Глава 3

Инквизитор не удивился. Он лишь криво усмехнулся, и эта усмешка сделала его красивое лицо похожим на хищный оскал волка, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её отчаянием. Чёрный стержень в его руке перестал вибрировать, но ощущение вязкой тяжести в воздухе никуда не делось. Оно давило на плечи, сжимало виски, мешало дышать полной грудью.

— Ад-во-кат, — произнёс он.

Каждый слог перекатывался на его языке, как камушек, случайно попавший в изысканное блюдо. Он медленно обошёл меня по кругу, провёл кончиками пальцев помоим волосам и снова остановился, возвышаясь надо мной тёмной скалой. В неровном свете его тень растянулась по полу, накрыв меня целиком, словно крылья огромной хищной птицы.

— Ты можешь звать кого угодно, Элеонора. — Голос его звучал почти ласково, с той особой мягкостью, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в своей власти над ситуацией. — Кричи, моли, царапай пол ногтями, чертя кровавые пентаграммы. Призывай имена, которые не произносят вслух, шепчи заклинания на мёртвых языках. Эти стены слышали молитвы тысячам богов и взывания ко всем демонам Бездны. Они впитали столько боли, отчаяния и ненависти, что давно должны были треснуть под их тяжестью.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, пропитаться тишиной и страхом.

— Но ни один «Адвокат» или иная сущность нижнего мира не откликнется на твой зов. Защитные руны выжигали из пространства тварей куда могущественнее. Древние, голодные создания, чьи имена стёрты из всех книг и чьи тени до сих пор бродят по самым тёмным углам этих подземелий. Даже они не смогли пробить нашу защиту. Так что твой «Адвокат» может оставаться там, откуда ты его вызвала раньше.

Я моргнула, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. В этом мире юридическая защита приравнивалась к вызову демонов. Полезная информация. Значит, Уголовно-процессуального кодекса здесь не существует, а мои права заканчиваются там, где начинается воля этого человека.

Страх ледяной змеёй заворочался в животе, требуя сжаться в комок и заплакать, спрятать лицо в ладонях и молить о пощаде. Обычная реакция гражданского на жёсткий прессинг. Я видела такое сотни раз в допросных комнатах. Но тогда я сидела по другую сторону стола, а не на этом проклятом стуле с ремнями.

Я загнала истерику в самый дальний угол сознания, заперла на все замки и выбросила ключ. Сейчас плакать было нельзя. Слёзы размывают фокус, эмоции застилают разум туманом, а паника — худший советчик из всех возможных.

Я сделала медленный вдох, считая про себя: раз, два, три. Рёбра отозвались тупой болью, и эта боль помогла заземлиться, вернуться в собственное тело, сфокусироваться на реальности. Боль была якорем, и сейчас я цеплялась за него изо всех сил.

— Я никого не звала, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно твёрдо, чтобы не выдать дрожь, бившую меня изнутри. — Это был термин. Юридический. Так называют человека, который защищает обвиняемого в суде, представляет его интересы и следит за соблюдением закона.

Кассиан проигнорировал моё уточнение, словно я не произнесла ни слова. Или, может быть, он услышал, но не счёл нужным отвечать на лепет обречённой преступницы. Он наклонился ближе, так близко, что я могла различить крошечные золотые искры в глубине его стальных глаз, похожие на отблески далёкого пожара. Запах сандала и трав стал почти удушающим, обволакивая меня, проникая в лёгкие, заставляя сердце биться чаще.

Его серые глаза сканировали моё лицо с методичностью опытного следователя, а я знала этот взгляд, сама использовала его тысячи раз. Он искал признаки безумия в расширенных зрачках, признаки лжи в подрагивании век, признаки страха в напряжённых мышцах. Читал меня, как открытую книгу, выискивая трещины в моей броне.

— Ты в скверном положении, Элеонора, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие, хотя я не обманывалась на этот счёт. Это была лишь очередная тактика, ещё один инструмент из арсенала допрашивающего. — Твоя аура пропитана тьмой настолько, что фонит даже через блокирующие заклинания. Инквизиторы чувствуют её отголоски за три стены отсюда, словно от тебя исходит запах гниющего мяса, который не может скрыть никакой парфюм.

Он отодвинулся, отошёл на шаг и снова начал медленно кружить вокруг меня, как акула вокруг раненой добычи. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустом помещении.

— Тебя взяли в самом сердце логова культа, готовящего государственный переворот. У меня есть показания трёх свидетелей и магическая фиксация твоего присутствия. Улики неопровержимы, Элеонора. Твоя вина доказана ещё до начала процесса.

Он остановился у меня за спиной. Я не видела его, но чувствовала каждой клеткой тела, каждым волоском на затылке, вставшим дыбом.

— Палач уже точит инструменты, — голос Кассиана зазвучал совсем близко, почти касаясь мочки уха, и от его горячего дыхания по шее побежали мурашки. — Его зовут Гримм. Он служит инквизиторам сорок лет и ни разу нас не разочаровал. Мастер своего дела, истинный художник боли, умеющий растягивать процесс на дни, а иногда и на недели. Он начнёт с пальцев — по одной фаланге в час, аккуратно, чтобы ты не потеряла сознание от болевого шока. Потом перейдёт к коже, снимая её тонкими полосками, как кожуру с яблока. А когда закончит с этим… у него есть много других идей.

Я слушала его вкрадчивый шёпот, и, несмотря на липкий страх, сжимающий желудок, в голове мелькнула совершенно неуместная, профессионально-циничная мысль.

Будь у меня такой аргумент в допросной на Петровке… Раскрываемость отдела подскочила бы процентов до двухсот. Никаких тебе «я буду говорить только в присутствии защитника», никаких ссылок на пятьдесят первую статью конституции и бесконечных жалоб в прокуратуру. Просто обещание десятиминутного свидания с мастером Гриммом — и самые упёртые рецидивисты строчили бы чистосердечные признания наперегонки, умоляя дать им ручку. Очередь из желающих сдать подельников тянулась бы от моего кабинета до самого КПП. Эффективно. Чудовищно, незаконно, но чертовски эффективно.

Я отогнала эту мысль. Здесь я не следователь с полномочиями, а «клиент». И сейчас этот метод работает против меня.

Я смотрела прямо перед собой, в пустоту, стараясь не визуализировать картины, которые он так заботливо рисовал своими словами. Взгляд упёрся в полированную поверхность стола из чёрного дерева. Там, в мутной глубине лака, отражалась бледная, растрёпанная девчонка в кандалах, с тёмными провалами под глазами. Чужая. Незнакомая. Обречённая.

Он вернулся в поле моего зрения, подошел к столу и присел на его край, скрестив руки на груди. Его вертикальные зрачки пристально следили за моим лицом.

— Однако я могу быть милосердным, — произнёс он, и голос его стал тише, приобретая вкрадчивые, почти интимные нотки. Словно он делился со мной секретом, словно предлагал что-то запретное и желанное. — Мне нужны имена. Полный список членов ковена, включая шпионов и сочувствующих. Схемы поставок: кто снабжает вас запрещёнными ингредиентами, через какие каналы идут тёмные артефакты, где расположены тайные склады. И самое главное — связи при дворе. Кто из аристократов замешан в заговоре, кто закрывает глаза за звонкую монету, кто втайне поклоняется вашим мерзким божествам.

Он склонил голову набок.

— Расскажи мне всё, Элеонора, и я подарю тебе свое милосердие. — Его голос стал почти ласковым, почти добрым, и от этой ласки меня пробрало до костей. — Быструю смерть. Один удар топора или кубок с сонным ядом — на твой выбор. Ты просто закроешь глаза и уснёшь, а когда проснёшься… уже не проснёшься. Никакой боли, никакого страха, никакого Гримма с его инструментами. Разве это не стоит правды?

Он замолчал, давая мне время переварить услышанное, взвесить варианты, представить себе обе дороги — долгую, мучительную смерть или быстрый, милосердный конец.

Я облизнула пересохшие губы и подумала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера — или сколько там прошло времени? — я была следователем, которая сама вела подобные допросы, сама предлагала сделки, сама смотрела в глаза преступникам с этой смесью угрозы и ложного сочувствия. А теперь сижу по другую сторону стола и понимаю, каково это — когда тебе не оставляют выбора.

Вот только у меня действительно не было того, что он хотел. Я не знала никаких имён, никаких схем, никаких связей. Всё, что я знала — это номер своего удостоверения, адрес убойного отдела на Петровке и тот факт, что меня застрелили на складе в промзоне Выхино.

И теперь мне предстояло как-то объяснить это человеку, который был абсолютно уверен в моей вине.

Я набрала в грудь воздуха, чувствуя, как рёбра снова отзываются болью, и посмотрела прямо в его нечеловеческие глаза.

— А что, если я скажу вам правду, — произнесла я медленно, тщательно подбирая слова, — и эта правда окажется настолько невероятной, что вы мне не поверите?

Зрачки Кассиана дрогнули, сужаясь в тонкие щёлочки, а потом снова расширились.

— Попробуй, — сказал он тихо. — Удиви меня.