Эпилог: Аггер
Два года спустя
С тридцать четвертого этажа бизнес-центра «Парус» столица похожа на упавшую в муравейник микросхему. Раньше я терпеть не мог просто наблюдать за этой суетой — в ней было что-то слишком чужеродное, как будто выдернутое из чужой жизни, потому что в моей собственной вид на происходящее по большому счету был в основном через прицел.
Сейчас я научился «видеть» масштаб.
Понял законы выживания другого рода.
И нарушаю их по мере необходимости, устанавливая новые правила.
— Александр Дмитриевич? — тихий, вкрадчивый голос за спиной заставляет меня слегка повернуть голову.
В кабинете сидят трое.
Три «кита» столичного бизнеса, одного из которых я как минимум пару раз видел в компании Захарова на мероприятиях, на которые он возил Санни и где обычно бывал Евсеев.
Тогда он смотрел на меня, как на предмет интерьера.
Сейчас, как и двое остальных, сидит на краешке кожаного кресла и держит голос в моляще-покорном диапазоне. Он — верхушка того, что осталось после альянса «застройщиков», после того, как я получил отмашку «полоть сорняки». Его предшественники — их было двое — не хотели принимать и понимать правила новой игры, поэтому на смену борзым бандитам пришел вот этот — трясущийся толстый мешок в дорогом костюме, который, впрочем, сидит на нем, как дешевое дерьмо.
Я немного морщусь — звук, с которым его дрожащие колени ударяются о край дубового стола, слегка раздражает.
Все трое пришли просить.
Снова.
— Слушаю, Мельник, — снова поворачиваюсь к окну.
Человек, который смотрит на меня из подсвеченного далекими неоновыми огнями стекла, одет в дорогой черный костюм, серую рубашку, туфли и на запястье носит часы, которые капитану Аггеру были точно не по карману, даже если бы капитан Аггер лез под пули в самой горячей точке мира. Александр Аггер получил все это всего-то за одну геройскую смерть и совсем не геройское воскрешение.
Александр Аггер носит сшитый на заказ костюм со специальной подкладкой, которая не так сильно цепляет шрамы на груди и на боку, хотя в целом это вряд ли сильно облегчает процесс. Потому что зудит не на поверхности кожи, а глубоко под ней.
— Александр Дмитриевич... понимаете, ситуация в порту накалилась. — Мельник достает платок и начинает промокать лоб — я «слышу» это спиной. — Мы бы хотели договориться с отгрузчиками, но нам просто выкручивают руки.
Он боится называть вещи своими именами, потому что та структура, которая выкручивает им руки — это я.
— Мельник, мы же деловые люди — давайте без реверансов, — подталкиваю его открыть рот и не плясать вокруг меня брачный танец пингвина с камнем в зубах.
— Я полагаю, что раз уж все мы здесь… понимаем природу некоторых процессов, то…
В оконном отражении за свой спиной наблюдаю «картину маслом» — двое других, как бы невзначай, слегка откидываются на спинки своих кресел. Это определенным образом увеличивает дистанцию между ними. За последнее время я хорошо выучил этот «мы не при делах» жест.
Но Мельник, в который раз за пять минут послабив узел галстука, все-таки продолжает — у него, в отличие от остальных, нет прикрытия в виде контрактов с «А-Logistics Group». Нюанс, который он сегодня исправит.
Или положит на мой стол свои мозги — мне, в принципе, без разницы. В конце концов, кто-то из его преемников так или иначе окажется сговорчивее. Я терпеливый. И всесильный, потому что в мире больших денег и грязных схем, государство — единственная структура, имеющая узаконенное право на насилие.
— Бизнес стало совершенно невозможно вести, — чуть смелеет Мельник. Это не потому, что чувствует слабину. Просто он доведен до отчаяния — моя любимая точка для начала ведения переговоров. — Если «ALG» и дальше продолжит политику…
Я медленно разворачиваюсь. Мельник осекается на полуслове — его одутловатое лицо покрывается липким потом. Если прикинуть, что передо мной не человек, а плюс одна помеха в логистическом маршруте — это становится почти интересным.
— «ALG» и дальше продолжит такую же политику, — заканчиваю за него. Мой голос стал тише. Я больше не отдаю приказы, потому что теперь, чтобы заставить кого-то перестать дышать, мне достаточно просто говорить. — Ничего в обход моих глаз вы больше из страны не вывезете, а тем более — не ввезете. Ни при каком раскладе. Я могу сейчас рассказать тебе примерные варианты развития событий, но лимит моего терпения исчерпали твои предшественники. Вот так тебе не повезло. Поэтому будет краткий экскурс.
Двое других начинают синхронно трогать узлы галстуков, как будто в кабинете заканчивается кислород. В некотором, фигуральном смысле, так и есть.
— За мой спиной, — киваю через плечо, — дорогое закаленное стекло. Крепкое, защищенное несколькими уровнями противоударной безопасности. В теории, оно выдержит даже прямую автоматную очередь и бросок тяжелого большого предмета. Но это только в теории.
Я смотрю на него в упор.
От того, как у Мельника начинают панически мелко дрожать щеки, тошно.
Но его нужно дожать.
Поэтому я делаю несколько шагов вперед — медленных, уверенных. Раньше я ходил мягче, по старой привычке, с пятки на носок, чтобы не шуметь и не привлекать внимание. После того, как моя правая нога пережила три хирургических вмешательства, походка стала тяжелее и жестче. Так что теперь я хожу не как тигр в клетке, а как его хозяин. Бедро до сих пор болит — как и каждая дырка в теле, которые должны были меня убить, но в итоге просто отправили в затяжное путешествие в кому, где я бродил в черном тумане, ловя адские флешбеки из «я тебя люблю» и «я тебя ненавижу». Который из них в итоге вытащил меня обратно в реальность — я не знаю до сих пор. Волков сказал, что это были мои «медные трубы».
Лично я думаю, что сдохнуть я не мог просто потому, что даже там, в черноте, не был уверен, что ее жизни больше ничего не угрожает.
Я упираюсь ладонями в стол, нависая над Мельником с высоты своего роста. Хотя, конечно, мои слова обращены не только к нему, но делать сноски нет необходимости — всем и так все ясно, потому что из меня, как оказалось, получился отличный дрессировщик зажравшихся наглых шакалов.
— Мельник, ты же понимаешь, что жив только потому, что я посчитал тебя неглупым полезным исполнителем? — Я не отвожу взгляд, пока его перепуганные свиные глазки бегают в поисках «опоры», но в конечном итоге — все равно возвращаются ко мне. — Ты зарабатываешь деньги и крутишь схемы только потому, что я пока позволяю это делать. Да, с некоторыми ограничениями, но ты не очень похож на человека, который доедает хуй без соли. И насколько мне известно — даже кое-что вывел в офшор.
— Александр Дмитриевич… я просто… налоги же…
— Без проблем, Мельник. В тот день, когда такие, как ты перестанут пиздить, я просто начну копать глубже и злее. Почему? Потому что вы никогда не перевоспитаетесь, вы просто смените маршрут. А я его все равно найду. И выебу вас еще разок.
Я не наивный идиот и знаю, что невозможно выстроить систему, в которой будет верховенство закона и права. Это утопия. Но этот процесс можно контролировать, если правильно набросить на шею удавку и вовремя дергать за строгач. Когда-то такие, как эта троица думали, что намордники и ошейники носят такие, как я. Теперь на мне нет ни того, ни другого, руки полностью развязаны и пытаться приструнить меня давлением сверху — бессмысленно. Потому что я и есть это «сверху».
Потому что «А-Logistics Group» медленно, но уверенно, подгребает под себя всю логистику в стране.
Захаров — в земле.
Евсеев-старший — в земле.
Чуть сложнее с Евсеевым-младшим.
Морщусь, вспоминая, как он сначала орал мне в лицо, на каком месте он меня вертел, а потом ползал на коленях. Я целых полгода ждал, пока Волков держал этого полезного идиота, на котором была замкнута определенная часть логистических потоков. Когда удалось вскрыть и вывести из тени всех ее участников и запахло жареным, Евсеев-младший сбежал. Как потом выяснилось — в любой, даже идеальной системе, есть крысы. Я их нашел и уничтожил. Евсеева-младшего тоже найду — это просто вопрос времени и терпения. И того, и другого у меня достаточно.
— Не надо думать, что я ослеп, Мельник, — перебиваю его вялую попытку вставить хоть слово. — Меня это очень расстраивает. Как и тот счет на Кипре, который ты «нарисовал» три дня назад. А спрашивать кто будет, а, Мельник?
— Александр Дмитриевич, я же просто… — Кажется, еще секунда — и этот жирный боров поверит в бога и начнет крестится.
— Этот счет арестован, — понижаю голос до полушепота. — Твой бухгалтер и парочка партнеров уже дают показания. Фамилия Красиков тебе о чем-то говорит, ведь правда? У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы решить, как с ним встретиться. Если возвращаешь все до копейки и… платишь штраф в размере двадцати процентов за мое испорченное настроение — увидишься с ним на похоронах. Если будешь и дальше продолжать пиздеть — ляжешь в соседнюю яму. По-моему, очень хорошее предложение. Щедрое.
— Конечно… да… да, Александр Дмитриевич… Двадцать процентов… да…
— Считай это налогом на глупость. Свободен. — Смотрю на двух других, вопросительно поднимаю бровь. — Тоже собираетесь поплакаться на тяжелую судьбу и несправедливость системы, господа?
Они мотают головами и через десять секунд всю троицу выдувает из моего кабинета, словно мусор. Только когда их шаги затихают даже в коридоре, наступает та самая тишина, которую я так люблю.
Не тотальная, но лишенная звуков жизни.
Похожая на кому, в которой я провалялся несколько месяцев.
Я снова подхожу к окну.
Волков не дал мне списаться на гражданку, хотя к этому были все предпосылки — и длительный период реабилитации, и моя засвеченная в криминальных структурах рожа. Сказал, что я слишком дорогой актив, чтобы валяться без дела, или — тем более — вписываться в какую-то ЧВК, чтобы сдохнуть в какой-то стране третьего мира за интересы большого бизнеса, для которого ценность таких наемников колеблется в диапазоне цен на товары из конфиската.
И озвучил альтернативу, которая звучала как приказ, отказ от выполнения которого сулил бы чуть ли не расстрел.
Сначала я рассмеялся ему в лицо. Кажется, послал, прекрасно зная, что даже почти отеческое ко мне отношение не помешает ему устроить мне «веселую жизнь». Тогда же узнал, что он в курсе всех моих планов на будущее с Александрой Захаровой. Не то, чтобы угрожал, но озвучил более чем понятную перспективу — спокойная жизнь Санни там, куда он ее спрятал, в обмен на то, что я буду делать определенную грязную работу, которую кроме меня делать больше некому. Ее безопасность в обмен на мое превращение в монстра. Я бы согласился даже на плаху, так что…
На фотках и видео, которые Волков сунул мне под нос, у Санни было счастливое, подсвеченное солнцем лицо, все в веснушках, которые она, наконец, перестала прятать. Она сидела в каком-то маленьком кафе, пила что-то из большой цветной чашки и что-то энергично рисовала в планшете, пока развалившийся у ее ног Гарм делал вид, что совсем не спит на посту.
Локацию Волков мне не назвал — я бы очень удивился, если честно — но на фото были опознавательные даты по времени. Свежие, чтобы я не сомневался.
Никогда раньше я не видел Санни такой увлеченной и умиротворенной.
И еще — счастливой, без вечно недовольно наморщенного носа.
Не знающей, что где-то там, возможно — на другом конце мира, а может — совсем рядом, на нее смотрит самый большой предатель в ее жизни.
Сложно описать, что я чувствовал в тот момент.
Возможно — облегчение, что больше никто и никогда не заставит ее делать что-то против ее воли.
Во мне было столько всего намешано, что в какой-то момент мне хотелось выть от боли, а в какой-то — накрывало осознание, что хоть такого варианта развития событий мы с ней не планировали, он оказался самым правильным.
В конце концов, один раненный бойцовский пес рядом с ней уже был.
И судя по всему — неплохо справлялся со своими обязанностями.
— Александр Дмитриевич? — в кабинет просачивается голос моей помощницы, и я, краем глаза оценив ее сегодняшний вид, отмечаю, что она который день подряд надевает слишком короткие юбки и слишком вызывающие блузки. — У вас через час встреча с юристами из «Строй МЕТ».
Еще одни любители нарушать правила, думая, что им за это ничего не будет.
— Марина? — останавливаю ее едва ли повышая голос, но она замирает на пороге, глядя на меня с немым вопросом. — До понедельника вы мне не нужны.
На ее лице мелькает что-то похожее на разочарование, но она сбивчиво благодарит и так же бесшумно исчезает. Блядь, мне нужна новая помощница, желательно, с уже закончившимся климаксом и отсутствием желания размножаться. От этой пора избавляться.
За картиной современного абстракциониста, в сейфе, целый клондайк — пачки денег, документы, фальшивые паспорта. Кобура и ствол, которые привычным жестом накидываю на плечи, проверяя патроны в патроннике.
Волков сделал из меня идеальный инструмент.
Превратил в целый «карательный орган», который держит в узде криминальный мир, когда тот пытается наебывать государство больше, чем государство готово терпеть ради «взаимной выгоды».
Я знаю все их поганые тайны, все офшоры, все тошнотные грехи.
Я — судья и палач в одном лице.
Но иногда мне кажется, что я все еще лежу там, на гравии. И все происходящее — просто предсмертный бред. Потому что в этой новой «успешной» жизни, на самом деле нет ничего ценного и настоящего.
Моя единственная «ценность» наверняка носит другое имя и если вспоминает обо мне, то вряд ли чем-то хорошим. Я не в обиде. Всем будет лучше, если она будет думать, что «Сашка» был просто ложью системы, а не поводом лить слезы в подушку.
Три года назад я мечтал о побеге. Мечтал о том, что мы спрячемся где-то на маленьких островах в далеких фьордах, будем счастливыми и свободными.
Сейчас я мечтаю о том, чтобы хотя бы однажды мне не приснился сон, в котором я все это вижу.
Теперь у меня есть власть и деньги.
Но если бы мне предложили снова лечь на тот гравий и услышать ее «убийца», лишь бы она снова была рядом, хотя бы на одну минуту… да, блядь…!
Я закрываю сейф, одергиваю пиджак и иду к выходу, на ходу накидывая пальто.
Пора снова разгребать авгиевы конюшни.
Серый кардинал не должен чувствовать. Серый кардинал должен править.