Глава 2

Похоже, что для всей академии я не существовал. Пока отлеживался в лазарете, только мадам Лужо, отчего-то сжалившись надо мною, навещала каждый день, хотя опасный рубеж моего самочувствия уже миновал. Ее приходу я радовался, однако старательно скрывал эмоции. Но разве женщину проведешь?

Она доброжелательно улыбалась, становилась рядом и требовала, чтобы я закрыл глаза и думал о чем-нибудь хорошем. Но о чем?

— Сидерик, если нет хороших воспоминаний, подумай о какой-нибудь вещи, которая порадовала бы тебя.

Например, о солнечных лучах, согревающих нежно и прогоняющих хмурое настроение.

Я кивнул, сосредоточился, однако с оторопью осознал, что даже это простое явление не могу представить. Ведь помню себя не больше седмицы, и все это время туманно и моросят дожди.

На лице целительницы отразилась гамма чувств: удивление, недоверие, сожаление, жалость. Мне и самому стало жаль мадам Лужо и, чтобы отвлечь ее от грусти, спросил:

— А каким я был? — чем застал врасплох. Она вздохнула, поставила стул напротив и присела.

— Люди всякое говорят, — начала издалека, но по задумчивости, с которой рассказывала, почувствовал подвох. — Тебе, вероятно, хочется услышать что-то хорошее, но, увы.

Мадам говорила мягко, осторожно, и оттого противнее себя ощущал. Ее почти материнское сострадание делало меня чувствительным и ранимым. Рядом с ней налет обретенной дерзости пропадал, и я чувствовал себя тем, кем был — слабым мальчишкой-плаксой.

— Я понимаю, — опустил голову. — Крысом называют не от восторга.

— У меня в детстве был ручной, пятнистый. Я звала его Горошек. И очень плакала, когда его не стало.

— Но я ведь не Горошек, верно? — поднял на нее глаза. Мадам улыбнулась.

— В тебе уместилось бы десять тысяч Горошков.

Теперь и я улыбнулся.

— А чем я занимаюсь в академии?

— Ты учишься на факультете погодоведения, перешел на второй курс.

— Я?! — вырвалось. Вот то-то же тогда вовремя мелькнула молния, и жутко прогрохотал гром. Кто бы мог подумать? Мое удивление мадам приняла за разочарование и поспешила поддержать.

— Это хорошее ремесло. Конечно, не боевой маг, не бытовой и не менталист, но в провинции маги-погодники пользуются почетом. Особенно если приложить немного старания и изучить основы земледелия, скотоводства… — с таким жаром убеждала, что рассказ больше походил на попытку утешить.

— Ты же из небольшой деревни. Тебе многое знакомо. Прояви старание, и все получится.

— Я неуч, да?

Она вздохнула.

— Магистр Ферендель… — замялась, подбирая слова, — не только преподает, но и твой куратор. Однако наставляет тебя… своеобразно. — Целительница закусила губу, понимая, что сказала слово — следует продолжать. — Видишь ли, в Светлой академии обучаются маги со всей Ликонии. Здесь мы единое целое, но за пределами учебного заведения в постоянной борьбе, соперничаем за придворные должности, влияние, почести, признание.

Смотри, у меня и у моих учеников дар целительства. Влиятельные люди благоволят нам, ведь каждому хочется продлить жизнь или хотя бы значительно облегчить.

Есть боевые маги. Они ждут своего часа, чтобы в битве получить славу. Как и в целителях, в них заинтересован император.

Есть менталисты. Они служат, помогают в судах, а у кого дар слабее, занимают должности компаньонов.

Ведь они хорошо чувствуют и понимают людей, могут уловить оттенки настроений.

Есть бытовые маги: иллюзионисты, подражатели и другие, занимающиеся увеселением. Их любит двор.

Ведь чем помпезнее сановник и красочнее бал — тем больше о вельможе будут говорить. Понимаешь?

— Догадываюсь.

— Погодники же в стороне от двора и власти, но ближе к людям. Разве твое призвание менее важно?!

Только глупцы думают так! Ведь сезон — два неурожая — и будет голод!

— Согласен, — кивнул я, и мадам Лужо накрыла мою руку ладонью.

— Однако мусье Ферендель — не зря же мы недолюбливаем друг друга — жаждет власти. Поэтому всеми силами стремится доказать чиновникам, что погодники — тоже могут наносить урон и сеять смерть.

— Зачем?!

— Император ценит боевых магов, а Ферендель хочет признания.

— И как его достижения?

— Дар погодников особенный. Вы предсказываете погоду на долгий срок, можете безошибочно определить: каким будет сезон. Но если намечается ливень — даже самый сильный маг не сможет отменить его, только ослабить или усилить. Ибо свыше — это уже власть Всевидящего и его уразумения, понимаешь?

— Если мы — погодники — по сути лишь предсказатели и, — я посмотрел на мадам, — слабые маги, то что же хочет добиться магистр Ферендель?

— Он не заинтересовался бы тобой, не будь ты особенным. Ты — погодник и не слабый. Стихии не подчиняются никому, даже тебе, однако, когда ты зол, как-то влияешь на них, — она закусила губу и посмотрела в мои глаза. — Если солнечно, и ты в раздражении — можешь сделать пекло. Если идет дождь — можешь затянуть его и усилить…

— А сейчас?! — я вскочил со стула. Неужели причина во мне, и из-за меня страдают люди?!

— Разве сейчас ты зол? Нет, — целительница погладила мое плечо, тронутая моим волнением. — Просто дождливый сезон.

Я вздохнул.

— Я должна была рассказать тебе это. Ты изменился, чувствую — другой. Не хочу, чтобы вновь стал завистливым и раздраженным, мстительным. Однако теперь волнуюсь, как будешь выживать? Успешные ученики академии изводят одиночек.

— Это из-за скверного характера я одиночка?

— Этого и хотел Ферендель. Ты полностью в его руках…

После разговора с целительницей кое-что прояснилось, и на меня нашла грусть.

«Так! Не раскисать! — попытался взять себя в руки. — У разбойников уцелел, так что и с остальным справлюсь! И, вообще, выйду из лазарета — пойду в библиотеку. Нет друзей — подружусь с книгами. Ведь должна же быть от меня польза!» — я еще остро помнил чувство беспомощности, когда очнулся и осознал: ничего не умею, не знаю, и некуда идти. Тогда клятвенно обещал себе научиться чему-то.

На следующий день мадам Лужо принесла чистую форму, пахнущую свежестью.

— Благодарю. Что бы я без вашей помощи делал?!

Накануне я с волнением представлял, как придется в старых лохмотьях, скрываясь ото всех, пробираться до склада за новой формой.

— Мелочи, Сидерик.

— Как смогу отблагодарить вас?

Она пригладила темную прядь за ухо, призадумалась и ответила:

— Когда начнется отработка, надеюсь, ты со всем старанием будешь пропалывать наши лекарские грядки.

— Обещаю. А когда отработка?

— Да хоть каждый вечер, если тебе будет нечем заняться.

Я кивнул.

— А теперь одевайся, и пойдем, провожу до комнаты…

Серые штаны и курточка, с блестящими пуговицами, на которых красовался стилизованный луч, выглядывающий из-за тучи, висели на мне, как на пугале. Зато ботинки пришлись впору. А на синюю рубашку, тоже широкую в плечах, даже не обратил внимания. Ее не видно. Так же прилагалась плюшевая шапочка и темно-серые носки.

— Какой же ты худой! — вздохнула целительница, и я от смущения вцепился в полу куртки. — Себя-то видел?

— Нет.

Она достала из кармана синего платья небольшое зеркальце, женское, милое, с тоненькой чеканной каемкой, и протянула мне.

Поднеся, я увидел светлые волосы с золотисто-серым отливом, бесцветные брови, щелочки-глаза, радужку болотного цвета, тонкие губы на худом, бледном лице и вздернутый нос. Ах, да! Забыл про торчащие уши, будто меня за них только и таскали. Смотрел на себя и не верил отражению.

— А сколько мне лет? — поднял за задумчивую целительницу глаза.

— Четырнадцать. А ты сколько думал? — она кивнула, и мы пошли. Точнее она шла, а я плелся следом, вертя головой по сторонам. Иногда я выглядывал из лазарета и успел мельком рассмотреть стрелочные витражные окна, плиточный пол с почерневшей, кое-где потрескавшейся плиткой, арочные потолки с затейливой лепниной. Но теперь, спускаясь по винтовой лестнице башни, чувствовал себя мелкой букашкой в величественном строении.

— Нам недалеко. Запоминай. В южной башне располагаются боевые маги, западной — бытовые и менталисты, восточной, — обвела рукой помещение, — целители. А в северной, куда пройдем по крылу, все остальные. Посмотри. — Проводница остановилась у приоткрытого окна. — Видишь, здание, смыкающее башни? Это одно из четырех крыльев. В них находятся комнаты преподавателей и студиозов.

В твоем северном крыле мало жильцов, поэтому в нем селят приезжающих на обязательные лекции, гостей. Пользуются спросом комнаты на нижних этажах, ведь пока набегаешься вверх-вниз — замучиться можно. Но ты парень крепкий, справишься.

— Я живу на верхнем?

— В крохотной комнатушке, зато один. В центральной башне находятся кафедры факультетов, кабинет ректора, общая библиотека. Ниже главный зал и малый, под ними столовая. Сейчас уже поздно осматривать академию, но завтра у тебя будет время сориентироваться, а послезавтра вернешься к занятиям. Также я переговорила с мадам Пуасси, комендантом на твоем этаже, чтобы она проявила к тебе некоторое снисхождение. Она женщина бесцеремонная, но добрая. Думаю, у вас есть шанс найти общий язык.

— А раньше хоть с кем-то мне удавалось его найти?

— В общем-то, нет, — после ответа я расстроился. — Но если совладал с разбойниками — ты не такой слабый, каким кажешься.

— Угу, — выдохнул. — Силач.

— Первоначально сила исходит из души. Не каждый, кто силен телом — крепок духом. Задирать могут любого. Не поверишь, но даже магистрам приходится сдерживать сиятельных отпрысков и их родителей.

Еще хочу предупредить: тебя могут подначивать на отчаянные поступки, возможно, лежащие за гранью дозволенного. Не поддавайся.

— Почему? Неужели я настолько отвратительный?

— Когда в академии работает один из Палаты Инквизиторов, и нам грозит разбирательство в Совете Праведных, не удивлюсь, если предпочтут пожертвовать кем-то, не вызывающим особенных симпатий.

На сей оптимистичной ноте мадам Лужо вручила меня мадам Пуасси. Но если целительница и в самом деле была мадам — со строгим лицом, в изящном платье, то комендантша — женщиной простой, необъятной и очень громкоголосой.

— Надо же! Кто явился! — великанша вперила красные, натруженные кулачищи в бока, и я подумал, что стало бы со мной, не заступись за меня сострадательная наставница. — Иди ко мне, паршивец! — поманила тетка заскорузлым пальцем.

— Пожалуй, к себе пойду! — промямлил, хотя пытался держать нападение.

— Иди, конечно, иди! — злорадно улыбнулась она, щурясь. — И пусть тебя сожрут мерзкие твари, и ты навсегда исчезнешь с моего этажа!

Благо, что я получил от целительницы ключ-медальон от комнаты и знал, куда бежать. Поэтому опрометью бросился туда. Приложил плоский кругляш к выемке, дверь с мерзким скрипом отворилась… — и я едва не задохнулся от влажного, спертого воздуха, смешанного со смрадом протухших объедков.

Отлеживаясь у целителей, я много раздумывал: что же я был за человек. Да, предполагал, что комната не будет милой и уютной, но что такой?! А когда загорелись светильники — увидел груду несвежих вещей, скомканных в углу за дверью и под кроватью, разбегающихся тараканов, огрызки…

— Ой! — стало невыносимо тошно, противно, обидно. Я стоял посреди комнаты и не знал, за что браться.

Хотя, здравый смысл подсказывал: за метлу и тряпку.

Осторожно постучал в комнату мадам Пуасси, и когда она открыла, робко произнес:

— Простите, мадам. Могу я попросить шайку и метлу?

— Ты знаешь такие слова? — пробасила великанша.

— Я даже знаю, что ими делать, — пошутил, за что получил… метлой по спине, да тазиком едва не зашибла.

— Еще бы, шутник, ты не запомнил. Ведь я обещала утопить тебя в бочке, если бы не перестанешь устраивать помойку в комнате!

— Ваши уроки не прошли даром.

Мадам Пуасси была раздражена, но и довольна, что ее молитвы услышаны, поэтому будучи и злой, и осчастливленной одновременно, от радости пульнула в меня кусочком мыла. Ловко подхватив трофеи, я побежал к себе.

Пока мчался по коридору, редкие студенты в такой же серой форме прижимались к стене и смотрели на меня, как на чумного.

Весь вечер я таскал воду с конца коридора, где находился водопровод, драил, стирал… В холодной воде стиралось плохо, но результат все равно радовал. Однако в комнату, не стучась, ворвалась комендантша.

Наверно, пришла за куском мыла, но увидев меня над тазиком, замерла. Молча ушла, а потом приволокла странную штуку.

— Благодарю. А что с нею делать? — спросил, оглядывая волнистую поверхность, вставленную в деревянную раму.

— По голове себя бить! — рявкнула тетка и, схватив меня за ухо, а другой рукой ручку ведерка, потащила за собой.

Ее покои были большими, а еще имели личную мойную комнату. Туда меня и затолкала, потом принесла теплой воды и принялась учить стирать…

Я и не знал, что это целая наука! Мало того, что постирал, надо правильно отжать, так еще и повесить!

— Иди, — напоследок бросила она. — Высохнет, принесу. У тебя запахнет, а в общей сушильне оставлять вещи не советую.

— Спасибо вам, мадам Пуасси.

— Иди уж, чудик контуженный, — провожала она меня до комнаты со слезами умиления. — И постарайся больше головой не биться. Иначе скину вниз по лестнице!

Засыпая на чистом белье, выданном комендантом, я задумался:

«Что же со мною происходило, если я так жил?»

С рассветом продолжил уборку, разобрал по местам книги и тетради, но к моему удивлению исписанной оказалась лишь одна, и то на четверть. И это как же я учился? И учился ли?

Утром проснулся спозаранку и побежал в столовую. Увидев меня, страждущего под дверью, кухарки неприветливо забурчали, попытались выставить, мол, приходи позже. Однако я был так голоден, что не постеснялся чуть поныть и заглянуть в глаза.

Ошарашенные помощницы из учениц покосились друг на дружку, помолчали, а потом одна из них, пухленькая, аккуратненькая девушка, принесла пирога.

— Бери и иди, — отчеканила она, прерывая поток моих благодарностей. — И не вздумай никому проболтаться, что пожалела тебя.

Я так и застыл с пирогом в руках. Что же такого сделал, что меня все ненавидят?

— И верно, хорошо стукнули! — вздохнула другая и протянула еще булочку, — Иди, — подтолкнула в спину.

Я не стал испытывать судьбу и оставаться в столовой. Нашел укромное местечко в коридоре за чьей-то объемной статуей и быстренько умял еду. Булочку затолкал в сумку и побежал за учебниками.

Академия только просыпалась, сонные студиозы в синих, зеленых, коричневых формах высыпали в переходы, а я уже успел записать расписание на седмицу, набрать книг в библиотеке и донести до комнаты. Однако как только открыл дверь, замер — потому что все вновь было разбросанным, непонятно откуда пахло пакостью, а на столе сидел огромный таракан!

Меня затрясло от обиды и брезгливости! И я побежал в мадам Пуасси за шайкой и тряпкой. Рассказывая ей, зачем мне с утра понадобилось все это, едва сдерживался от слез.

Комендант, наблюдая, как мои губы вытягиваются от досады уточкой, глаза краснеют, стояла, прижав руки к груди, и смотрела на меня, как на недоразумение.

— Сидерик Вопет! Вот твое скверное поведение вышло тебе боком, — вздохнула она. — Теперь не сомневаюсь: кто-то из бытовиков сделал гадость.

— И что делать? — заканючил, смотря с надеждой. Не знаю, как раньше терпел всю эту грязь, но теперь я чистюля и боюсь мерзкую живность. — Он во-от такой видел и шевелил усами!

Мадам Пуасси еще раз шумно вздохнула, окинула меня с ног до головы, а потом затащила в комнату, закрыла дверь и пробурчала:

— Ну, за что мне достался? То прибить хочется, то пожалеть. Ладно, — махнула рукой. — Бери ведро, тряпку и пойдем, но если кому-нибудь проболтаешься! — огромный натруженный кулак мелькнул у моего носа.

Вместе с комендантом перетрясли комнату, перетащили мебель в поисках подброшенного амулета. И когда уже отчаялись найти, я приметил, что одна половица чуть приподнята. Надавил на нее ногой, и она закачалась.

— Не закреплена, — подытожила мадам. Мы склонились над этой доской, осторожно подцепили, а когда подняли, нашли несколько замысловатых бляшек со странными символами. Я завизжал, как девчонка, когда оттуда полезли тараканы, и коменданту пришлось самой вынимать находки.

— Выбросьте! Выбросьте их скорее! — махал руками я и прыгал от гадливости на месте. Но мадам сжала амулеты в ладони и мстительно произнесла:

— Э, нет! Бертольдин клялся, что его студиозы тут не причем. На тебя вину валил. Теперь пусть пеняет на себя, когда ночью проснется с гостями! А ты, малец, только попробуй проговориться! — она зловеще прищурила глазки, и я понял, лучше повторно не ссориться. Да и не дурак, буду помалкивать.

Днем пролистывал прошлогодние учебники. Хорошо, что в первый сезон обучения проходили общие основы, и, лишившись памяти, я не забыл ничего из того, чего бы сам не мог наверстать.

Как старательный студиоз, полный энтузиазма, сел записать краткий конспект по прочитанному. Слава Всевидящему — читать не разучился, но вот пальцы с пером управлялись плохо, будто не привыкли держать его.

«Точно был злобным неучем!» — согласился я и, стараясь доказать себе и всем, что чего-то стою, засел за учебу до вечера. Даже обед и ужин пропустил, а когда спохватился — было уже поздно.

«Рискнуть — не рискнуть сунуться в столовую?» — гадал, но живот так ныл, что решился наведаться. По правде, я боялся большого скопления учеников, но уж очень есть хотелось.

Стараясь лишний раз не попадаться людям на глаза, добрался до опустевшей столовой. Я не надеялся, что что-то осталось, однако подавальщицы меня ждали.

— Явился? — грозно спросила пухленькая.

— Угу, — опустил голову и кончиком ботинка прочертил линию на полу. — Сжальтесь над голодным студиозом! — Да-да, я уже интуитивно оценил важность жалостливого взгляда.

— Нет, вы посмотрите на него! — бросила другая, а третья за ее спиной тайком захихикала в кулачок.

Я молчал, тер носком пол и погладывал исподлобья.

— Ладно, но не наглей и в следующий раз приходи вовремя.

От моей довольной улыбки пухленькая девушка залилась румянцем, я и сам покраснел под пристальными девичьими взглядами. Но теперь жизнь уже не казалось черной.

Поужинав в комнате, решил наведаться к магистру Лужо. По переходу беспроблемно добрался до восточной башни и направился к кабинету целительницы. Встречные косились на меня, некоторые оборачивались, шептались вслед, и ни один человек не улыбнулся, но я терпел и старался идти ровно, не сутулясь. Спасибо мадам Пуасси. После того, как стукнула большой ладонью по спине и сказала, что так я напоминаю ей таракана, горбиться перехотелось. Однако под тяжелыми, осуждающими взглядами держаться было тяжело.

Дойдя до нужного кабинета под номером 715, постучал, просунул голову и нарвался на настороженные, недобрые взгляды четырех студиозов.

— А где магистр Лужо? — спросил и в ответ услышал грубость:

— Чего пришел! Магистр и так на тебя сил немерено извела, так что убирайся, пока цел.

— Магистр Лужо знает, что я должен придти, поэтому будьте добры сообщить о моем приходе! — сердце ухало, но просто так уйти, свесив голову, не позволяла гордость. Студиозы переглянулись.

— Убирайся! — встал из-за парты старшекурсник. Высокий, сильный, но я стыдился показывать слабость.

Это же не разбойники! Что могут сделать? Если только ударить.

— А то что? — поднял голову, чтобы не смотреть ему в грудь. Вот теперь почувствовал, что мне всего четырнадцать. — Не жаль стараний магистра? В конце концов, она может и сама ответить, что занята, не нуждаясь в твоем заступничестве. Ей будет неприятно, что ее слова некоторые не воспринимают всерьез.

— Не унимался я. Похоже, что единственная развитая часть моего тела — это язык. Ну, хоть что-то.

Атмосфера накалялась. Но смуглая девушка, работающая за соседним столом, молча встала и прошла до двери, напротив той, в которую заглянул я. Постучала, открыла дверь и произнесла:

— Магистр Лужо, вы ожидали прихода студиоза Вопета?

Не знаю, что мадам ответила, но девушка вернулась удивленная.

— Вас ждут, — из-за плеча грубияна произнесла она. Задира обернулся, а я, воспользовавшись его замешательством, просочился в светлый класс, а потом в кабинет.

— Здравствуй, Сидерик. Какие-то трудности?

— Нет, — улыбнулся целительнице. Сегодня она выглядела уставшей. А зеленое платье с белым, кружевным воротником подчеркивало ее бледность. — Просто устал от книг и решил, если ваше предложение о проведении досуга еще в силе, то я готов пропалывать грядки.

Она отложила перо, сцепила пальцы и опустила на них голову.

— А я думала, что уже начались обратные последствия.

— Пока нет. Мадам Пуасси тоже удивлена.

— Ну, пойдем…

Я пропустил мадам первой, следом вышел за нею в класс.

— Мьель, идешь в павильон? — обратилась она к той же смуглой, некрасивой девушке с темными, вьющимися волосами

— Да, магистр, — кивнула та и встала.

— Тогда возьми с собой студиоза Сидерика. Он горит желанием помочь.

Нужно было видеть лица присутствующих.

— Но, Сидерик, чур не сердиться! — пригрозила пальцем магистр. — Мне сожженные травы не сгодятся.

После зайди ко мне. Мьель знает, где я буду.

Мы с остроносой ученицей пошли в павильон. Она шла семеня, иногда оборачиваясь на меня.

— Если любопытно, повернись и посмотри. А то споткнешься и упадешь, — предложил я.

— Больно надо, — пробурчала девушка.

В молчании спустились на первый этаж, обогнули восточную башню по мощеной дорожке и дошли до стеклянного павильона. Едва переступили порог, Мьель нелюбезно бросила:

— Пропалывай здесь!

— А какие вырывать?

— Скажи еще, что ты и сменную одежду не взял! — рассердилась она.

— Не знал, — растерянно развел руками.

— Дурень! — бросила шепотом. — Пойдем.

В небольшом отделении, где стояли садовые инструменты, указала на стопку. — Там чистое. Выбери и иди работать.

Я быстренько нашел подходящие штаны и рубаху, переоделся и подошел к девушке.

— Смотри, видишь листья с желто-малиновой каймой? Это анбикола яркая. Остальное на этой грядке лишнее.

— Понял, — я присел и принялся старательно дергать траву.

Мьель недолго молчала:

— О существовании перчаток и лопатки не знаешь?

— Не-а.

— Держи, — бросила свои. Потом мы в тишине пропалывали сорняки. По-моему получалось неплохо. И Мьель тоже так решила, потому что наконец-то соизволила заговорить: — Ты, правда, у разбойников побывал?

— Угу.

— Страшно было?

— Очень, — не стал врать. — Думал, умру от страха.

— Но как они посмели тронуть мага?

— Забыл у них спросить. Знаешь, как-то не до того было.

— А как сбежал?

— Напугал. Они побежали, я за ними.

— Шутишь?

— Правду говорю.

Потом еще проредили грядку, и только затем, когда стемнело, переоделись и пошли к магистру.

Мьель молчала, но уже не смотрела, как на врага.

Однако переговорить с мадам Лужо не удалось. Как сообщила вернувшаяся из кабинета Мьель, сейчас старшая целительница беседовала с магистром Митаром. Немного расстроенный, я побрел к себе.

Однако мадам Пуасси сообщила, что меня срочно желает видеть магистр Ферендель. А я так надеялся, что этот день завершится хорошо.