Глава 6

Когда в шестой день в дверь бесцеремонно вломился Ферендель и, истерично визжа, потребовал разыскать мерзавцев, лишивших студиоза памяти, у Митара пропали последние сомнения, что Вопет действительно переменился.

— … Позвал его вчера вечером… — тяжело дыша, рассказывал декан погодников. — Обычно прибегал по первому зову, а тут ночь проходит — нет его. Обед заканчивается — нет. Послал студиоза. Пришел Вопет и смотрит, будто ничего не понимает. Я ведь еще надеялся, что он меня из-за пакостного характера пытается вывести из себя. Предложил «Вельенские» пирожные, его любимые, с глазурью и марципаном — всегда безотказное средство. А тут он чеканит, что не голоден. Я его за ухо: проверить — выдаст себя или нет? Обычно, когда злится, шипит, обещает припомнить и отомстить. Или потоками воздуха листы со стола сбивает. А вместо этого как завизжит, когтями в руку вцепится. Я не ожидал, отвесил ему… воспитательный подзатыльник. А он мне по ноге… в отместку.

— А должен был покорно сносить трепку? — язвительно поддел Митар, с интересом разглядывая изрядно исцарапанные холеные руки собеседника, и пытаясь скрыть ухмылку. Не зря Ференделя пытаются выжить из академии. Властный, хваткий и скользкий, он наконец-то получил по заслугам, только не ожидал, что на сопротивление решится тощий, нескладный студиоз.

— Я надеялся: он придуривается! — погодник совсем расклеился и сидел, свесив голову на грудь.

Митар сходу начал прикидывать: кому под силу забрать память, и по какой причине?

«Не сам же лишил себя памяти, чтобы скрыть помыслы от менталиста? Это подобно прыжку в костер, чтобы согреться… — теперь склонялся, что Сидерик оказался ненужным свидетелем. — Менталисты, целители? Что покрывают, если решились подставить кафедры? Нет, Сидерик точно был на развалинах, видел или услышал нечто, за что лишился памяти. И именно поэтому поспешил не обратно в академию, откуда тайком ушел, а заблудился в лесу, нарвался на разбойников и лишь чудом уцелел…»

Представив тощего Вопета, напуганного и дрожавшего, перед шайкой отбросов, шевельнулась жалость.

Лично видел его спину с ранами от уколов острием ножа.

Митару не терпелось изловить изворотливого убийцу. От мысли, что если бы не интуиция Лужо и не ее упрямство — подверг бы суровому испытанию невиновного мальчишку, распирало бешенство.

Выждав, когда Сидерику чуть полегчает, пришел навестить. Надеялся удивить внезапным появлением, воспользоваться слабостью и растерянностью, задать каверзные вопросы, однако, увидев Вопета, промолчал.

В холодной, затененной комнате, очень скромной и почти пустой, болезненный Сидерик выглядел еще более беззащитным. С появлением гостя, глаза мальчишки на миг оживились, а потом вновь потухли.

— Я кое-что принес, — открыл коробочку Митар и протянул сладости. Однако Вопет безразлично скользнул взглядом по сладким ореховым шарикам и опустил глаза за сцепленные пальцы, лежавшие поверх одеяла.

«Ну, Ферендель! — разозлился инквизитор, догадываясь, кому обязан возросшей недоверчивостью студиоза. — Придется действовать тоньше и совершенно отказаться от давления. Лишних забот мне не хватало!»

— Или тебе подавай «Вельенские с глазурью и марципанами», — попытался отшутиться, однако Сидерик шутки не понял. Поэтому гость махнул рукой и положил угощение на край кровати. — Да-да, знаю: ты не голоден, но лучше съешь. Они целебные.

Вопет осторожно взял пальцами колобок, откусил небольшой кусочек и положил обратно.

— Спасибо. Вкусные, — тихо поблагодарил за гостинец. По осунувшемуся лицу, болезненной бледности и апатии, вызванной недомоганием, было видно, что его клонит в сон. Митар решил не мозолить глаза и не смущать немощного мальчишку.

— Выздоровеешь, будем искать твой тайный ход, — на немой вопрос Сидерика пояснил: — Привратник не видел тебя выходящим. Хочу знать, как выбирался из академии.

— Я честно не помню как.

— Обратимся к менталистам, — после слов мальчишка побледнел, поднял испуганные глаза, но продолжал хранить молчание. — Надо же метки на всем пути оставить — вдруг злодей решит еще раз лишить тебя памяти, — однако и эту шутку Сидерик не оценил. Видимо, вспомнив, что пришлось пережить в лесу, он погрустнел и стал таким несчастным на вид, что боевой запал инквизитора, как ветром сдуло. А потом бледные губы Вопета дрогнули, глаза заблестели — и он расплакался. Слезы текли по его щекам, а Митар стоял, переминался с ноги на ногу, и не знал, как поступить. Рука тянулась похлопать по костлявому плечу, но пожалеет сейчас, и мальчишка увяжется за ним, потому что больше не за кем. А Митар не собирался оставаться в академии и отъездом причинять боль. Так и не придумав, как исправить положение, бросил:

— Выздоравливай, — и с тяжелым сердцем закрыл за собой дверь.

«Подумать не мог, что все так обернется», — досадовал Митар, вспоминая затравленный взгляд Сидерика.

Тоскливая тяжесть давила на инквизитора, весь вечер размышлявшего о хитросплетениях дела и невольно о Вопете. Здоровью студиоза уже ничего не угрожало, однако плачущий одинокий мальчишка с розовыми, лопоухими ушами, чуть просвечивающими на свету, не выходил из головы.

«Нет, это или полная блокировка памяти, или брат близнец Вопета! Иначе слишком, слишком невероятное различие с прежним…»

Первый день седмицы тяжел, но уже скоро Митар сидел в архиве и повторно изучал личное дело Сидерика. Внимательно вглядывался в свидетельство его рождения; характеристики, данные преподавателями, проводившими первое собеседование при поступлении; заметки лекаря, отметившего приметы студиоза…

Мысль о близнеце оказалась ложной. А даже если бы брат и существовал, вряд ли был лучше того прежнего Сидерика. Отец — мелкий трактирщик, вдовец. Пьет. Особых чувств и доброты к сыну не проявлял. Порол Вопета по случаю и без и достаточно жестоко. Об этом говорили отметины на спине и ягодицах студиоза. При осмотре лекарь сухо, но емко записал все шрамы и основные черты характера:

«Пронырлив, нагл, изворотлив… Склочен. Склонен ко лжи. Мстительный…» — перечитал несколько раз.

Раньше, до смерти Сонезы, бытовики жаловались магистру Олидеру на Вопета, как на поддавшегося влиянию демона студиоза. Однако почтенному инквизитору хватило опыта и мудрости заключить, что все дурное в маленьком мерзавце от дурного воспитания, а не потусторонних сил.

Митар задумчиво перекладывал бумаги, пока случайно не обратил внимания, что на свидетельстве рождения студиоза стоит местный герб, хотя Вопет не местный… Пригляделся. И верно — не оригинал, а дубликат, выданный одним из городских нотариусов.

«Почему копия?» — схватился за зацепку инквизитор. И в памяти всплыли оброненные слова магистра Лужо, что Вопет — самый младший изо всех студиозов академии.

«А ведь верно, минимальный возраст для поступления — четырнадцать сезонов. Тогда Сидерику должно быть как минимум пятнадцать, но он никак не тянет по свой возраст. Если Ферендель особенно сильно заинтересован в нем, мог и подсуетиться — прибавить сезон… Или два».

Теперь Митар догадался о еще одной причине, по которой Вопет считался изгоем.

«Щуплый простолюдин из провинции, обозленный ребенок, любящий сладкое, оказался крайним в склоках деканатов… — из хранилища Митар вышел раздраженный и злой. — Ничего! Главный Инквизитор обязательно узнает о подделке бумаг в Светлой академии и скверным надзором над студиозами».

Пользуясь, что сегодня нет лекций, решил переговорить с деканом целительского факультета. Однако у нее как раз проходила практика, и, опасаясь оставить студиозов без присмотра с ядовитыми ингредиентами, она попросила подождать. Коротая время, Митар спустился к целительскому огороду и, прогуливаясь между грядками и павильонами, пришел к вырытому котловану для будущей теплицы.

Сейчас из-за туч выглядывало робкое, тусклое солнце. И все же тепло прогревало черную мантию.

Представив, каково просидеть дождливой, холодной ночью в яме, в тонкой одежонке, Митар пообещал себе разыскать жестокосердного урода и лично спихнуть его в котлован, дабы привить тому азы доброты и сострадания.

Когда прозвенел колокол, поднялся в восточную башню и заглянул на кафедру.

Лужо давала наставления крутившимся рядом студиозам, что-то сверяла по списку, но при виде него отложила дела и пригласила в кабинет. Просторный, строгий, выдержанный в бежево-голубых тонах с синими вкраплениями.

— Вижу, вы настроены серьезно переговорить со мною, — начала целительница, усаживаясь за светлый стол. — Я вся во внимании.

— Вы проницательны, — вежливо улыбнулся Митар. — Благодарю. Постараюсь не отнимать лишнего времени.

— Вы тоже любезны, магистр, — вернула улыбку Лужо. — У инквизиции особые прерогативы, и ее следователям в беседе не отказывают. И тем более не указывают на время.

— А я, скорее, по частым делам.

— Вопет? — грустно усмехнулась она.

— Да. Намерен узнать ваше мнение, как одного из лучших специалистов целительства… — сделал паузу. — Возможно ли найти специалиста, способного погрузиться в сознание… — не успел завершить, как Лужо холодно отчеканила:

— Можно. Если готовы взять на себя ответственность за повреждение его хрупкого сознания. Разве вы не замечаете очевидного? Он впечатлителен, добр, беззащитен. Что будет, если вспомнит все то, что с ним было прежде. Все жестокости, что вытерпел, пакости, что творил сам. Кем станет?

Каково ему с его хрупкостью, даже некоторым максимализмом будет житься, если узнает, какое зло в нем жило! Не верите — сходите к магистру Верзару. Как менталист, он хорошо объяснит вам, что такое ломка сознания, отвергание себя и остальные сопутствующие «мелочи»! — закончила она гневно. Однако быстро взяла себя в руки, глубоко вздохнула и произнесла: — Прошу прощения за эмоциональность. Но «новый» Сидерик произвел на меня сильное впечатление. И… я не хочу, чтобы хотя бы часть его прежнего просочилась в его сознание.

— Задумка чудесная, жалость достойна похвалы, однако вы не хуже меня знаете, что его изводят, потому что он совершенно беззащитен.

— Знаю. И не знаю, что делать. Я бы забрала Сидерика в группу травников, но Ферендель лучше сломает его, чем выпустит из лап.

— А вы знаете о ночном нападении на Вопета?

Наблюдать за растерянной Лужо было интересно.

— Но он же болеет! В комнате! Как такое возможно?! — нервничая, магистр встала из-за стола. Поняла, что не держит себя в руках. Показательно взяла ненужную папку из шкафа и села на место.

— Это было три дня назад. Он припозднился, и, когда возвращался из павильона, некто напал на него и столкнул в яму.

— Он мне ничего не рассказывал. И Мьель тоже, — растерянно заверила целительница.

— Он никому не рассказал. Однако я случайно встретил его на лестнице, когда он, чудом выбравшийся из жижи, крался к себе… — Митар намеренно рассказывал историю, чтобы убедиться — Лужо отговаривает его из-за искреннего волнения о студиозе или покрывает возможных виновных.

Однако расстройство Лужо оказалось совершенно искренним.

— Да. магистр Севоок рассказывал, что он вел себя робко, будто опасался кого-то. Бедный мальчик. — она сцепила пальцы. — Что же я могу сделать?

— Нападавший был высоким, сильным, ростом под три с половиной — четыре локтя. Есть предположения?

— Митару показалось, что у нее они есть.

— Еще не уверена. Не хочу наговаривать, но, возможно, это мог быть студиоз Хорант Викрибер. Он не с нашего факультета, и… смущает: как он мог оказаться в огороднике в тихие часы? Если только кто-то мог дать ему ключи…

Митара словно ударили под дых…

Кто еще, как не Ивет с кафедры целителей, или Дэлинея, с травоведной? От одной мысли, что Делинэя сделала выбор, сердце заскакало, заметалось.

«Неужели не нашла более достойного, чем заносчивый Хорант?» — Митар быстро взял себя в руки, однако Лужо, как отличный лекарь, разглядела признаки его тревоги.

— Думаете, это тот же, кто… напал на Ивет? — лишь так смогла объяснить себе внезапное волнение инквизитора.

— Возможно, — задумчиво ответил он. — Но почему нападение?

— Не уверена. Это лишь мое предположение. Но… я расспрашивала учениц, и никто не мог объяснить, что она забыла в развалинах. Если только пошла с кем-то на тайную встречу.

— Еще скажите — любовную! — взбеленился Митар.

— Считаете, что бедная девочка была недостойна любви?! — в ответ вышла из себя Лужо, задетая намеком, что любви достойны лишь миловидные и красавицы.

— Я лишь считаю, что тот, кто влюблен по-настоящему, искренно, не поведет избранницу к опасным развалинам! — объяснился инквизитор. — Еще скажите, что это Сидерик!

Целительница поджала губы.

— Ну же, выкладывайте. Ясно же, что выгораживаете Вопета, однако я не думаю, что он дорос до тайных свиданий.

— Но так рассказала лучшая подруга Ивет…

— Кто?

— Дэлинея…

«С каких пор подруга и лучшая?» — едва не сорвалось с языка. Он знал, что между ними не было дружбы.

Это по какой-то причине Ивет ходила хвостом за первой красавицей академии и ее двумя сопровождающими, терпя нападки одного из них — красавчика Хоранта. Возможно, неровно дышала к кому-то из выскочек, а Дэлинея просто не отталкивала ее. Тогда к чему все эти слухи?

Где-то в душе кольнула тревога. Почти совершенная, нежная, светлая, та, которой восхищался, каким-то образом, пусть даже косвенно касается грязной, запутанной истории?! Нет, не может быть!

Митар метался, не зная: доверять своим глазам, Ференделю, Лужо, видевшим в Сидерике мальчишку, еще не доросшего до похоти. Или ей, которую считал благородной не только по рождению?

«Неужели я ошибся, и она такая же, как другие? Способна оговаривать? Или знает больше остальных? — схватился за соломинку, но покоя в душе она не восстановила. — А ключ Хоранту кто дал?»

За растерянностью и первыми подозрениями промелькнула жалость к себе. Но едва почувствовал ее, переключился на того, кто действительно сейчас нуждался в участии.

Утром второго дня Митар направился в Вопету.

— Эй, хватит болеть и унывать! — произнес бодро, войдя в давящую, затемненную комнатку. — Ты же погодник, разгони эти облака и серость за окном!

— Вы же инквизитор и лучше меня знаете, что погодники не управляют погодой, а только отслеживают и составляют прогнозы на долгий срок, — мягко заметил оживившийся после его прихода Сидерик.

— Ты же особенный, — Митар огляделся, куда можно присесть. На хлипкое недоразумение, под названием стул, опуститься побоялся, поэтому без приглашения уселся на постель в ногах больного. Кровать накренилась, заскрипела, но Вопет не сказал ни слова против.

Сегодня мальчишка выглядел лучше, чем вчера. В корзине, стоящей на обшарпанном столе, алели блестящие яблочки, наполнявшие комнату душистым ароматом. Митар лишь когда откусил, спохватился, что объедает бедного студиоза.

— Ешьте, — улыбнулся Вопет и опустил глаза, пытаясь скрыть от инквизитора озорные искорки. — Мадам Пуасси угостила.

— Скучно одному сидеть, — Митар уже догадался о причинах его радости. Доволен, что хоть кто-то пришел проведать.

— Я занимаюсь.

— Отличное развлечение, — хмыкнул гость и завертел головой, куда бы деть яблонный огрызок.

— Положите на стол. Потом уберу. И если хотите, еще берите.

Почему-то именно эти яблоки сейчас приглянулись Митару. И дело было не в сорте, что знаком с детства, а в бескорыстии и не жадности тощего студиоза.

— С детства любил яблоки.

— Кто же их не любит? — удивился по-детски Вопет.

— Кто-то предпочитает более изысканные угощения.

— А мне нравится, как они пахнут.

— Да. Душисто.

— Я зачем вы пришли? — после некоторой паузы робко спросил Сидерик.

— Проходил мимо. Мешаю?

— Нет, — повертел головой.

— Поскольку я съел твои яблоки, а я не люблю быть должным, выздоровеешь, проведем беседу за обеденным столом.

— А я пока так ничего и не вспомнил, — мальчишка посмотрел виновато.

— Правда? — усмехнулся Митар. — Тогда тем более надо скорее придумать способ, как вернуть тебе память. Магистр Ферендель себе места не находит. Опечален, что ты больше листы с его рабочего стола не сносишь.

— Я?! Зачем?!

— Потом и поговорим, — инквизитор поднялся с кровати. — Нет, у тебя тут разве что на полу сидеть можно.

Разломаю кровать — придется ведь свою отдать.

— Не влезет сюда, — веселее подметил Сидерик.

— Зато я не буду должен.

Затворяя дверь, гость испытывал странное чувство. В детстве таких мальчишек считал нюнями и репьем на мамкиной юбке. Однако Вопет не был нытиком, хотя и особой храбростью не отличался. И все же было в нем что-то, что привлекало Митара.

«Надо разговорить мальчишку и вызнать: как выглядели разбойники. Если сам ничего не рассказывает-расскажут другие…»

Однако скоро настроение вновь испортилось. Предстоял разговор с Дэлинеей, иначе головоломка не складывалась. Но сейчас он не был готов ни видеть ее, ни говорить с ней. То ли потому, что боль отверженного сердца еще не улеглась, то ли боялся убедиться, что ошибся в человеке, то ли по какой-то иной причине, однако беседу решил пока отложить и заняться Сонезой и Хорантом. Поэтому путь снова лежал в архив.

Архивариус очень удивился и с интересом полюбопытствовал: чьи еще дела, кроме Сонезы, ему необходимы. Митар собирался было просить Дэлинеи и Хоранта, однако сообразил: так к вечеру вся академия начнет перешептываться, что инквизитор подозревает их. А он хотел пока разобраться в хитросплетениях человеческих отношений без ложных подталкиваний и нашептываний.

В бумагах значилось, что Ивет родилась и выросла в семье аптекаря. Не особо богатого, но и не бедствующего. Самая старшая из пяти детей. С успехом выдержала вступительные экзамены на факультет целительства.

«И верно, про травы и зелья худо-бедно необходимое знала, что для целителя, да еще с даром — отличный задел».

Однако ниже вычитал, что магический дар ниже среднего. Тем не менее, экзаменаторы оценили ее старательность, трудолюбие и имеющиеся знания. А в характеристике записали: въедливая, упрямая, замкнутая, с амбициями…

«Тогда почему отказалась поступать на факультет травоведения? Стала бы отличным специалистом — зельеведом или ядистом… — задумался Митар. — При дворе нашла бы местечко… Ну, да ладно».

Завершив работу в архиве, направился в комнату погибшей.

Комендант — женщина седая и почтенная, уже многие сезоны дежурившая на женском этаже восточного крыла, встретила его спокойно и уверенно.

— Мы рады, что вы пришли осмотреть комнату. Она стоит опечатанная. Соседка Ивет переселилась в другую и пока не желает в нее возвращаться, однако есть менее чувствительные девушки, которые согласятся переехать в просторную комнату.

— Я понял вас, мадам Коскет. Если не найду там ничего важного — позволю вынести вещи. Однако если что-то заинтересует, наложу запрет до завершения расследования.

Ответ коменданту не понравился, но она кивнула:

— Хорошо. В конце концов, важнее найти того, кто это сделал, — и, продемонстрировав нетронутые магические печати на замке, сорвала их полномочным ключом.

Светлая комната с блекло-розовыми обоями в цветочек, зеленые занавески тоже в цветах. Двухместный стол у окна, два стула, кровати, две этажерки на стенах для книг, истертые коврики, шкафчики…

Половина комнаты пустовала, а вторая вроде бы жилая, но очень в идеальном состоянии.

— Что-нибудь трогали?

— Нет. Перед случившимся соседка как раз уезжала к родным и забрала с собой самое ценное, а когда вернулась, отказалась заходить в комнату. Сказала, что остальное заберет позже.

— А где она сейчас? — спросил, открывая створки бельевого шкафа. Не то, чтобы ему было интересно разглядывать женские панталоны и нижние рубашки, но гардероб мог поведать о тайных вкусах и пристрастиях погибшей. Однако все платья как на подбор были хоть и добротными, но строгими и блеклыми, подобные шкуркам серой мыши.

Опустился к обувной полке, осмотрел зимние башмаки — изношенные, закрытые, темные и вспомнил о сестрах… Хоть и жили в деревне, и Сорея, и Нетия старались купить на каблучке, с вышивкой, красивые.

Как уж мать не настаивала, что в дождь измараются и потеряют вид, упрямицы выбирали яркие, а не такие тусклые…

«Сонеза не умела одеваться или намеренно старалась оставаться неприметной?» — Митар не понимал логики поступков честолюбивой, упрямой ученицы, с большим самомнением, желающей быть лучшей, дневавшей и ночевавшей в библиотеке. И при этом унизительно ходившей за блистательной троицей и сносившей насмешки. — Почему? Нравилось унижаться? Сердечная привязанность к одному из родовитых мерзавцев? Шпионаж? Или противоестественные чувства к Дэлинее?»

Еще обратил внимание, что на подставке не было осенних ботинок и туфель, что тоже не давало ответа на вопрос: могла ли она сама прийти к развалинам?

Вспомнил и о необъяснимом девчоночьем пристрастии вести дневники. Открыл стол, шкафчики, осмотрел полку — чисто, причем настолько, что подобная аккуратность казалась подозрительной. искусственной.

«Надо переговорить с соседкой и узнать: вела ли Ивет дневник?»

Пока мадам Коскет ходила за бывшей соседкой, Митар старался приметить важные мелочи, но кроме будто бы нежилой чистоты, взгляд остановился лишь на небольшой жаровне, спрятанной в углу, за кроватной спинкой.

«Разве студиозам не запрещено держать в комнатах огнеопасные вещи?» — хмыкнул, внимательно оглядывая жаровню, на дне которой оставалось подозрительно много золы, часть из которой была тончайшей и напоминавшей обрывки бумаги…

«Ничего себе?! Осень дождливая, но ранняя и еще не холодная. Да и помощь бытового факультета избавила студиозов от необходимости кутаться в теплые вещи. Так зачем ей понадобилась жаровня?

Забыла мадам Коскет или соседка? А если не они, тогда Ивет?!»

Размышления прервало появление соседки.

Тельхель Консива едва слышно постучала, осторожно приоткрыла дверь и просунула нос в тоненькую щель.

— Заходи, — властно произнес Митар, прекрасно знавший, что напуганный человек сбивается с мыслей и чаще проговаривается об истинных чувствах. Девушка разнервничалась сильнее и в комнату вошла почти крадучись. — Садись.

Она опустилась на свой стул и сжала в руках подол белого передника.

— Рассказывай.

— О…о чем? Я… я ничего не з-знаю. Я у-уезжала.

— Всегда такая косноязыкая? — под немигающим взглядом инквизитора ученица из пунцовой в миг стала бледной, потом красной, как тройская роза.

— К-когда не-нер-ничаю…

— Скрываешь что от лица Пречистой Инквизиции?

— Н-нет! — отчаянно замотала головой она. — Во-во-волнуюсь, что за-забуду что-нибудь важное. Мы с Ивет не-не были в дружеских о-отношениях, п-просто в соседских, но-но я… я о-очень сожалею, что с-с нею та-так произошло… — руки студиозки дрожали, а колени сотрясались так, что этого не могла скрыть юбка.

— Рассказывай.

— С-с чего н-начать…

— Правды, какая бы она не была.

Девушка закивала головой и, не осмеливаясь поднять глаза на грозного собеседника, начала рассказ:

— Г-грешно та-так говорить. Я, ко-конечно, и сама не-не красавица, — край ее белого передника уже давно был измочаленным, — но-но не верю, что в нее мо-мог к-кто-то влюбиться. У нее и друзей-то не-не было.

— Совсем?

— Он-на общалась с кем-то, с-с ней общались, особенно перед зачетом или экз-заменами, но ведь это не-не дружба.

— Из-за чего?

— В не-ней было не-нечто отта-талкивающее. Ну, какая-то су-сухая. Не могу объяснить. Но поверьте, я не завидую. И не-нечему завидовать кроме оценок, но я и са-сама не-неплохо учусь.

— Подробнее.

— Ну, о-она всегда считала, что верное м-мнение ли-лишь ее. Мо-могла громо-могласно осудить. Вроде бы-бы и в лицо говорила, иногда верно, но это то-только д-другим. Если е-ей пыт-тались сказать п-правду — зли-лилась, надолго за-замыкалась. Если кто-то, к-кроме н-нее получал выс-сокий бал, за-заявляла, что просто п-повезло.

— А как же ее лучшая подруга?

— Ка-ка-кая?! — удивленного заморгала Тельхель, обливавшаяся потом от волнения.

— Я думал, что Дэлинея. Ходят такие слухи, — Митар потер висок, чтобы скрыть нарастающую озабоченность.

Девушка помолчала.

— М-между н-ними стра-ранные отношения. Вн-начале мы по-подумали, что она неравнодушна к X-хоранту или В-ве-вескельду. Однако Ив-вет не отставала и от Д-дэлинеи. И е-е-если Д-дэлинея ставила е-ее на м-место п-после н-на-нападок, утром Ив-вет, как ни в чем не бывало, снова к-крутилась около нее.

— Ивет даже Дэлинее говорила гадости?

— Д-да.

— А как теперь ведет себя Дэлинея?

— Г-говорят, что с-странно. П-плачет, б-будто де-де-действительн-но п-п-потеряла лучшую по-подругу. А потом з-забывается и у-улыбается.

— Резкие перемены настроения?

— Да. М-мадам Л-луж-жо ли-лично осмотрела ей-е и сказала, ч-что не-немного усп-покоительного ей не-не повредит, п-потому что у нее с-стресс и пе-перена-напряжение.

Митар внимательно слушал и все больше запутывался в странных женских отношениях. Ладно, если Сонеза испытывала чувства к Дэлинее, но Дэлинея?! Или этим и объясняется ее холодность к студиозам и поклонникам?

— А откуда в комнате жаровня?

— Ж-жар-ровня? Н-нет, нам запрещено и-их и-иметь.

— А эта? — Митар указал на стоящую в углу.

— Н-не знаю! Я-я уезж-жала!

— То есть, это не ты принесла?

— Нет.

— Посмотри: ее половина комнаты в обычном виде или что-то не так?

— В-все не-не так. Ивет не-не и-из тех, кто ак-куратно, ст-топочками складывает те-тетради и с-сортирует по ц-цвету. Ско-корее все п-побросает в я-ящик и за-закроет его. И-из-за этого м-мы и ссо-сорились.

— А сейчас почему здесь порядок.

— Я д-думала, что ком-мендант у-убрала…

«Все интереснее и интереснее…» — отметил Митар и спросил:

— Она вела дневник?

— Нет. Все де-держала в с-себе, не д-доверяя бумаге. Просто бы-был случай, к-когда у де-девочки украли д-дневник, а п-потом…

— Представляю, — оборвал инквизитор. Консива говорила так медленно, рвано, что его так и подначивало рявкнуть: «Быстрее!», но он терпеливо ждал и сопоставлял новые сведения.

«Тогда что она могла жечь на жаровне? Или все же комендант, когда прибиралась? Хотя Коскет заверяла, что ничего не трогала».

— Тогда еще вопрос. В чем она обычно ходила, когда холодало? — вопрос сам пришел в голову Митара, вспомнившему, что Ивет нашли лишь в форме и туфлях… Что странно, учитывая погоду тех дней.

— Надевала т-теплое бе-белье, т-теплые ч-ч-чулки… — студиозка снова покраснела. — И п-плащ с ко-офтой.

Митар встал, отворил шкаф и вытащил вешалку с темно-зеленым плащом.

— Этот?

— Да.

«То есть вышла в дальнюю дорогу без теплого плаща да в туфлях? Очень интересно».

— А из обуви?

— Б-б-ботинки износились, и е-ей вот-вот должны б-были выдать н-новые… Ой, — неожиданно подпрыгнула девушка на стуле. — Т-тогда к-ка-акже она там в-в т-туфл-лях? О-они же р-разнош-шенные и с-с-соскальз-зывали с н-ноги…

«Порт! — теперь уверился Митар. — Был порт! Но кому и зачем понадобилась Ивет? Тем более не простому студиозу. Мгновенный перенос, тем более на двоих как минимум, не всем по карману… Придется засунуть нос в башню бытовых магов…»

Инквизитор покидал комнату в тревожных сомнения. Выходило, что уходя на «свидание» или встречу, Сонеза прибрала за собой комнату и сожгла бумаги? Это что же за секреты такие? И теперь он точно был уверен: она в слетающих, разношенных туфлях никак не могла сама добраться до развалин. Но и в конюшне не была. Да и кто бы ей дал коня! Значит… Или она тоже знала про тайный ход Сидерика, или перенеслась магопортом…