Глава 10

Меня разбудил запах.

Густой, бесстыдно насыщенный аромат жареного мяса и свежего хлеба вторгся в сон и грубо вытащил меня из спасительной темноты, в которой не было ни снов, ни кошмаров, ни воспоминаний.

Он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я почувствовала его даже сквозь пелену забытья, и тело отреагировало раньше, чем проснулся разум: рот наполнился слюной, желудок болезненно сжался.

Я открыла глаза.

Потолок был каменным, серым, давящим. Грубая кладка из массивных блоков, между которыми темнели полоски старого раствора, нависала надо мной, как крышка саркофага. Секунду я тупо смотрела на эти камни, пытаясь сообразить, почему надо мной не привычный белый потолок московской квартиры, а этот средневековый склеп.

Потом память щёлкнула затвором, подкидывая слайды сегодняшнего утра один за другим: эшафот с потемневшими от крови досками, занесённый топор палача, инквизитор с вертикальными зрачками, чёрная метка, проступившая на коже в момент прикосновения.

Я резко села, рывком, как вскакивала по ночным звонкам о свежем убийстве в первые годы службы.

Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные мушки, мир накренился и поехал куда-то вбок. Резкий подъём был ошибкой — тело, в котором я оказалась, явно не привыкло к такому обращению, оно требовало плавности, осторожности, бережного отношения к себе. Я схватилась за край кровати и переждала приступ головокружения, глубоко дыша и глядя в одну точку.

Но, к моему удивлению, я выспалась. Впервые за целую вечность, которая на самом деле длилась меньше суток, но ощущалась как годы, я чувствовала себя отдохнувшей. Мышцы больше не ныли с такой остротой, голова была ясной, мысли не путались. Если не считать зверского, скручивающего внутренности голода, который напоминал о себе с каждым ударом сердца.

Я была одна в кровати.

Слава богу. Слава всем богам этого мира и моего прежнего. Простыня рядом со мной была холодной, нетронутой, словно там никто и не лежал.

Я огляделась, привыкая к обстановке при дневном свете.

Солнце за стрельчатым окном сменило угол падения — лучи стали гуще, тяжелее, окрашивая серый камень стен в тревожные золотистые тона с багровым отливом. Тени от оконной рамы вытянулись, указывая на запад. Судя по положению солнца и длине теней, дело шло к вечеру, может быть, к пятому или шестому часу.

Я проспала целый день. Самое светлое, самое безопасное время суток я провела в беспамятстве, находясь в одной комнате с человеком, который ещё утром собирался отрубить мне голову. Непростительная беспечность для человека, которому нужно выжить.

Но тело решило за меня, и спорить с ним было бесполезно.

Кассиан сидел там же, где я его запомнила — за своим идеально прибранным столом, в том же кресле, в той же позе.

Казалось, он вообще не двигался за все эти часы, словно был не человеком, а частью мебели, ещё одним предметом интерьера в этой стерильной комнате. Та же прямая спина, словно он проглотил аршин или приклеился к спинке кресла. Те же широкие плечи, обтянутые тёмной тканью камзола. Только теперь он не писал, перо лежало в стороне, а чернильница была закрыта.

Он смотрел на меня.

Неизвестно, сколько времени он вот так смотрел, пока я спала. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, весь день, не отводя глаз ни на секунду. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

В его взгляде не было и намёка на сонливость или усталость. Он выглядел так, словно вообще не нуждался во сне, словно это была привилегия низших существ, к которым он себя не относил. Зрачки — странные, вертикальные, как у кошки или змеи — были сужены до тонких щёлочек, фокусируясь на мне с неприятной, изучающей пристальностью.

Хотелось бы списать это на обман зрения или линзы, но… но из того, что я могла урвать в чужой памяти, я прекрасно понимала, что он действительно не человек. По крайней мере, в привычном мне понимании.

Он смотрел на меня, как на подопытную крысу, которая внезапно выжила после смертельной дозы экспериментального препарата. Проснулась, зашевелилась, подаёт признаки жизни. Интересно, что она выкинет дальше? Интересно, как долго протянет?

Я поправила ворот рубашки, которая за сбилась и перекрутилась на теле, пока я спала. Тонкая ткань съехала с плеча, обнажая острую ключицу и бледную кожу, и я поспешно дёрнула её вверх.

Этот жест не укрылся от него. Ничто, наверное, не укрывалось от этих нечеловеческих глаз.

Взгляд инквизитора медленно скользнул по моей шее, задержался на ключицах, переместился на руки, утопающие в закатанных рукавах, потом вниз, к босым ногам, торчащим из-под одеяла. Я поёжилась, чувствуя себя голой под этим взглядом, хотя рубашка закрывала почти всё тело.

В этом взгляде было что-то тяжёлое, давящее, почти физически ощутимое. Не похоть, нет, в этом я была уверена. Скорее собственническое раздражение хозяина, который видит, что его личной вещью пользуется кто-то посторонний, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет на это никакого права.

— Проснулась, — констатировал он.

Голос звучал ровно, без выражения, но с лёгкой хрипотцой, которая появляется после долгого молчания. Значит, он действительно не разговаривал весь день. Сидел и смотрел.

Я промолчала, не видя смысла отвечать на очевидное, и спустила ноги на пол. Холодный камень обжёг ступни, заставив вздрогнуть. Я забыла, каким ледяным бывает каменный пол, когда ходишь босиком.

— Ешь, — он кивнул на край стола.

Там стоял поднос. Серебряный, начищенный до зеркального блеска, отражающий свет закатного солнца. На нём дымилась тарелка с куском мяса, политым тёмным соусом с травами. Рядом лежали ломти хлеба с золотистой коркой, клин бледно-жёлтого сыра с прожилками и тяжёлый серебряный кубок, в котором плескалось что-то тёмное, похожее на вино или ягодный морс.

Желудок скрутило болезненным спазмом, таким сильным, что я едва не согнулась пополам. Рот наполнился слюной так быстро, что я чуть не поперхнулась, и пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла сделать вдох.

Тело Элеоноры отреагировало на еду как на наркотик, как на спасение, как на единственный смысл существования. Судя по тому, как тряслись руки и как ввалился живот под тонкой тканью рубашки, эта девушка нормально не ела месяцами, если не годами. Это был не легкий голод после пропущенного обеда. Это была хроника выживания на грани истощения, история тела, которое давно забыло, что такое сытость.

Я встала, и колени снова дрогнули, но удержали вес. Подошла к столу, шлёпая босыми ногами по холодному камню. Рубашка доходила мне до колен, рукава болтались, превращая меня в нелепое пугало или в ребёнка.

Мне было плевать. Биология заглушала стыд, голод заглушал гордость.

Я села на жёсткий стул для посетителей и придвинула поднос к себе. Рядом с тарелкой лежали тяжёлые серебряные приборы — вилка с длинными зубцами и нож с какими-то вензелями на рукояти, похожими на фамильный герб. Я взяла их, чувствуя непривычную тяжесть благородного металла в пальцах, к которым привыкла нержавейка столовских приборов.

Отрезала кусок мяса, стараясь не спешить, не набрасываться как голодный зверь. Отправила в рот. Прожевала.

Вкус показался настолько ярким, настолько насыщенным, что заломило скулы, а на глаза навернулись слёзы. Мясо было нежным, сочным, тающим на языке. Соус отдавал какими-то травами, которых я не знала, но которые казались восхитительными. После бесконечных часов голода, после тюремной баланды, которой, судя по обрывкам из воспоминаний, кормили Элеонору в казематах, это была пища богов.

Кассиан наблюдал.

Он медленно скрестил руки на груди и просто смотрел, как я жую. Молча, не мигая, не отводя глаз. Его лицо было непроницаемым.

Это действовало на нервы почище любого перекрёстного допроса. Я чувствовала его взгляд на себе, как физическое прикосновение.

— Приятного аппетита и вам, — буркнула я, не выдержав этого молчаливого давления. — Или вы питаетесь исключительно собственным чувством превосходства?

— Я поел, пока ты была в отключке, — ответил он сухо, не меняя позы и не отводя взгляда. — И я бы советовал тебе не глотать кусками, как голодная дворняга. Если ты умрёшь от заворота кишок после первой нормальной еды за долгое время, мне придётся объяснять совету, почему я не уследил за важным свидетелем.

— Свидетелем? — я замерла, не донеся вилку до рта. Кусок мяса на ней дымился, истекая соком. — Уже не преступницей? Не черной ведьмой? Не порождением Бездны?

— Свидетелем собственной аномалии, — поправил он, не сводя с меня нечеловеческих глаз. — Пока я не разберусь, что ты такое и как тебе удалось провернуть этот трюк с меткой, ты остаёшься загадкой. А загадки я предпочитаю разгадывать, а не уничтожать. По крайней мере, не сразу.

Он кивнул куда-то мне за спину, в сторону камина, где тлели остатки утреннего огня.

— Одежда там. На кресле.

Я обернулась, не выпуская вилки из рук.

На спинке кресла у камина, аккуратно сложенная, лежала стопка вещей. Тёмно-серая ткань, плотная, шершавая на вид, без блеска и украшений. Никаких кружев, никаких оборок, никаких вышивок.

— Слуги принесли, пока ты спала, — пояснил он, заметив мой вопросительный взгляд. — Это форма послушниц ордена. Самая простая, самая незаметная. Единственное, что удалось достать твоего размера без лишних вопросов и без необходимости объяснять, для кого именно нужна одежда. Твои тряпки я приказал сжечь. От них воняло так, что их нельзя было хранить даже в прачечной.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне. — Серьёзно, спасибо.

Благодарить своего тюремщика за одежду было странно, почти унизительно, но альтернатива — ходить в его рубашке или голой — была ещё хуже. Я умела быть прагматичной.

— Не обольщайся, — отрезал он холодно. — Мне просто надоело смотреть, как ты оскверняешь мою рубашку. Она предназначена для других целей, и видеть её на тебе… неприятно.

Он встал из-за стола. Резко, одним плавным, перетекающим движением, в котором сквозила скрытая угроза и звериная грация хищника, готового к прыжку.

— Одевайся. У тебя пять минут. — Голос его стал жёстче, официальнее. — Потом мы продолжим разговор, который начали вчера. И на этот раз, Элеонора, я буду задавать вопросы, на которые у тебя нет готовых ответов и заготовленных уловок.

Будто они у меня и до этого были.

Он подошёл к окну и демонстративно отвернулся, глядя вниз. Его силуэт чернел на фоне закатного неба, широкие плечи закрывали половину оконного проёма.

Я быстро дожевала сыр, запила глотком из кубка — это оказался ягодный морс, кисловатый и освежающий — вытерла руки льняной салфеткой и поднялась из-за стола. Ноги уже держали увереннее, еда начала превращаться в энергию.

Я направилась к креслу у камина и осмотрела одежду.

Серое платье послушницы. Глухой ворот, застёгивающийся под самое горло. Длинные рукава, сужающиеся к запястьям. Юбка в пол, тяжёлая и плотная. Под платьем лежало простое льняное бельё, чулки и мягкие туфли без каблука.

Идеально. Никакой индивидуальности, никакой красоты, никакого намёка на женственность. Зато тепло, закрыто и практично. Именно то, что нужно для камеры предварительного заключения или для жизни под надзором параноика.

Я сбросила рубашку одним движением, и тонкая ткань с шорохом упала на каменный пол, собравшись белым облаком у моих ног. Потянулась к белью.

Спина Кассиана у окна оставалась неподвижной, он смотрел наружу и не поворачивался, но я чувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Он знал, что я раздеваюсь в нескольких шагах от него. Он слышал каждый шорох ткани в этой гулкой тишине каменной комнаты.

Я старалась одеваться бесшумно, по-армейски быстро, когда на всё про всё давали сорок пять секунд. Но каждый шорох одежды, каждый скрип шнуровки в этой тишине казался оглушительным, неприличным, почти интимным.

У него наверняка отличный слух. Драконий слух, если верить его бреду о крови дракона. Или просто слух параноика, который привык отслеживать каждое движение вокруг себя.

Я натянула бельё, влезла в платье, продела руки в рукава. Затянула шнуровку на лифе, расправила складки тяжёлой юбки. Надела чулки и туфли, которые оказались почти впору, чуть великоваты, но терпимо.

— Я готова.

Кассиан медленно повернулся от окна. Его взгляд скользнул по моей фигуре, запакованной в серую шерсть с головы до пят. Одобрения в этом взгляде не было, но исчезла та брезгливая гримаса, с которой он смотрел на мои тюремные лохмотья или на свою рубашку на моём теле.

Теперь я выглядела не как грязная оборванка и не как воровка, надевшая чужую одежду. Я выглядела как функция, как безликая единица системы, как одна из послушниц, которых он, наверное, видел каждый день и не замечал. Судя по тому, как едва заметно расслабились его плечи, этот вариант устраивал его куда больше.

Хаос был упакован в униформу. Порядок восстановлен.

— Отлично, — произнёс он, возвращаясь к столу и беря в руки какой-то документ с тяжёлой сургучной печатью. Пергамент хрустнул в его пальцах. — А теперь вернёмся к началу. К самому началу.

Он опустился в кресло, положил документ перед собой и поднял на меня взгляд своих нечеловеческих глаз.

— Рассказывай, как ты оказалась в ковене. С самого начала, с первого дня. И не пытайся лгать, что тебя заставили, что ты была жертвой обстоятельств, что тебя обманули. Я слышал эту историю сотни раз, и еще ни разу она не оказалась правдивой.