Глава 1

Крупная дождинка, звучно шлепнувшаяся на висок, вырвала из благодатной тишины и безмятежности. С протяжным вздохом насыщенные запахи стылой земли, грибницы и поздней травы смешались с солоноватым привкусом крови в глотке и болью, полоснувшей тело.

«Холодно…» — с трудом размыкаю тяжелые веки и сквозь тошноту соображаю: где нахожусь. Смеркается.

Я сижу, опираясь на что-то холодное, и от озноба клацаю зубами. Пока еще редкие капли громко барабанят по макушке, будто в больную голову вбивают гвозди. Медленно осматриваюсь и угадываю в густом, туманном сумраке силуэты обветшалых колонн, одичалые кусты, вековые кряжистые деревья, с качающимися на ветру голыми ветвями. Из-за косой мороси почва, густо покрытая мхом и сухими листьями, почти черная и пахнет тоской.

«Где я?!»

Мутит невероятно. Не будь голодным — вывернуло бы.

Из-за мерзкой погоды и темноты вижу лишь то, что перед самым носом. Почему-то поражаюсь своей неухоженности. Неаккуратные, грязные, с отгрызенными заусенцами ногти. Широкая ладонь с узловатыми суставами. Темные штаны явно не первой свежести, такая же куртка с выдранными пуговицами и убогие, исцарапанные ботинки большого размера на худых ногах… Разглядываю себя, словно впервые вижу.

«Я?!» — дурацкий вопрос. Кто же еще? Но все как в дурном сне. Силюсь вспомнить имя — и не могу. И сомнительное место тоже не поддается опознанию. Сердце бешено скачет: я один, дрожу от отчаяния и холода в тревожном месте. Тело и лицо саднит. И памяти нет!

Негромкий треск, — и я вздрагиваю. Напряженно всматриваюсь в заросли, но никого. Тихо. Затаившись, еще некоторое время вслушиваюсь в тишину.

«Да где же я?!»

Собрав силы, с трудом поднимаюсь. Обломок сырой посеревшей колонны леденит ладонь. Озираюсь и обмираю: за нею, среди редкой травы и опавших листьев, видны женские туфли и край мокрого синего подола, посреди темной лужи… Дождь размывает кровь, она растекается. В панике подкашиваются колени, и я падаю в нее.

«Что я здесь делал?!»

Надеясь на чудо, дрожащей рукой тянусь к распластанной на земле девушке. Но она не дышит.

Невидящими глазами смотрит в плачущее небо, а я плачу над нею от жалости. К ней. Себе.

«За что с нами так? — не возникло даже подозрения, что это сделал я. Ведь я не мог этого сотворить. Не мог! Или мог? Холодок прокатился по спине. — Нет! Не могу быть убийцей!»

Скорее убраться бы подальше, но, раздавленный свалившимися несчастьями, сижу в грязи и реву.

Взахлеб, горько. Ее раскинутые руки, прилипшие темные пряди к бледному лицу и открытые глаза пугают.

Не забуду до конца дней. Но со слезами вышел страх, и я немного успокоился. Иначе бы так и не заметил, что на ней нет ран. И что темно-багровая лужа подо мною — не кровь, а краска из жженых трав, тонко пахнущая, душистая. Но какая разница, если она мертва.

Сбросив оцепенение, начал отползать. Однако рука случайно уперлась во что-то острое, скрытое грязью.

«Пуговица!» — на куртке не хватало несколько таких же, вырванных грубо, с корнем, как в драке. Но с кем я мог драться? С нею?

Судя по тому, какой тощий и слабый, вряд ли бы справился даже с девушкой. Особенно такой рослой и плечистой. Тем более что на ней не было ни царапинки, а мое лицо ныло от побоев. И глаз заплывал. Или она была силачкой?

Снова разрыдался, как слизняк. Руки повисли плетьми, ткань прилипла к коленям, и я тонул в жалости к себе. Но без движения, в мокрой одежде сносить холодный ветер невозможно. Нужно или встать и бежать, чтобы согреться и выжить. Или лечь рядом и замерзнуть.

Я медленно встал и, покачиваясь, побрел осматривать окрестности, в надежде найти хоть что-нибудь, что бы дало какую-то подсказку. Но не сумел разыскать больше ничего. Ни сумки, ни теплых вещей.

Собираясь уходить, подошел к незнакомке, чтобы сложить ее руки, как полагается усопшим. Положил одну ее руку на живот, потянулся за второй… — и из ее ладони в мою выпала еще одна пуговица.

Меня затрясло. И только здравый смысл давал надежду: неужели незнакомка, защищаясь, могла меня так избить? Тогда почему у нее на костяшках ни одной ссадины?!

Косая стена дождя размывала очертания руин, окруженных рощей. Дельного навеса среди развалин не найти, не говоря уже о теплом убежище, да и если найдут у тела — повезет, если на месте не вздернут.

По кривой, иногда зигзагами, обходя заросли кустов, я пробирался, сам не зная куда. Запинался о коряги, избороздившие влажную землю, падал, вставал и брел дальше, пока кубарем не скатился по скользкому, пологому оврагу в низину, с расхлябанной жижей.

Ну, теперь вылитый оборванец! И как докатился до такой жизни? И главное, что делать дальше? Ощупал осклизлые склоны ложбины и совершенно отчаялся. На такие при свете не взобраться, а в ночи и подавно. Пришлось дальше шлепать по грязи.

В темноте хлябь чавкала, булькала, противно проникала в ботинки. Я старался не думать, что в ней водится какая-то живность.

«В карманах пусто, идти некуда. Если еще похолодает — к утру сдохну, и закончатся мучения. Интересно, я так всегда жил, или неприятности только начал…ись?!» — поскользнулся и плашмя упал спиной.

Голос писклявый, ломающийся. И ругаться не умею. Лишь жалобно всхлипнул и, клацая зубами, как бродячий пес при ловле блох, пополз дальше.

Хотелось свернуться калачиком, немного перетерпеть холод и заснуть навсегда. Но я продолжал брести.

Почему? Сам не знаю, наверно, из любопытства и еще теплившейся надежды на счастливый исход.

В темноте шелестел дождь, иногда ухала редкая птица, а когда рядом послышалось тоскливое волчье завывание — припустил вперед. Ветви хлестали по лицу. От влаги чесались ссадины, но я гнал, как очумелый. И лишь милость свыше берегла мои глаза от повреждений.

Протяжный, жуткий вой раздался слева.

Сердце гулко грохотало, ноги дрожали от бессилия. Уже не волновала паутина, которую еще недавно боязливо смахивал с себя. Я был так напуган, что полз в гору, не обращая внимания на треск разрываемой сучьями ткани. Совсем скоро пожалею, что не сберег единственную одежду, но пока важнее спастись…

Не знаю, чем бы закончилось дело, если бы небо не озарила вспышка. Нескольких мгновений хватило, чтобы разглядеть едва заметную тропку. Хватаясь за соломинку, пошел по ней, надеясь, что выйду к деревушке или другому людному месту, где найду уголок. Крался, прислушиваясь к каждому звуку и мечтая найти высокое кряжистое дерево.

«Если заберусь выше — не достанут, а потом что-нибудь придумаю…» — думал о зверях, совершенно позабыв, что голодное брюхо и человека толкает на не менее ужасные поступки. Вспомнил, лишь когда вонючая рука хватила меня за волосы, и в горло больно уперлось холодное острие.

— Добыча! — зло просипели за спиной, обдав смрадным дыханием. Я почти перестал дышать. Нож вонзился сильнее, и струйкой потекла горячая кровь. — Деньги! — меня с острасткой тряхнули, вырвав изрядный клок и так не густых волос.

— П-путник-ки п-при деньгах п-приюта в лесу н-не ищут, — пропищал противным, дрожащим голосом. Я не пытался дерзить, но чутьем понимал: нельзя просто отвечать, что у меня совсем ничего нет.

Разбойник бесцеремонно зашарили по моему бедру в поисках кармана. Нащупав злосчастную пуговицу, прорычал:

— А это чего, тварь?! — от зловония затошнило, но после жестокого пинка по бедру, коим он наградил меня, стало не до него. — Если «перышком» пощекотать — и не то найдем. Пшел, сморкач!

Грубо толкнул, не выпуская из лап волосы. А для ускорения тыкал ножом в спину. Пройдя немного, грабитель издал витиеватую птичью трель. В ответ донеслись такие же — и я понял: из логова разбойников ноги не унесу. Конец.

Свернули раз, еще… — и вот деревья расступились, явив поляну с костром и шайкой злодеев. Мне подурнело до головокружения. Волки бы были милосерднее, чем эти скоты — отбросы в вонючих лохмотьях, немытые, с нечесаными космами, уродливыми, злыми лицами. А во взглядах читались жестокость и желание развлечься. Мною!

— О! Хойе, жирную крысу притащил!

— Жирна ли? — усмехнулся старик с белесым глазом. — Самим тесно, да еще обшмыгу притащил!

— Зато говорливый! — хохотнул вонючка. — Недурно для постной ночки!

— С девками Хойе, щебечи, а не с обтрепышем!

— А его девки шарахаются, чтобы от вони не сдохнуть!

— Чу! Вон и мальчонка подыхает! — гоготали на Хойсом подельники, заставляя того от злобы скрежетать зубами. Но, кроме меня, изливать ненависть он ни на ком не смел, поэтому зарядил мне кулаком в спину.

Я упал на землю, корчась от боли и не в силах дыхнуть, а еще пытаясь не разрыдаться.

— Вонючка, размажь! Бей! — бесновались разбойники, подначивая Хойса. Я сжался, ожидая еще удара, но суровый старческий оклик приостановил экзекуцию: — Что это?!

Узловатый палец с желтым, толстым когтем ткнул в мою сторону. Не успел ойкнуть — хромоногий разбойник ловко прыгнул ко мне, дернул за куртку, — и я лишился последней пуговицы.

Миг, что старик вертел перед глазом блестящую пуговицу — показался тягучим, долгим, а когда взглянул на меня одичалым взглядом, я чуть не обделался от ужаса.

— Маг! — зашипел змеей он, — Лучезарик! — и поднял над головой руку.

— А-а! — захрипел Хойе. — Я не знал! Изжарим его — и никто не прознает! — вонючка схватил меня за волосы и рывком поволок к костру. Если бы его подельники не закричали наперебой, услышали бы жалобный визг. Тихий, отчаянный, трусливый. Слезы хлынули из глаз, и я до крови закусил губу, чтобы не зарыдать, не взмолиться о пощаде. Я не гордый — просто нет в них жалости.

«Какой же я невезучий!» — подумал перед смертью. Вонючка схватил пылавший сук и, предвкушая наслаждение чужой болью, махнул перед моим лицом. Запахло горелой шерстью…

— Э, нет! — заорал самый толстый из банды, оттаскивая от меня живодера. — Сам подыхай, а нас не тяни!

— Одной тварью меньше! — упрямился Хойе визгливым от волнения голосом.

— Уходи и жги один! Я не хочу у лучезариков дохнуть долго, в муках, а потом оживать и снова дохнуть!

Пшел отсюда!

— Трус! — выплюнул вонючка.

— Чего?! — на поляне молчаливое напряжение сменилось многоголосой перебранкой.

Не знаю, какой из меня маг, может, и куртку снял с кого-то. Ведь не зря же ошивался около такого сброда и очнулся у трупа, но сейчас мне показалось, что если не спасусь — умру в муках.

Тем временем свара перешла в потасовку. Трясясь от волнения и страха, что бездарно упущу единственную возможность для бегства, встал на колени. Но, увы, стоило пошевелиться — раздался оклик, и на меня разом уставились девять пар настороженных глаз. Даже мордобой прекратили.

«Все!» — захлестнуло отчаяние, и я потерял контроль. Дальнейшее помню смутно и совершенно не понимаю: как так вышло, и откуда нашлось столько злобы, с которой начал цедить слова.

— Какая радостная встреча! — прошипел я, пытаясь придать голосу зловещности. Меня трясло, кровь неслась по венам, но если уж думают, что я маг — пусть так. Злорадно ухмыльнулся, прищурился и сделал к ним шаг. — Безлунная ночь, ненастье… — подходящее время для празднества бесплотных духов! — я выпучил глаза, как сумасшедший, и осклабил зубы. — Голодные, не упокоенные духи рыщут в поисках поживы!

От смешка, вырвавшегося из моего горла, у самого волосы встали дыбом. Что уж говорить об оцепеневших душегубах, вперившихся в меня не моргающими глазами.

— За оказанные ими услуги надо платить кровью! Но не моей же?! — я завертел головой, оглядывая: кто больше всех сомневается в моем лицедействе. — Ты! — рявкнул, указывая на самого толстого и здорового из своры. — Начну с тебя! Не ходить же мне вечно в теле тощего заморыша! Духи! — заорал во все горло и раскинул руки. — Сюда! Жертвы здесь!

И напоследок, дойдя до предела напряжения, расхохотался. Если бы не знал, что это мой голос, поседел бы. Разбойники сидели, не шевелясь. А духов все нет. Да и откуда они возьмутся у блефовавшего мальчишки? Но, видимо, небу понравилось мое лицедейство, потому что неожиданно громыхнуло, черную глубину разорвала вспышка молнии. Я приготовился получить палкой по голове и умереть без мучений, но ошалевший сброд засучил ногами, взвыл и бросился врассыпную. А я ринулся за толстым разбойником, вопя, хохоча и угрожая…

Когда выбранная жертва поняла, что бегу за ним, заорала:

— Всевидящий! Спаси!

— Поздно! — прорычал я, войдя в раж…

Вряд ли догнал бы этого кабана, если бы он от страха не запнулся. Но оказавшись рядом, я испугался: что теперь делать? И, не придумав ничего лучше, хорошенько, с разбегу пнул его. Жирдяй заверещал, будто я в него вцепился. И мгновенно в отдалении заголосили от ужаса и другие разбойники…

Я продолжал бежать за задыхавшимся толстяком, потому что больше не знал куда идти. Округа кишит душегубами, до смерти напуганными мною. Я бегу от них, за одним из них… Бессмыслица, но, видимо, вся моя жизнь — сплошная нелепица!

В непроглядной темноте запинаюсь и скатываюсь… в воду. Ой, кажется, я плавать не умею!

* * *

— Эй! Живой?

— Дохляк! — сквозь сладкий, крепкий сон доносились голоса. Первый — робкий, уступчивый — подчиненного. Другой рассерженный, суровый, принадлежавший, скорее всего, начальству.

— Э-э… — простонал я, после грубого толчка.

— Стоило лезть в стылую воду, замочить штаны и обувь — чтобы найти неприятности?! Плыл бы себе «светляк» дальше! А мы видеть ничего не видели — и нет бед! Так нет же, недоумок! — смачный хлопок, напоминавший затрещину, все больше уверял меня, что я приношу беды не только себе, но и другим. — Мель Ситаль, мель Ситаль! Там кто-то тонет! — этот Ситаль пискляво передразнил голос подчиненного. — Повылавливаешь в праздники распухших утопленников из сточных под — вмиг поумнеешь!

— Простите, мель Ситаль, — гнусавил человеколюбивый идиот, по блеянию которого чувствовалось — такой же недоносок, как я.

— И куда его теперь?! Хоть обратно в воду не толкай! — не унимался главный. — Бросил бы, да извазганных штанин жалко! Вот и тащи на себе, добряк, до околотка! Живо, Фретан!

— Я же куртку испачкаю! — уныло заканючил тот и тут же получил очередную оплеуху.

— В следующий раз будешь молча зыркать по сторонам! Повезло, что «светляк» тощий!

— На нем грязи немерено! Ой! — глуповатый подчиненный довел стража Ситаля и тот перешел к более веским аргументам — пинкам.

С кряхтением некий Фретан, необычайно теплый, взвалил меня себе на плечо и, брюзжа под нос ругательства, куда-то потащил…

— О! Кто к нам пожаловал! — злорадно захихикали над ухом.

— Кресс, отвали! А то наколдует тебе третью ногу или задницу на лбу!

— Или наоборот, чего-нибудь меж ног отсушит! С этих станет!

По мельканию света и теней догадался, что надо мной склонились люди. Их много — и снова решают мою судьбу.

— На н-ногу сил н-не хватит, но отсушу — легко… — прошептал я, едва двигая потрескавшимися губами.

Каждое слово давалось с трудом. Послышались смешки.

— Угу, — скептично раздалось откуда-то сверху, — впервые вижу боевого мага в доходяжном теле.

— А м-мне не к-кулаками махать, — нахально выдавил и попытался открыть целый глаз. Второй заплыл и жутко болел.

— Оно и видно. Никак собратья «светляки» отделали? — язвительный тип выводил из себя. Но прежде чем дерзить, нужно хотя бы глянуть на человека. Превозмогая слабость, все-таки приоткрыл веко. Голова кружилась, перед глазами все плыло, поэтому в высокой фигуре, стоявшей напротив света, не сразу разглядел стражника в форме. Склонив голову, он ехидно разглядывал меня, шлепая кнутом по высокому голенищу. А вокруг толпились арестанты.

— Может, и они, — скривил я губы. — Не осилили колдовством — хоть так отомстили. — А что еще мог сказать? Ну, не плакать же снова, как девчонка.

— Как пить дать — боевой маг, — хмыкнул тот. — Тащите в камеру.

Меня подхватили под руки и достаточно осторожно поволокли куда-то. От слабости я отрубился, но тяжкий вздох стража услышал:

— Там отсидится, пока за ним не приедут.

Просыпался несколько раз, пытался уловить суету, но тут же вновь проваливался в глубокий сон. Меня несли куда-то на носилках, затем везли по колдобинам в жесткой карете, потом тащили. Я намеревался спокойно перейти грань и закончить мучения в бренном теле, однако… капризный голос, что все время раздавался поблизости, не давал спокойно умереть.

— Вопет! — холодная рука коснулась моего лба. — Скот эдакий! Даже не думай сдыхать! На том свете достану!

Сквозь дрему иногда улавливал, что ко мне подходили и другие люди. Особенно запомнился приятный цветочный запах врачевательницы. Когда она появлялась, боль отступала, по телу разливались тепло, легкость, и мне хотелось улыбаться. В этот раз, чуть набравшись сил, я очнулся и услышал часть чужой беседы.

— Удивлен, что ты согласилась по доброй воле поехать в околоток.

— Я сделала это для репутации академии, а не для тебя и твоего крысеныша…

«Я?! — в душе разлилось возмущение. — Пусть не красавец, но не настолько же я плох?!»

Приоткрыл глаза и попытался разглядеть спасительницу. Скорбное лицо худощавой женщины не отличалось красотой, но оно было облагорожено печалью. Хлопая ресницами, смотрел на нее ее темные, строго уложенные волосы, тонкие губы, карие глаза, а она внимательно разглядывала меня.

— С-спа-сибо, — тихо прошептал, догадываясь, что жив благодаря ее заботам.

— Да, хорошо тебе досталось, Сидерик, — вздохнула женщина, и тут же к ней подскочил упитанный мужчина, который вперился в меня черными глазками.

«Как интересно, оба не красивые, но она мила, а он противен…»

Наверно, на моем лице отразились мысли, потому что губы целительницы дрогнули. Она поспешила скрыть подступающую улыбку, но в глазах осталось удивление. А вот тип, что сопровождал меня в поездке, обзывал скотом и обещал достать из-за грани, был, точно, похож на крысу. Жидкие волосы неопределенного цвета, широкий нос и маленькие глазки с опущенными внешними уголками. Смотрел исподлобья, но даже большие очки не могли скрыть его тяжелого взора.

— Кто вы? — спросил я. — И где нахожусь?

Что не в околотке — точно. Светлые, нежно бежевые стены, чистая постель и приятные запахи травяных настоев и мазей намекали, что в лазарете. Но почему со мною возятся?

У кругломордого отвисла челюсть, но он быстро оправился и зашипел, как огромная разъяренная крыса:

— Что ты с ним сделала?!

— Хочу задать тот же вопрос, — ледяным тоном парировала целительница. — Ваш протеже избит, в порезах, едва не утоп, еще и, похоже, память потерял. Почему вы, мусье Ферендель, не уделяли вашему студиозу достаточно времени? Ведь это ваша прямая обязанность.

— Вы же, мадам Лужо, старший лекарь и магистр кафедры целительства! Вот и верните ему память! Тогда и узнаете!

Я испугался, что гордая целительница уйдет и оставит меня с этим грубияном наедине, поэтому поспешил прекратить их ссору:

— Я очнулся у разбойников, уже без памяти. Сбежал. А потом упал в реку, — шмыгнул носом.

— Разбойники?! — побагровела моя спасительница. — Совсем распоясались! Не боятся даже магов! Нет, этого нельзя так оставлять! Я подниму вопрос на совете. И готовьтесь, мусье Ферендель, объясняться, как студиоз вашей кафедры покинул стены академии и оказался у них!

— Академии? — переспросил я. — Какой?

— Ну, Сидерик! — прорычал взбешенный тип, обещая мне «сладкую» жизнь и выскочил из комнаты, напоследок громко хлопнув дверью.

Целительница еще надеясь на чудо, поэтому терпеливо поясняла:

— Светлой. Светлая академия магии.

— А! Вот почему светляк и лучезарик… — наконец-то понял я.

Видимо, это были нехорошие прозвища нас — магов, но мадам Лужо сдержалась. Подперла рукой щеку и с грустной улыбкой произнесла:

— Да, магистр Митар обрадуется. Столько всего любопытного откапает.

— Почему?

— Потому что он инквизитор.

— Ой! — пусть ничего не помню, но в уме быстро сложил, что значит вмешательство инквизитора в дела магов.

— Угу, — грустно покачала головой собеседница и принялась водить над моей головой руками.

— А неужели, я похож на мусье Ференделя?! — не удержался и спросил. Мадам не поняла вопроса, и я напомнил. — Крысеныш.

Ее брови приподнялись, рот раскрылся, но она не стала отпираться.

— Если только характером, — тихо пояснила.

— Если буду так же сыпать грубостями, можете меня стукнуть.

— Кто-то уже постарался. Ты чудом выжил, а я успела. Если бы потерял и символ академии, вряд ли в тебе опознали бы нашего студиоза. Сгинул бы в околотке, и нам пришлось бы отчитываться за смерть и пропажу. А, знаешь ли, инквизитор Митар уже носом землю роет.

— А что за символ?

— На рукаве формы. Выздоравливай, Сидерик. И постарайся впредь избегать неприятностей, — она встала, бросила через плечо жалостливую улыбку и ушла. А я снова остался один, в небольшой комнатке, с витавшим в воздухе приятным цветочным ароматом.