Глава 18 · Ронан

Fress — есть без оговорок и от души.

Пот и враждебность окутали столовую, как сахариновая тень, хотя она оставалась достаточно тихой, чтобы услышать падение булавки. Или просто скрип моей вилки.

Это был не обычный для меня ужин, и не из-за присутствия двух людей Алексея, чьи израненные тела и самолюбие были привязаны к стульям, а потому, что я предпочитал ужинать в восемь.

Полина влетела за моей тарелкой, одетая в ночную рубашку, с кружевным ночным чепчиком на голове. Любопытство, без сомнения, вытащило ее из постели, а не желание самой услужить мне; сплетни и стряпня были двумя из ее лучших талантов. Именно последнее заставило ее стать единственной женщиной, на которой я собирался жениться, даже если она была старше меня на несколько лет и, вероятно, весила больше, чем я. Бедность в подростковом возрасте и четыре года тюремной еды научили меня наслаждаться едой больше, чем большинство.

Когда Полина продолжала стоять и смотреть на моих гостей, я сказал ей по-русски:

— Это все.

Она практически выпрыгнула из своего любопытного оцепенения и пробормотала:

— Конечно.

Прежде чем выбежать из комнаты так быстро, что ее шапочка слетела. Ее рука потянулась назад в дверной проем, рука шарила вокруг, пока не схватила шапочку, а затем она исчезла.

Александр, племянник Алексея, усмехнулся, но ничего не сказал. Вероятно, потому, что его предупредили, что если он скажет хоть слово, я отрежу ему язык. Нет ничего более тошнотворного, чем выслушивать за едой преданные чувства к Алексею.

Альберт сидел в конце длинного стола с холодными глазами, скрестив руки на груди. Виктор сидел рядом с ним, и оба пригвоздили моих гостей пугающими взглядами. От избытка соперничества и тестостерона я начал испытывать жажду. И скукоту.

Откинувшись на спинку стула, я поправил кончик сигары и задумался, соизволит ли Мила появиться в ближайшее время или мне придется притащить ее задницу сюда. Терпение добродетель. Это единственная причина, по которой она получила четыре дня, чтобы играть изолированную пленницу в гостевой комнате. Конечно, обстоятельства и конечная цель были не столь добродетельны. Одиночество это бесшумный способ довести до слез даже самых сильных людей.

Я закурил сигару и подумал, не изменило ли уединение характер Милы, не притупило ли ее ненависть и не превратило ли ее в добрую, послушную зверушку. Эта мысль отозвалась болью в члене, и очень нетерпеливая потребность узнать, как она будет себя вести, расширилась. Обе эти реакции показались мне неприятными, поэтому, вместо того чтобы поддаться желанию пойти и забрать ее, я решил подождать еще несколько минут.

Я сделал знак слуге, стоявшей у двери, чтобы она налила мне выпить. Как всегда, девушка двигалась тихо, как церковная мышь. Она даже взвизгнула, когда я схватил ее за дрожащее запястье, прежде чем она наполнила мой стакан. Это был звук боли, и я знал, что не причинил ей вреда.

— Izvinite pozhaluysta,[61], — выпалила она.

Моя хватка на ее запястье приподняла край рукава ее белого платья на сантиметр, открывая фиолетовый синяк и источник ее боли. Я отпустил ее.

Девушка — чье имя я должен был бы знать, но не знал — приложила руку ко лбу и покачнулась, явно испытывая головокружение. Я знал, что виновником был ее отец — он был моим надежным охранником. Обычно я не вмешивался в семейные драмы своих мужчин, но молча приказал Виктору поговорить с ним. Хороших слуг было трудно найти, и мне не нравилось, когда над моими издевались, так что они даже не могли нормально выполнять свою работу.

— Иди, — сказал я девушке. — Сегодня ты больше не нужна.

Она вышла из комнаты, не сказав ни слова.

Глаза Александра вспыхнули от отвращения, вероятно, поверив, что я регулярно избиваю своих слуг. Я лишь приподнял бровь, забавляясь такой демонстрацией храбрости. Его друг обливался потом и был в нескольких шагах от того, чтобы умолять о пощаде.

Наконец в дверях появилась Мила.

Я вытащил сигару изо рта, прищурившись, скользнул взглядом по ее телу и дурацкой футболке, которую дала ей Джианна, которая едва прикрывала ее задницу. Ухмыляющееся лицо Элвиса было единственным веселым лицом в комнате.

Гнев вспыхнул во мне горячим и пьянящим потоком, хотя что-то еще переплелось — что-то мрачно удовлетворенное. Это могло быть подтверждением того, что у нее явно осталось немного борьбы, но более вероятно было то, что я собирался отшлепать ее задницу за это позже.

— Иди сюда, kotyonok.

Она немного поколебалась, прежде чем подчиниться, избегая моего взгляда всю дорогу. Я приберег для нее стул рядом с собой, но так как она не подчинилась моему приказу одеться и даже не удостоила меня взглядом, я притянул ее напряженное тело к себе на колени, когда она подошла ко мне.

Жесткая поза Милы подсказала, что она не может чувствовать себя более неловко при таком расположении, но не высказала своей жалобы. Не обращая внимания на связанных и покрытых синяками мужчин с беспечностью, которой противоречило бешеное биение ее сердца, Мила решила, что проголодалась до десерта.

— Это medovik…?[62]

Остальное слово вырвалось с хриплым визгом, когда я собственнически накрыл ладонью ее киску под столом.

Либо она была лучшей дразнилкой на планете, либо Джианна была скупа на нижнее белье. Горячая, голая киска прижалась к моей ладони, и стояку, который появился с тех пор, как задница Милы устроилась у меня на коленях.

— Что на тебе? — мрачно спросил я ей на ухо.

Она тяжело дышала, тщетно дергая мою руку между своих бедер, но ей все еще удавалось издеваться надо мной.

— Футболка?

Я не мог решить, разозлил ли меня ее сарказм или возбудил еще больше.

— Почему ты не надела то, что я тебе прислал?

— Я не ношу шелк, — с жаром возразила она.

Я должен был догадаться, что у нее будут проблемы с жестоким обращением с бедными шелкопрядами.

Я находился на расстоянии секунды от того, чтобы затащить ее наверх и заставить надеть это платье, но ее реакция изменила ситуацию. У нее было мягкое сердце. Я не хотел его уничтожать. А хотел, чтобы оно было у меня на ладони.

Но сейчас моя рука занята.

Я предупреждающе сжал ее. Она втянула воздух, выгибая спину в попытке вырваться из моих объятий, но поняв, что ничего не добьется, сопротивляясь, то замерла и впилась своими ногтями в мою руку.

В глазах Альберта мелькнуло легкое беспокойство. Мой взгляд сказал ему, чтобы он забрал свою заботу и пошел нахуй с ней. Он снова перевел взгляд на Александра, чье лицо кипело.

Когда враждебность в комнате стала слишком резкой, чтобы ее игнорировать, Мила наконец-то приняла наших гостей. Она, казалось, сосредоточилась на том, у которого было красивое лицо.

— Не будь в восторге, kotyonok, — протянул я. — Он твой двоюродный брат.

Ее губы приоткрылись, хватка на моей руке ослабла, и теперь она осмотрела Александра и всю сцену более тщательно — от его связанных запястий до человека рядом с ним, до револьвера, лежащего на столе.

Я погладил ее мягкое бедро большим пальцем.

— Не лучшее время для воссоединения семьи, тебе не кажется?

Она сглотнула и, не скрывая отвращения к моему званому ужину, сказала:

— Похороны были бы лучшим временем, чем это.

Улыбка тронула мои губы.

— Как видите, мы все еще работаем над манерами моей зверушки.

Миле либо не нравилось унизительное прозвище, либо ее манеры подвергались критике, потому что ее ногти впились в мою руку, оставляя маленькие полумесяцы, если не кровь. Ее волосы были у меня перед носом, кудрявые, неприрученные, и источали слабый летний аромат. Хотя обычно меня раздражала обиженная девушка на моих коленях, которая пахла невинностью и солнечным светом, я еще не дошёл до этого.

— Ты помнишь, что я сказал твоему отцу? — спросил я ее.

Она покачала головой, не сводя глаз с Александра. Я не могу сказать, что когда-либо держал свою руку между бедер девушек, когда она с преданностью смотрела на другого мужчину. Тот факт, что он был ее двоюродным братом, не подавило разочарования, которое вспыхнуло в ней.

Прижав большой палец к ее клитору, я медленно потер его. Она старалась не обращать на меня внимания, когда мурашки пробежали по ее обнаженной коже. Едва уловимая реакция, ощущение того, какой мягкой и влажной она была… трахните меня. Когда я продолжил, ее дыхание замедлилось до небольших глотков воздуха, и розовый румянец поднялся вверх по ее шее. Она уткнулась лицом мне в шею и прошептала:

— Пожалуйста, не надо.

Мягкие слова призраком пробежали по моему позвоночнику, растопив раздражение до жидкого жара, который свернулся в моем паху, но когда ее внимание вернулось ко мне, я убрал свою руку. Может, потому, что она заставила себя сказать «пожалуйста» губами. Или, может, потому, что я знал, что могу заставить ее кончить в комнате, полной мужчин, и что-то во мне не понравилось этой идее.

— Я сказал твоему отцу, что если найду его в Москве до того, как приглашу, нам понадобится много коробок FedEx, чтобы отправить тебя домой. — я провел большим пальцем по ее подбородку. — Ty pomnish eto?[63]

Ее глаза наконец встретились с моими, переливчато-голубые и настороженные, и она покачала головой, будто это вылетело у нее из головы. Я хотел улыбнуться, потому что, черт, она была очаровательна. Но тот неловкий факт, что я думал так о ком-то, кроме моей племянницы, подавил этот порыв.

— Учитывая, что я нашел не твоего отца, а двух его людей, нам нужно обсудить другой план действий. — я сунул руку в карман пиджака и положил на стол золотую пулю. — Раз уж ты так любишь игры, не сыграть ли нам в одну из них по-Русски?

Она долго смотрела на пулю, прежде чем Александр прервал тяжелое молчание.

— Она не имеет к этому никакого отношения, — прорычал он.

Виктор поднялся, чтобы отрезать Александру язык за то, что он заговорил, но я остановил его рукой, и он откинулся на спинку стула.

Когда я встретился с суровым взглядом Альберта, я понял, что все в комнате верят, что Мила будет на другом конце бочки с шансом один из шести. Сухое веселье наполнило меня при этом нелепом осознании.

Я не собирался стрелять в Милу.

Я еще даже не трахнул ее.

Альберта, казалось, успокоило то, что он увидел в моем выражении лица, но меня это уже не забавляло. Мой взгляд стал жестче, говоря ему, что я сделаю с Милой все, что захочу, и он не будет вмешиваться. Выдержав мой пристальный взгляд, темный, безжалостный жар возник при мысли, что он действительно может бросить мне вызов. Я не хотел драться с Альбертом, и не потому, что думал, что он победит. Он не выиграет. На самом деле, избиение его до полусмерти в тюрьме после того, как он оскорбил моего брата, хотя он был на три дюйма и тридцать фунтов выше меня, было одной из причин, по которой я завоевал его лояльность. А еще он был… другом. Это слово прозвучало немного мелодраматично и кисло, но это самое близкое, как я могу описать отношения.

Когда он отвел свой пристальный взгляд и смягчился, вспышка негодования за Милу вспыхнула. Она трахалась не только с моей головой, но и с моими мужчинами, так что я продолжал притворяться, что она может не увидеть завтра, просто чтобы посмотреть на ее реакцию.

— Ты окажешь мне честь, kotyonok?

— Подожди, — прорычал Александр. — Мы заслуживаем наказания, а не она.

— Заткнись, — прошипел его друг и, если я не ошибаюсь, пнул Александра ногой под столом.

Мила прервала их ссору. Она схватила револьвер и вставила пулю в один из цилиндров, затем уставилась на оружие в своей руке, будто собиралась направить его на меня. Усмехнувшись, я забрал у нее, прежде чем она успела довести дело до конца.

Когда я направил револьвер на Александра, произошло две удивительные вещи. Племянник Алексея вздохнул с облегчением, а Мила… ну, она наконец-то сделала вид, что ей не плевать на нашу маленькую игру.

— Нет! — она попыталась вырваться из моих объятий, но я все еще держал ее, хотя бы для того, чтобы она не показала всем в комнате то, что принадлежало мне. — Я думала…

Я приподнял бровь.

— Ты думала о чем?

Она не станет умолять о пощаде, но будет молить о двух незнакомых мужчинах. Этот глупый, самоотверженный поступок был самой раздражающей вещью, которую я когда-либо испытывал.

— Я думала ты…

— Hvatit.[64]

Я не в состоянии выслушать еще одно слово из ее уст прямо сейчас.

Схватив ее за подбородок, я притянул ее взгляд к себе.

— Ты и я, kotyonok… — я погладил большим пальцем ее щеку, мой голос смягчился. — Мы еще далеко не закончили.

Она не выглядела убежденной, поэтому я притянул ее лицо ближе и скрепил обещание коротким поцелуем. Она была напряжена, как статуя, но ее губы были мягкими, податливыми, теплыми, и почему-то, она все еще имела вкус клубники.

Мимолетное прикосновение ее рта к моему усилило боль в моем члене до пульсации, и появилась унция иронии. Мне нужно было потрахаться, если быстрый поцелуй вызывал у меня более сильную реакцию, чем женский язык на моем члене.

Я нажал на курок.

Щелчок.

Прежде чем Мила успела с облегчением вздохнуть, она подпрыгнула, когда я выстрелил в следующего мужчину. Взрыв срикошетил от стен. Из бочки повалил дым, и его безжизненное тело рухнуло на стол. Мила задрожала, прижимаясь ко мне и прикрывая рот рукой.

— Похоже, похороны все-таки состоятся, — сухо заметил я.

Кровь растеклась по столу, и мой взгляд сузился, когда достиг моей тарелки с десертом.

— Меня сейчас…

Мила замолчала, ее голова поникла, а затем она обмякла в моих руках, коматозный клубок светлых волос и ног.

— Да что с ней такое, черт возьми? — спросил Александр.

Его настороженный взгляд остановился на Миле, и он даже не взглянул на мертвеца рядом с ним.

Поправив вес Милы так, чтобы ее голова покоилась на моем плече, я взял сигару и затянулся ею, разглядывая ее бесчувственное тело с притворным беспокойством в прищуренных глазах.

— Не уверен. Как думаешь, ей нужно поесть? — я выдохнул дым и встретился взглядом с Александром. — Я думал, что девушек Михайловых нужно только трахать, чтобы выжить.

По какой-то причине мне не хотелось рассказывать ему о ее фобии. Эти мелкие детали были моими.

— Ты сукин сын, — закипел он. — Она не ее мать…

— Оставь это, — сказал я, скучая. — Я уже слышал это раньше.

— Отпусти ее. Ты можешь обменять меня вместо неё.

— Заманчиво, но ты не в моем вкусе. — я послал взгляд Виктору, чтобы он убрался отсюда. — Раздень его, — приказал я. — Он может приползти к Алексею, как раненая собака. — встретившись взглядом с Александром, когда Виктор поднял его на ноги, я сказал: — Обязательно скажи Алексею, как поживает его дочь.

Он сверкнул глазами.

— Да пошел ты.

Виктор ударил его кулаком в живот, прежде чем впечатать его хорошенькое лицо в стол. Я вздохнул, когда кровь брызнула на мой кусок пирога.

— Берегись волков, — добавил я, пока его уводили. — Хотя, надеюсь, у них вкус получше.

— Иди к черту, Дьявол…

Виктор вывел его за дверь.

Откинувшись на спинку стула, я обменялся раздражающим взглядом с Альбертом, прежде чем он встал и вышел из комнаты. Я выпустил колечко дыма, чувствуя странное удовлетворение, когда Мила проснулась. Я прикусил сигару и пододвинул к ней окровавленный торт.

— Medovik, kotyonok?[65]

Ее лицо побледнело, и когда тихий смешок покинул меня, она встала с моих колен и блеванула в горшок с растением.