Глава 8

Настя любила придумывать разные теории. Есть среди них и такая. На вопрос, можно ли любить одновременно двух людей, романтическая литература дает единственный и не подлежащий сомнению ответ — нет. Есть и писатели, которые портят такую статистику, наподобие антиромантичного Джека Лондона*. Но ведь и у него звучит явный вывод, что подобная ситуация добром закончиться не может. Настя же никак не понимала, почему вдруг возникло такое убеждение. Например, она любит маму, отца, сестер, Сеню, Веронику… Даже Артёма любит. Конечно, всех по-разному, и романтики в большинстве случаев не предполагается вовсе. Но разве эта любовь не настоящая? В общем, романтическая любовь или попросту «влюбленность» к двум людям одновременно вряд ли возможна — это же концентрация древнего инстинкта на одном человеке. Но любить — в более широком смысле — можно и десяток человек, и каждого по-своему. В этом Настя видела основное отличие любви от влюбленности.

* * *

Настя махнула Юрию Владимировичу, чтобы ехал за Вероникой в школу без нее — это уже было частым делом. А сама свернула вправо, заранее заприметив там Артёма. Двух недель вполне достаточно для рефлексии, и друга пора колоть. Тот сидел за домом на огромной деревянной скамье. Настя подошла ближе, но Артём никак не отреагировал, хотя, конечно, заметил. Села рядом, продолжая молчать.

Куртка на Артёме была уже теплой, по погоде, но капюшон не накинут. Даже уши покраснели от холода. Сама Настя поежилась, но комментировать не стала — не маленький, не простудится. Завтрашний ноябрь просто обязан быть теплым, раз такой отвратительный выдался октябрь. Ноябрь должен компенсировать мерзкий характер своего предшественника, а иначе Настя перестанет верить в справедливость.

Артём заговорил сам, поскольку от нее так ни слова и не дождался:

— Ну, давай же, чего молчишь? Тебя же так и подмывает спросить, почему я вернулся.

— Почему ты вернулся, Артём?

Он то ли коротко выдохнул, то ли усмехнулся.

— Решил, что хочу провести тут зиму. Ведь зима уже скоро?

Настя улыбнулась, но он этого заметить не мог.

— Понятно, твой выбор пал на зиму. А почему ты не захотел провести тут лето?

— Летом здесь невыносимо. Летом почти везде невыносимо, но здесь особенно.

— А зимой?

Он молчал долго, но Настя не торопила — она видела, что он уже готов говорить, просто собирается с мыслями.

— Зимой тоже невыносимо, но зимой есть одна замечательная вещь, которую можно увидеть только тут. Это макушки сосен, — он посмотрел вверх, хотя вокруг не было ни одной сосны. — Неважно, в лесу или в парке. Или еще лучше — голые ветки березы или тополя — знаешь, такие закрученные. Они обязательно должны быть на фоне серого неба, а такого серого, как тут зимой, я нигде не видел. И если смотреть долго-долго на небо через эту ветку или макушки сосен, то внутри что-то сначала затихает, а потом рвется.

— Что именно… рвется?

— Я не знаю. Наверное, связь с остальным миром. И все становится неважным. Если тебе покажется, что тебя загрузило нерешаемыми проблемами или рутиной, то заставь себя остановиться и посмотреть на верхушки сосен на фоне серого неба. И тогда все станет неважным. Но при этом сама ты останешься — продолжать торчать тут, на фоне того же неба.

— Это и есть твоя цель — рвать все, что важно?

— Не совсем, но мне нравится это чувство. Это единственное, что принципиально отличает людей от зверей. Умение осознанно ощутить полное одиночество. Умение принять его, как часть своей сути. Совсем как у Шопенгауэра**, — он продолжал рассеянно смотреть вверх.

— Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь. Но я дождусь серого неба и проверю.

— И как люди справляются с этим в местах, где не растут сосны? Одни пальмы — куда ни плюнь.

— Бедолаги.

— Насть, а ты не задумывалась об этом всерьез?

— О чем?

— О том, может ли женщина испытывать оргазм от анального секса. Нет, с мужчинами понятно, но у женщин же нет простаты, — произнесено это было тем же монотонным голосом. — Каким же образом…

— Черт тебя дери, Артём! Ты не умеешь быть серьезным долго?

— Умею. Но зачем?

Это придало Насте смелости, она уверенно придвинулась ближе, натянула капюшон ему на голову и спросила строго:

— Так, давай уже, выкладывай. Что у тебя там случилось? — Артём молчал. Но Настя не собиралась сдаваться: — Не вынуждай меня из тебя это вытрясти!

Он наконец-то оторвал взгляд от пока еще синего неба и уставился на нее:

— И как же ты собираешься меня трясти?

— А как детей трясут, когда те замыкаются в себе! Задавать наводящие вопросы, издалека, пока ребенок не ответит хотя бы «да» или «нет», а потом по инерции он уже продолжает говорить. Я на Веронике натренировалась!

— Ого, как подло! — восхитился он. — Тогда давай, тряси.

— Когда ты в последний раз ходил в университет на занятия?

Это было не слишком издалека, поэтому Артём не сдержал улыбки:

— Кажется, в прошлом ноябре.

— То есть год назад, лучший студент в истории студенчества? Получается, что почти весь этот год ты прожил в Майами у Эльзы? Если исключить короткие визиты сюда и два месяца в Сочи.

— Ага. Ты не думала подрабатывать частным детективом?

Настя с мысли не сбивалась:

— Тогда что произошло? Ведь ты уезжал к ней с грандиозными планами. Почему вы вдруг расстались?

Артём теперь смотрел вперед, но продолжал слабо улыбаться:

— Выяснилось, что у нас разные мировоззренческие позиции.

Да уж, такого трясти и трясти. Но Настя это умела, как никто другой:

— Она тебе изменяла?

— Нет. Не думаю… Не знаю. Но это и не важно. Я уже говорил тебе, что вкладываю в слово «верность» совсем другой смысл.

— Ты предложил ей пожениться?

Артём вдруг тихо рассмеялся.

— Почти. Я ей сказал, что у меня рак поджелудочной железы.

— Что?! — Настя кое-как сдержалась, чтобы не подскочить ноги. — Зачем?!

— Хотел посмотреть в ее глаза.

От несовместимости ироничного тона и сказанного Настя чуть не задохнулась, но заставила себя спросить почти спокойно:

— И что ты там увидел?

— Что она не будет сидеть возле моей постели и менять капельницы.

У Насти не нашлось слов, чтобы выразить эмоции полностью:

— Боже… Артём, ты самый тупой человек из всех, кого я знаю! Как тебе удается при этом быть в других ситуациях самым умным человеком из всех, кого я знаю?

— Я стараюсь быть уникальным.

— Придурок…

Больше Настя его не расспрашивала, но суть его внутреннего конфликта поняла. Артём и сам не подозревает, насколько важна для него преданность. Он, у которого из родни осталась только сестренка, не смог бы связать жизнь с той, в которой не уверен. Он физически больше не может кого-то терять. Потому и выкинул такую идиотскую проверку — наверное, даже не планировал, само собой получилось. И сам понимал, насколько глупо теперь выглядел, честно выдав правду. Поэтому Настя не имела права его упрекать.

— Артём, но у тебя же нет… рака?

— Откуда я знаю? Может, и есть. Я же не проверялся.

— Придурок! Да-да! Посмотри мне в глаза и там ты увидишь надпись: «Придурок!»

Последнее все равно вырвалось, хоть она и не собиралась давить на Артёма сильнее, чем он сам давил на себя. Расстроился он больше не из-за расставания с Эльзой, а оттого, что разрешил себе надеяться перестать быть одиноким.

* * *

Настя и не думала использовать эти выводы против него, но и игнорировать их не могла. Когда она уже вечером вышла за дверь, чтобы отправиться домой, как раз подъехала машина Александра Алексеевича. Настя остановилась — не так уж и часто им удавалось увидеться. Мужчина вышел из машины, подошел к ней — как всегда приветливый:

— Вечер добрый, Анастасия! Как успехи?

Она сразу поняла, о каких успехах он спрашивает:

— Сегодня четверка по математике, а вот тест по обществознанию Вероника завалила — моя вина, я даже не подумала, что вопросы будут такими подробными. Но они в конце недели перепишут, так что не страшно.

— Понятно, — Александр Алексеевич не слишком много значения придавал успеваемости дочери — наверное, на фоне остальных проблем оценки проблемой не выглядели. — А как настроение у нее?

— Сегодня опять с Мишей ругались — уж не знаю, что они там поделить не могут, но учительница рассадила их в разные стороны класса. Думает записаться в кружок… там кружок театральный, они сценки готовят для школьных мероприятий.

— Пусть записывается! — обрадовался отец такому рвению, ведь еще недавно казалось, что для Вероники школа была адом, а теперь — ишь — сама в кружок записывается. Настя кивнула, но Александр Алексеевич удивил ее следующим вопросом: — А Артём как?

Словно Артём тоже был третьеклассником с серьезными коммуникативными проблемами… Но Настя в этом случае промолчать не имела права:

— А Артём отлично! У Артёма всегда все «отлично», разве вы не знаете? Прогресс будет заметен, когда хотя бы станет «хорошо». Вы бы… поговорили с ним.

Она не собиралась лезть к взрослому человеку с советами, но Александр Алексеевич сразу заинтересовался. Он ухватил ее за локоть и потащил с дорожки. А может, и подальше от любопытных окон.

— О чем мне с ним поговорить?

— Хоть о чем. Он ведь домой хочет вернуться, но пока не знает, как это сделать.

— А разве он не вернулся?

Настя подумала и решилась быть честной — этот человек тоже ищет выход, поэтому и цепляется даже за ее некомпетентное мнение:

— Пока нет. Он перекрыл себе все пути, чтобы ему больше некуда было пойти, кроме как вернуться домой. Возможно, он боится, что после смерти матери вас с ним ничего уже не связывает?

— Это неправда! — воскликнул Александр Алексеевич. — И он это знает! Но если нужно, то я снова скажу ему об этом.

— Да говорить это бессмысленно, — Настя рассеянно смотрела в сторону. — Поговорите с ним ни о чем. Или побудьте рядом. Только о дипломе не вспоминайте.

Он ответил на ее усмешку такой же, но все равно заметил недовольно:

— Ну не балбес ли? Я б ему ремня дал, честное слово! Или такой бы скандал закатил, что у него три дня бы в ушах звенело…

Он так заметно осекся, что Настя спонтанно переспросила, поначалу не желая позволить ему остановиться на этом месте:

— Так почему же не закатили?

Ответ они знали оба. Потому что неродной. Потому что любое давление может быть воспринято так — я от тебя требую, ты на моей шее сидишь, но при этом еще и сволочь неблагодарную всеми силами изображаешь. Даже с Вероникой отец был строг, когда требовалось, но с Артёмом — никогда. Он подсознательно боялся, что после этого сын однажды не вернется. Поэтому и приготовился терпеть буквально все, что тот был готов учудить. Может, поэтому Артём и чудил? Может, Артёму только ремня и не хватало для понимания, что он тут не просто статья расходов?

Настя не хотела вынуждать Александра Алексеевича произносить это вслух, поэтому сказала о другом:

— А вы плюньте на диплом.

— Да черт с ним, с дипломом! Я ему работу в фирме хоть завтра найду — парень-то с мозгами, пробьется, я за это не переживаю.

— Наверное, он откажется… — неуверенно предположила Настя. — У Артёма склад ума… креативный. Он поэтому все так остро и воспринимает… Ему бы для начала — я даже не знаю — может, в рекламу? Он как-то говорил о том, что хотел бы себя попробовать в рекламе… Ну, чтобы начал с того, что ему самому бы нравилось.

Александр Алексеевич только вздохнул обреченно:

— Я стройматериалы оптом продаю, про розницу даже и не думал. Там система отлаженная, рекламы не требуется. Если только связи поднять, договориться с кем…

— Придумала! — Настя даже на месте радостно подпрыгнула. — Я уволюсь! Нет-нет, сначала выслушайте! Пусть Артём займется с Вероникой английским, пусть делает с ней домашнюю работу и встречает из школы. Она уже вышла из стазиса, и с остальным справится даже не педагог! Понимаете, как здорово? Для Артёма это, конечно, не работа будет, но привязка к семье. Он уже не сорвется в Нью-Йорк или Тибет, когда вздумается, потому что будет нужен тут. Меня-то уже не будет! А Вера Петровна даже в математике не фурычит, какой там английский… Ой, простите! — мужчина усмехнулся, подбадривая ее на дальнейшую смелость. — А работа, профессия — это со временем решится. Как только он сам остановится, как только перестанет рваться с одного места в другое, так сразу и решится!

— Я подумаю, Анастасия, спасибо. Вы домой собирались, а я вас задерживаю.

Настя и не знала, искренне он поблагодарил или закончил так разговор, но потом ей стало до красноты неловко. Стояла такая, девчонка еще совсем, и взрослого мужика поучала, как ему с сыном быть. И ведь и тот, и другой не глупее нее! И о Вере Петровне так некрасиво отозвалась, хотя та была отличной няней для Вероники. Но на это, кажется, Александр Алексеевич внимания не обратил, сам понимал, потому и нанял когда-то Настю. Стыдно. Но зато совесть чиста.

* * *

Каково же было ее удивление, когда уже назавтра Александр Алексеевич приступил к решительным действиям. Как только она вошла в дом, Наташка рассказала об утренних событиях в свойственной только ей манере:

— Сан Алексеич на работу не поехал! Отвез Веронику в школу, потом вернулся. Позавтракали они, значит, в глухом молчании, а потом Сан Алексеич за Артёмом в комнату пошел. Уж не знаю, чего он ему там говорил или тихо за ним ходил, но Артём от этой слежки и на кухне спрятаться не смог. И тут не выдержал. «Ты чего за мной ходишь?» — говорит. А Сан Алексеич ему, мол, скучно, выходной взял, а заняться нечем. Ну, а Артём хмурился поначалу и сказал, что некогда ему отца развлекать, он как раз в стрип-бар собирался. Там его, дескать, ждут. «Да никакой стриптиз в десять утра не работает!» — разозлился Сан Алексеич. И тут Артём прищурился — ну, знаешь, как только он умеет, на один глаз. Типа теперь-то добра не жди. И говорит такой с ехидцей: «А ты, пап, беги собирайся. Да купюр побольше мелочовкой захвати. А то тебе пятьдесят скоро, а ты ни разу в стрип-баре в десять утра не бывал». Вот они вдвоем и ушли. Тамарочка попозже звонила им, спросить, будут ли на обед. А они там уже поддатые. И на обед не собирались.

— Ничего себе! — Настя ахнула.

— Вот именно! Я тоже не знала, что у нас стриптиз в десять утра открыт!

То, что Артём отчебучит нечто подобное, было предсказуемо. И вряд ли он ограничится только стрип-баром. Он будет доводить отца, пока тот не сдастся. Но Александр Алексеевич, судя по Наташкиному рассказу, сдаваться не намерен.

* * *

Настя весь день сидела, как на иголках. Во-первых, ей важно было узнать — работает ли она еще в этом доме. Но еще важнее — увидеть, чем же закончится этот затянувшийся утренник у мальчиков. Она позвонила Сене и предупредила, что вернется позже. Договорились созвониться, чтобы он встретил. Отказалась ехать вместе с Верой Петровной и Вероникой в новый детский центр. Все ждала и ждала, а эти двое все никак не возвращались.

Когда она услышала шум снаружи, то вылетела на улицу, не накинув пальто. Они шли, заметно качаясь из стороны в сторону, но настроение, судя по пьяным физиономиям, у обоих было приподнятое. Еще бы песню затянули для полноты картины!

Александр Алексеевич увидел ее первым:

— Это вы, Анастасия, виноваты! Вечер добрый!

— В чем конкретно? — она понимала по тону, что он не зол, а даже наоборот — счастлив.

— В моей фирме теперь будет рекламный отдел! И на кой он мне сдался?

— Так мы же розницу будем хреначить, — подсказал Артём. Он говорил еще менее разборчиво.

— О! Еще и розницу… — изобразил удручение Александр Алексеевич. — Никогда не собирался заниматься розницей!

Скорее всего, до этого они договорились уже в процессе затяжного распития, поэтому утром, на свежую голову, могут и передумать. Сейчас же дело было не в том. Поэтому Настя, улыбаясь, смотрела, как они снимают верхнюю одежду и перебраниваются об опте, рознице и торговой сети. Да, дело было точно не в торговой сети.

Даже Тамарочка с Иваном Ивановичем выскочили в коридор, чтобы, наверное, впервые в жизни понаблюдать за хозяином дома в таком состоянии, а потом позвали всех пить чай. Правда, использовали словосочетание «отпаивать чаем», но Александр Алексеевич на это предложение с радостью согласился. Артём же ухватил Настю за локоть:

— А теперь расскажи мне, как ты собиралась уволиться из этого дома. Бросить Веронику, меня… А я думал, мы друзья!

— Дурак ты, Артём, — Настя не могла улыбаться еще шире. — Именно потому что друзья, я так и хотела поступить.

— Не уволишься, — сказал он сначала ей, а потом громко проорал в сторону кухни. — Настю мою увольнять будете сразу после меня! Мы с ней друзья, между прочим!

С кухни в ответ раздался только смех.

Так и держа Настю за локоть, Артём поволок ее в комнату — вероятно, даже сам не знал зачем. По инерции. Она же и не сопротивлялась, наоборот, приступила к расспросам:

— Ну что, как у тебя настроение?

— Ты не поверишь, но хорошо. Отец прилепился сегодня, как банный лист к заднице. Я его даже к Ромке в гости свозил — а у того всегда кипиш. И ничего, отец там с Лизкой и Ольгой зажег — такие пляски устроил, мы чуть со смеху не померли.

Они уже до его комнаты дошатались, а Артём все рассказывал — сбивчиво, пьяно, но со смехом:

— Мы теперь Веронике на днюху аниматора заказывать не будем. Просто папу коньяком накачаем — он тот еще аниматор! Я сегодня только понял, почему он не пьет. У него с полрюмки цирк в голове начинается…

Это был значимый день для них обоих. Нет, похолодание вернется уже завтра, но оно будет немного другим, чем вчера. Этот день ничего, в сущности, не изменил, но стал исходным пунктом для их сближения. И когда-нибудь, скорее всего, очень нескоро Артём перестанет чувствовать себя потеряшкой. А это всей семье пойдет на пользу.

Настя радовалась, в том числе и тому, что отчасти сама помогла начаться этому процессу, поэтому не сдержалась и обняла Артёма. Он пьяно обхватил ее в ответ.

— Вот и хорошо, что не придется заказывать аниматора! Ты потом еще обязательно скажи ему, что не винишь в смерти матери. Вам обоим станет проще. Уже скоро…

И даже среагировать не успела, как Артём внезапно наклонился и поцеловал ее. Он успел только коснуться губ, как она тут же отскочила. Возмущенный вопль не вырвался наружу только потому, что Артём выглядел не менее удивленным, чем она сама.

— Э-э… Насть, извини…

Настя в отчаянном приступе брезгливо вытерла пальцами губы.

— Настя! — он шагнул к ней, но снова замер. — Прости, пожалуйста, перепил…

Она молча вышла из комнаты, но вслед услышала почти отчаянное: «Извини!»

Ну да, Артём же не может так, чтобы все было идеальным! Если день прошел на ура, то потом он обязан выдать нечто, омрачающее любое «ура». И он в самом деле не собирался целоваться — его реакция на собственный поступок не была наигранной. Просто перепил, как и сказал. Хмель сильно притупляет мозговую деятельность, иногда что-то выходит само собой, на реакциях. Через пять минут Настя уже и не злилась на него. Да, неприятно. Но это как случайно застать человека в ванной — открываешь дверь, а там твой знакомый голый стоит. И обоим от этого стыдно. Потом о таком лучше забыть и не вспоминать, потому что просто случилось.

* * *

Она уже не злилась на него, но впала в какую-то непроходимую мысленную пустоту. Поэтому забыла позвонить Сене, а вспомнила об этом, когда выходила из троллейбуса. На автомате она поехала к матери, а не домой. И теперь растерялась, не зная, как лучше поступить — сесть на троллейбус обратно или дойти до мамы, а оттуда позвонить Сене, чтобы приехал за ней. Решение за нее принял Николай, который вышел из задней двери того же троллейбуса и заулыбался, узнавая:

— Настя же? Ну пойдем, проводишь меня снова. А то я один боюсь.

В последний раз они так шли вместе по темноте ровно год назад. И говорили о важных пустяках, но сейчас она не могла припомнить ни одного. А теперь Николай рассказывал, что его младший сын пошел в школу, а старший — в пятый класс. И все у них хорошо. Жена думает даже о третьем ребенке, надеясь на дочку, а Николай переживает, что им будет тесно в квартире — пацаны-то в одной комнате живут, а девчонку куда селить?

Настя же в ответной искренности рассказала, что вышла замуж. И тоже счастлива. А потом спросила Николая:

— И что, теперь всегда так будет? Вроде бы все есть, но как будто чего-то не хватает…

— Детей вам не хватает! — ответил на это Николай. — Чтоб вам обоим кровь сворачивали. И тогда у вас сил не останется сворачивать кровь друг другу.

Сеня и без того не «сворачивал кровь» Насте, но она вдруг решилась. С этого дня она перестала пить противозачаточные, потому что почувствовала в себе твердую готовность стать матерью. Тем же вечером обсудила это и с мужем. Сеня был счастлив! И признался, что давно хотел поднять этот вопрос, но боялся на нее давить. И сама мысль о том, что они оба готовы к таким изменениям, подняла Насте настроение и заставила забыть о прочих сомнениях. Сеня тоже воодушевился — сказал, что попробует расширить свои трудовые обязанности вместе с зарплатой. Им же нужна квартира побольше!

*Настя говорит о книге Джека Лондона «Маленькая хозяйка большого дома», 1916 г., в которой главная героиня, полюбившая двух мужчин и не сумевшая выбрать одного, заканчивает жизнь самоубийством.

**Имеются в виду рассуждения Артура Шопенгауэра об одиночестве. У него эта тема рассматривается с разных сторон и является чуть ли не центральной. Если просто пересказать, то человек приходит в этот мир один и уходит один, а значит, что только одиночество и есть его настоящее состояние, а все остальное ерунда.