Глава 31. Мелек

Убийство всегда гнусно, иногда оно необходимо, но всегда гнусно. Но лучше быть палачом, чем жертвой. Хотя это спорно.

Стук собственного сердца, раздающийся в ушах, отсчитывал секунды, утекающие с почти нереальной стремительностью, подводя меня к точке невозврата.

Советники, послы, торговцы, воины… все мои деяния мелькали сейчас передо мной. Мне сложно было вспомнить их имена. Только глаза. Только они оставались в моей душе, принося мучительные воспоминания о каждой из моих жертв, которых называл мне Алим, озвучивая волю Салиха. Но мне казалось, что именно сейчас и именно Вахид станет моей точкой невозврата по пути в собственный ад, состоящий из мук совести и бесконечной вины.

Но стиснув клыки продолжала отсчитывать секунды, минуты и кажется часы до того момента как Вахид заснёт крепким сном. Для начала он самостоятельно скинул с себя ритуальный кафтан, оставаясь в одних штанах. Затем прошёл к тахте у балкона, сел и долго смотрел на ночной город.

Какие у него были мысли? О чём? Может о будущем Амира? Или о Сурии? О внуках? Или о новых завоеваниях? А может о ком-то очень близком его сердцу? Почему-то это казалось важным, хотя раньше не замечала за собой подобного любопытства, стараясь абстрагироваться и не думать о своих жертвах в таком ключе. Как о личностях. Они были всего лишь целями. Безликими именами, перетекающими в глаза, оставляющие прожигающий отпечаток в моём сознании в том уголке, где хранились самые постыдные вещи, совершённые мной.

А вот сейчас Вахид был для меня не только именем. Правитель великой страны, поставившей на колени немало сильных мира сего. Отец. Мужчина. Который вот-вот падёт из-за алчности Андалузских и от моей руки, действующей по чужой указке.

По моим ощущениям прошла целая вечность, прежде чем Сурийский-старший потушил лампы, оставляя только одну. И улёгся на кровать, заставляя меня напрячься, а рот наполниться горечью от скоропостижности происходящего. Были трусливые малодушные мысли стушеваться, перенести всё на следующую ночь, а ещё лучше на никогда. Но мысленно дала себе затрещину. Слабачка! Будто у меня есть выбор! Да и более подходящее время вряд ли представится.

Отсчитав ещё немного и дождавшись храпа повелителя, наконец, выбралась из убежища. Перетекла в женское тело и встала в изголовье кровати, впервые рассматривая Вахида в упор. А он похож на Амира. Ну или Амир на него. Не будь у того жутких шрамов и будь он постарше лет на тридцать. Наверное, вот как будет выглядеть принц в этом возрасте. Не считая шрамов и если доживёт. Благородная седина и истинно мужская красота. До сих пор стыдно при воспоминании о той ночи, когда повелитель развлекался тут с наложницей. Судя по звукам донёсшимся чуткому слуху, та осталась вполне довольна вниманием падишаха.

Ладно. Пора поторопиться. Следов насилия быть не должно. Как и криков. Иначе Зейд, который наверняка находится в соседней комнате, быстро окажется здесь и тогда будет худо. Да и если в Сурии водятся маги, любые манипуляции с травами, типа снотворного сразу определят. Так что надо действовать быстро и как можно более бесшумно.

Скинула с плеч плащ на пол, подняла подушку с соседнего места, сделала пару глубоких вдохов-выдохов и легко заскочила на кровать, садясь на грудь мужчины и фиксируя его руки ногами, чтобы не смел пошевелиться.

Его глаза тут же распахнулись и уставились на меня. Там не было страха. Только безграничное удивление. Прежде чем он открыл рот, накрыла его лицо подушкой и прижала, наваливаясь на неё руками и по-прежнему не давая ему шевелиться. Сильный. Очень сильный. Он попытался лягнуть меня ногами, ударяя по спине. От боли зашипела, но рук не отняла. Его еле слышные приглушённые крики, раздавались в ушах как звон колоколов, а по моим щекам от чего-то поползли слёзы. Складывалось впечатление, что я убиваю не его. А саму себя. Последнее человеческое, что оставалось во мне.

Прощу ли я сама себе эту смерть? Ненависть к себе крепла во мне с каждым мигом. Но тут же перенаправила её на Салиха. Клянусь! Если хоть когда-нибудь освобожусь… убью его! Убью! Со всей яростью, накопившейся за эти годы. За поруганное детство! За невинных девочек! За алчность! За все ужасные вещи, которые он творил.

Когда Вахид перестал шевелиться, для перестраховки подождала ещё несколько минут и только после этого соскочила с кровати. Не обращая внимания на текущие слёзы, быстро привела всё в порядок и закрыла глаза усопшему. Они были полны ярости и упрямства, а ещё смирения.

Постояла рядом с кроватью, приходя в себя. Краем глаза замечая подлетевшую грустную феечку. Она смотрела на меня с жалостью, но, слава Богу, молчала. Моё душевное состояние колебалось, готовое вот-вот скатиться в истерику. Слабачка! Сильная, чтобы удержать взрослого мужчину, но такая слабая для этого жестокого мира, наполненного насилием и интригами, затянувшими меня как паук в свою паутину.

Потом я наклонилась, подняла плащ, надела его на себя и достала из-под кровати собственную сумку, накидывая её на шею и показывая печальной Аише на неё. Дождавшись, когда она заберётся туда, намотала её на шею и перетекла в звериную форму.

Путь отхода уже давно был продуман. Так что затем вышла на балкон и подскочила на перила, спрыгивая на дерево, растущее достаточно далеко, чтобы кто-то менее ловкий мог забраться на него и проникнуть во дворец. Я и сама бы не смогла вернуться тем же путём. Одно дело спрыгнуть с высоты, а совсем другое запрыгнуть обратно, преодолевая несколько метров.

Под окнами никого не было, хотя мне уже было известно, что тут каждый час патрулирует охрана. Так что нырнула в тень у стены и пошла искать выход. Он нашёлся минут через пять. Тихо прошмыгнула мимо переговаривающихся межу собой воинов, не смотрящих под ноги, и двинулась в обход города. Одно дело скрываться в тени, а совсем другое освещённые улочки, наполненные сейчас веселящимся народом.

Когда уже почти удалилась от города, неожиданно раздался салют, знаменующий, что молодожёны удалились в свои покои для благородного дела. Делать наследников. Застыла и повернулась, рассматривая взрывающиеся в небе огоньки.

На душе было на редкость погано. Вахид, Амир, Рада, Сурия…

Вернусь ли я сюда? Увижу ли ещё Сурийского-младшего? Что-то подсказывало мне, что да. И почему-то при мысли об этом моё сердце застучало. От предвкушения? Страха? Ужаса? Чувства вины? Скорее от совокупности всех этих гложущих меня эмоций, переплетающихся между собой и выливающихся в… почти несбыточную надежду, теплящуюся там крохотным огоньком. Но вот в чём именно она заключалась, я не признаюсь никому. Ни себе, ни Аише, ни даже Богу.