодые да ранние, выстраивались перед моим окошком. Щеголи. От них пахло не бумажной пылью, как от меня, а заграничным одеколоном и беспечностью. Смотрели сквозь меня, будто я — деталь интерьера. А сами щеголяли в этих самых итальянских туфлях, которые купили в Милане, или в Лондоне. И этот их снисходительный тон, их разговоры: «Как-то в Париже»… или «На том рауте в Женеве я так и сказал тому наглому американцу…» Перед кем рисовались? Передо мной или друг перед другом?

А я каждый раз сидел у своего окошка, принимал у них документы и думал: «Я ведь мог бы быть одним из них»… Мог бы! Я тоже когда-то горел, я тоже был готов на всё. Но не вышло. Меня сломали, а потом поставили смотреть, как другие проживают мою несбывшуюся жизнь.

Смотрел на этих щеголей и думал, что после работы меня ждет не ресторан, как их. Меня ждет моя квартирная клетка. Инвалидная коляска сына и этот вечный укор в глазах Сережи. Ждет уставшая, измотанная до последней степени жена, у которой в глазах та же безысходность, что и у меня. И запах… запах лекарств и отчаяния, который, кажется, въелся в стены.

А утром — снова в это окошко. Снова смотреть, как чужая, яркая, блестящая жизнь мелькает перед самым носом. Год за годом. День за днём.

Как мне хотелось отомстить! Так отомстить, чтобы вам всем небо с овчинку показалось!!! Чтобы ваша позолоченная жизнь рухнула с таким грохотом, который заглушит все ваши самодовольные смешки.

И я мстил. Это все, — он снова махнул руками в сторону стеллажей, — моя месть. Я думал, что буду мстить не как взбешенный человек. Нет. Я отомщу как архивариус: методично, хладнокровно, без суеты. Выверяя каждый удар. Каждая вынесенная мною бумажка будет кричать о вашем предательстве, о вашей лжи. И когда грянет этот гром, вы поймёте, кто все эти годы сидел в тени своего окошка. Поймёте, наконец.

— Но почему вы не сделали ни одной попытки вывезти хотя бы часть своих запасов? — Воспользовавшись паузой, задал я вопрос, который не давал мне покоя. — Или, все же попытки связаться резидентурой западных стран все же были?

— Ну я же не дурак, — Митрохин, выплеснув эмоции, снова заговорил спокойно. — Я бы давно уже сбежал. Со своим архивом. С частью его. Потом бы вывезли остальное. Вы что, думаете, я трус? Нет. Я сначала хотел в круиз вокруг Европы поехать и там остаться, даже путевку купил. И даже разрешение на выезд получил. Кинули, как подачку. Потом на ездил на Сахалин, думал в Японию переправиться. Там недалеко. Стоял на берегу пролива Лаперуза, смотрел вдаль и думал. Ну уеду я, ну устроюсь там хорошо, а жена? А ребенок? Что с ними будет? Они же без меня погибнут тут. А здесь… здесь дослужился бы до пенсии, ну может майора бы дали. Потом всунули бы в руки дохлый букетик, сказали бы, мол, Василий Никитич, мы вас никогда не забудем, и вытолкали бы за дверь. Двери бы не успели закрыться, как меня забыли бы.

Он замолчал. Газиз и Карпов стояли, словно оглушенные этой исповедью. Соколов оказался более толстокожим.

— Уводить задержанного? — спросил он.

— Уводи, Андрей. И скажи, чтобы криминалисты и понятые спустились сюда.

Он подтолкнул Митрохина к лестнице, архивариус обернулся и прокричал:

— Я дождусь своего часа! Клянусь, что дождусь!

Я с жалостью смотрел на Митрохина и подумал: «Не в этой жизни, Вася. Не в этой жизни»…