Глава 4

Сказать правду было бы проще всего.

«Я не Элеонора. Я Марина Волкова, капитан юстиции из другого мира. Без пяти минут старший следователь убойного отдела, восемь лет безупречной службы, раскрываемость выше среднего по управлению. Меня убили выстрелом в грудь на складе в промзоне Выхино, и я очнулась в этом теле полчаса назад, понятия не имея, где нахожусь, кто такая Элеонора Вайс и почему вы собираетесь содрать с меня кожу».

Звучало как бред сумасшедшего. Как диагноз, который гарантирует мне пожизненное заключение в мягкой комнате с мягкими стенами, где добрые санитары будут кормить меня с ложечки и колоть успокоительное. Или, учитывая местные реалии, сожжение на костре для изгнания одержимости. Потому что какой ещё вывод сделает средневековый инквизитор, услышав историю о душе из иного мира?

Нет. Версия с попаданкой работала против меня. Она не вызовет сочувствия, не породит сомнений, не заставит его остановиться и задуматься. Она лишь убедит Кассиана де Мора в том, что передо ним сидит либо безумица, либо одержимая демоном. И оба варианта заканчивались для меня одинаково плохо.

Значит, придётся работать с тем, что есть. Импровизировать. Тянуть время. Искать лазейки в системе, которую я не понимаю, играя по правилам, которых не знаю.

Я выпрямилась на стуле, насколько позволяли ремни, игнорируя боль в затёкших мышцах и ноющую тяжесть в запястьях.

— Вы утверждаете, что моя вина доказана, — начала я, стараясь говорить сухо и по делу, так, как говорила бы на совещании у прокурора, представляя материалы дела. — Но на чём конкретно строится ваше обвинение? На показаниях магического фона? На том, что какой-то прибор отреагировал на… на что?

В висках вдруг стрельнуло острой болью, словно кто-то вонзил в мозг раскалённую спицу. Мир на мгновение поплыл, расфокусировался, превратился в мутное пятно. Перед глазами заплясали цветные круги, а в голове вспыхнули чужие, незнакомые образы: мутная жидкость в стеклянном фиале, опалесцирующая в свете свечи; горечь на языке, такая резкая, что сводит челюсть; сложные схемы в старой книге, покрытой пылью веков, чернила выцвели до рыжины, но линии всё ещё читаются…

Слова вылетели из моего рта сами собой, опережая мысль, минуя сознание:

— Это косвенная улика. Аура может быть искажена внешним воздействием или внутренним дисбалансом. Её могли подделать, наложив на меня проклятие третьего круга, меняющее энергетический спектр носителя. Или использовать инверсионную эссенцию. Три капли в питьё, и любой сенсор покажет тёмный след там, где его никогда не было…

Я осеклась на полуслове, прикусив язык так резко, что почувствовала вкус крови.

Инверсионная эссенция? Энергетический спектр? Проклятие третьего круга?

Я моргнула, с удивлением и нарастающим ужасом прислушиваясь к эху собственного голоса. Откуда я это знаю? Откуда эти слова, эти термины, эти образы? Я следователь убойного отдела, чёрт возьми. Я разбираюсь в баллистике и трупных пятнах, в стадиях разложения и траекториях брызг крови, а не в магической теории и алхимических эссенциях. Я не могла этого знать. Не должна была.

Но эти знания всплыли из глубины сознания так естественно, так легко, словно я учила это в школе вместо таблицы умножения. Словно они всегда были частью меня, или частью того тела, в котором я теперь обитала.

Элеонора Вайс. Адептка тёмного ковена. Может быть, её знания остались в этом теле, впечатались в нейронные связи, записались в мышечную память? Может быть, я могу получить к ним доступ, если правильно потяну за нужные ниточки?

Эта мысль была одновременно пугающей и обнадёживающей.

Де Мор слушал внимательно, не перебивая и не насмехаясь. Он склонил голову набок, и прядь чёрных волос упала ему на лоб, неожиданно смягчая хищные черты лица, делая его почти человечным. В его стальных глазах с вертикальными зрачками мелькнул интерес.

Он явно не ожидал лекции по магической теории от ведьмы, которую собирался пытать.

— Ты рассуждаешь логично, — признал он наконец, и в его голосе прозвучала нотка чего-то похожего на уважение. Или, по крайней мере, на отсутствие презрения. — Для той, чей разум должен быть затуманен тьмой, ты мыслишь удивительно ясно. Структурированно. Почти… рационально.

Он помолчал, словно взвешивая следующие слова.

— Но ты совершаешь ошибку, Элеонора. Фундаментальную ошибку в рассуждениях. Ты пытаешься судить магию законами простых смертных, применять к ней критерии материального мира. Это всё равно что измерять температуру линейкой или взвешивать время на весах.

Он поднялся с края стола и снова начал медленно кружить вокруг меня, заложив руки за спину.

— Аура — это не след ботинка на грязи, который может оставить кто угодно. Не отпечаток пальца, который можно подделать или перенести. Аура — это суть души. Её истинное отражение, её глубинная природа. И твоя душа черна, Элеонора. Черна, как безлунная ночь. Черна, как дно Бездны. Это не вопрос интерпретации или погрешности измерений. Это факт.

Я тряхнула головой, отгоняя странное наваждение и остатки чужих воспоминаний, цепляясь за привычную логику, как за спасательный круг в штормовом море.

— Это метафора, — отрезала я, вкладывая в голос всю твёрдость, на которую была способна. — Красивые слова, философские концепции. А мне нужны факты. Конкретные, осязаемые, проверяемые факты. Где орудие преступления с моими отпечатками? Где биологические следы, доказывающие моё присутствие на месте убийства? Где записи с камер наблюдения, где показания незаинтересованных свидетелей, где хоть что-то кроме «магической фиксации», которую никто не может потрогать руками или проверить независимой экспертизой?

Я подалась вперёд, насколько позволяли ремни, и посмотрела ему прямо в глаза.

— У вас есть что-то вещественное, инквизитор? Что-то материальное? Или всё ваше хвалёное следствие держится на показаниях приборов, принцип работы которых вы даже не можете объяснить научно? На вере в то, что магия не ошибается, потому что… ну, потому что она магия?

Кассиан перестал улыбаться. Его лицо застыло, превратившись в холодную маску, а воздух вокруг него снова сгустился, стал тяжёлым и наэлектризованным, пропитанным угрозой. Я чувствовала это кожей, каждым волоском на теле, вставшим дыбом.

Моя дерзость начинала его утомлять. Или раздражать. Или и то, и другое.

— Черная ведьма. Все вы в этом. Не доказано — значит не было. Тебе нужны вещественные доказательства? — переспросил он тихо, и от этой тихости мне стало страшнее, чем от любого крика. — Хорошо. Я покажу тебе вещественные доказательства.

Его рука скользнула к поясу. На этот раз он достал нечто иное — небольшой кристалл на тонкой серебряной цепочке. Камень был мутным, серым, похожим на кусок грязного льда или застывшего дыма.

Кассиан шагнул ко мне. Я дёрнулась инстинктивно, всем телом, но ремни надёжно удерживали на месте, не давая отстраниться ни на сантиметр. Он подошёл вплотную, возвышаясь надо мной тёмной башней, подавляя своей мощью, своей уверенностью, своей властью над моей жизнью и смертью.

Он прижал кристалл к ямке у основания моего горла, туда, где под тонкой кожей билась артерия.

Камень мгновенно вспыхнул.

Это был не мягкий свет ночника, не тёплое свечение свечи. Это было яростное, багровое сияние, залившее комнату цветом свежей артериальной крови. Свет плеснул на стены, на потолок, на лицо Кассиана, превращая всё вокруг в декорации к кошмару. Кристалл нагрелся, обжигая кожу, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу, словно он был живым, словно он питался моим страхом.

— Достаточно вещественно для тебя? — спросил Кассиан. В красных отсветах его лицо казалось маской демона, вырезанной из угля. Вертикальные зрачки сузились до едва заметных щёлочек, отражая багровый свет. — Этот камень называется око истины. Он реагирует только на тех, кто добровольно впустил в себя Бездну. Кто заключил договор с тьмой, кто принял её дары и отдал взамен часть своей души. Он не ошибается. Никогда. За три столетия его использования не было ни одного ложного срабатывания.

Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть, чувствуя, как страх снова пытается пробить мою защиту, просочиться сквозь трещины в броне. Красный свет бил по глазам, раздражал, давил на психику, вызывая почти физическую тошноту. Жар в солнечном сплетении отозвался на присутствие кристалла резкой болью, словно что-то внутри меня узнало этот камень и испугалось его.

Для него это был приговор. Окончательный, не подлежащий обжалованию. Красный свет равнялся вине, а вина равнялась смерти.

Для меня, следователя, рационалиста, материалиста до мозга костей — это был фокус. Химическая реакция. Пьезоэлектрический эффект. Биолюминесценция. Что угодно, но не доказательство вины в убийстве. Корреляция не означает причинно-следственную связь, повторяла я себе как мантру. Корреляция не означает причинно-следственную связь.

— Уберите от меня свои игрушки, — процедила я сквозь зубы, с трудом сдерживая желание плюнуть в его самоуверенную физиономию. Голос дрожал, но я не позволила ему сорваться. — Сначала палка-шокер, теперь фонарик. Вы пытаетесь запугать меня спецэффектами, потому что у вас ничего на меня нет. Ничего настоящего. Ничего, что можно было бы предъявить в нормальном суде.

Кассиан убрал кристалл от моего горла. Багровое сияние погасло так же резко, как вспыхнуло, вернув комнату в полумрак свечей. В наступившей тишине я слышала собственное хриплое дыхание и стук крови в ушах.

Он смотрел на меня уже без интереса, без любопытства, которое мелькало в его глазах минуту назад. Теперь в его взгляде была только холодная, брезгливая жалость — так смотрят на безнадёжно больных или на животных, которых ведут на убой.

— Приведите свидетеля, — потребовала я, повышая голос, чтобы заглушить дрожь, бившую меня изнутри. — Живого человека, который видел своими глазами, как я убиваю. Который подтвердит моё участие в заговоре под присягой, глядя мне в лицо. Дайте мне очную ставку с обвинителем. Или ваш хвалёный суд выносит смертные приговоры на основании того, что у обвиняемого лампочка загорелась не тем цветом?

Инквизитор медленно потянул губы в усмешке. Это была страшная улыбка. В ней не было ни веселья, ни тепла, ни даже злорадства. Так улыбается человек, который точно знает, чем закончится разговор, и которому это знание доставляет тихое, мрачное удовлетворение.

Он наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на шее. Его шёпот прозвучал в тишине, как шелест змеи в сухой траве:

— Ты так хочешь встретиться с людьми, Элеонора? Так жаждешь человеческого общества? Хорошо. Я устрою тебе встречу. Я позову мастера Гримма. Он станет твоим единственным свидетелем, твоим судьёй и твоим палачом в одном лице. Свидетелем того, как ты будешь кричать, когда он начнёт снимать с тебя шкуру, сантиметр за сантиметром, слой за слоем. И поверь мне…

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз, и в его нечеловеческих глазах плясали отблески свечей.

— …к рассвету ты признаешься в любых деяниях, лишь бы он остановился.