Глава 17. Ноа

Дорога на запад оказалась долгой. Сначала был поезд — старый, шумный, пропахший углём. Я сидел у окна, наблюдая, как за стеклом постепенно меняется пейзаж: мягкие холмы уступали место каменистым склонам, леса редели, воздух становился суше и холоднее. Люди в вагоне говорили мало, но даже обрывков разговоров хватало, чтобы понять: на западе неспокойно. Слово «демоны» звучало шёпотом, точно его боялись произносить вслух. Слухи разнеслись пугающе быстро

Дальше были попутки и кареты. Купцы, гнавшие пустые повозки обратно вглубь королевства; крестьяне, бросившие дома; старик с двумя козами, который упрямо твердил, что горы ещё всех переживут. Я ехал молча, платил, когда требовалось, и выходил там, где путь заканчивался или становился слишком опасным. К концу странствия обувь покрылась серой пылью, куртка пропиталась запахом лошадей, а тело ныло от привычной усталости.

Где-то между последней каретой и первым каменистым подъёмом внутри вдруг стало тихо. То, что ещё недавно отзывалось нежностью, тревогой или воспоминаниями, словно осыпалось и исчезло. Пустота вернулась. Ровная, холодная, знакомая, как застарелая рана. Образы прошлого поблекли, исчезли сомнения и желание оглядываться назад. Я видел только тропу перед собой и цель, к которой шёл. Всё остальное — люди, разговоры, чужие страхи — превратилось в фон. И стало проще.

Город встретил меня серым камнем и гнетущей тишиной. Кардхельм — врезанный в склон гор, словно вырубленный из самой породы, на границе с Мираданом. Узкие улицы, ступени, уходящие вверх и вниз, массивные дома с низкими окнами, укреплённые подпорными стенами. Когда-то здесь, должно быть, кипела жизнь, но сейчас всё выглядело вымершим: двери заколочены, лавки пусты, вывески тоскливо скрипят на ветру. На главной площади — гвардия. Много гвардии. Патрули, оцепления, обозы с припасами, палатки. Жителей я не увидел вовсе. Эвакуация прошла основательно.

— Дальше не проходи, — окликнул меня гвардеец у въезда, крепкий мужчина с изможденным лицом и чужим для этих мест акцентом. — Город закрыт.

— Я по приказу, — ответил я ровно, кивнув на сумку. — Отправили на усиление.

Он смерил меня взглядом, задержался на походной куртке, на заляпанных грязью сапогах, хмыкнул.

— Документы?

— В дороге потерял, — сказал я без тени смущения. — Если хочешь — можешь отправить меня обратно, я только рад буду. Только объясняй потом капитану, почему людей не хватает.

Он помолчал, явно взвешивая, стоит ли связываться, потом махнул рукой.

— Иди к штабу. Только не мешайся под ногами.

Я прошёл дальше, делая вид, что мне здесь место. Но долго так продолжаться не могло. Моя одежда, очевидно, бросалась в глаза. Чужак без знаков различия был заметен мгновенно. Решение пришло само собой, холодное и практичное. Ночью, в одном из боковых переулков, я наткнулся на двоих гвардейцев, куривших у стены. Разговор у них был никчемный и злой. О холоде, о глупом командовании, о том, что лучше бы эти скважины вообще не трогали.

— Слышал, — говорил один, — они не по плану полезли так глубоко.

— А нам потом разгребать, — буркнул второй. — Если бы не платили…

Они даже не успели понять, что происходит. Уро сработал быстро, без крови и лишнего шума. Я не убивал, а лишь усыпил, аккуратно уложив за ящики. Форма подошла почти идеально: плотная кофта, пояс, легкий нагрудник, наколенники и наручи. Я спрятал свои вещи, надел чужие и, глядя на отражение в тёмном стекле ближайшего дома, отметил, как легко снова раствориться в толпе.

У штаба меня окликнули почти сразу.

— Эй, ты! Новенький?

— Да, — ответил я. — Прибыл сегодня.

— Вовремя, — усмехнулся офицер со знаками отличия на плечах. — Завтра выдвигаемся к шахтам. Если повезёт — отделаемся зачисткой… — он не договорил и лишь махнул рукой.

Я кивнул, принимая правила игры. Где-то под этим камнем уже шевелилось то, за чем я пришёл.

Ночь я провёл в одной из палаток на окраине лагеря, среди чужих храпящих тел и запаха сырой ткани, кожи и дешёвого табака. Сон был поверхностным и рваным. И под утро я просто открыл глаза, будто и не спал вовсе. Снаружи уже слышались шаги, металлический звон и приглушённые команды.

Я вышел вместе со всеми, подстраиваясь под общий ритм. Построение показалось хаотичным, но в этом была своя система: старшие выкрикивали имена, новобранцев ставили ближе к центру, другие держались по краям, ближе к офицерам. Я встал так, чтобы не выделяться: спина ровно, взгляд прямо. Привычка наблюдать и копировать сработала безотказно.

Нас разбили на отряды и коротко обозначили задачу: разведка подступов к шахтам, проверка тоннелей, сопровождение инженеров, зачистка. Слово «демоны» звучало сухо, почти буднично, но я чувствовал, как напряжение скользит между людьми, как оно скапливается в жестах, в слишком резких поворотах головы и вымученных шутках.

За завтраком давали жидкую кашу и чёрствый хлеб. Я только сел, когда рядом опустился парень лет двадцати с лишним. Широкоплечий, светловолосый, с цепким взглядом, который он старательно делал уверенным. Он кивнул мне, отламывая край хлеба.

— Ты новенький, да? — спросил он как бы между делом. — Но выглядишь… не как остальные.

— Это как? — отозвался я спокойно.

— Ну, — он усмехнулся, — как бывалый. Собранный. Не дёргаешься.

— Привычка, — коротко ответил я.

Он оживился и наклонился ближе, понизив голос.

— Ты демонов раньше видел? Настоящих, не на картинках.

— Видел, — сказал я, не вдаваясь в подробности.

Парень на секунду замер, потом хмыкнул и выпрямился, явно стараясь сохранить браваду.

— А я вот нет, — признался он и тут же добавил поспешнее: — Но и не боюсь. Чего их бояться? Железо, огонь — и всё.

Я заметил, как он сжимает ложку до белых костяшек, как на миг у него сбивается дыхание.

— Конечно, — кивнул я. — Бояться смысла нет.

Он улыбнулся, довольный поддержкой, и принялся за кашу, болтая уже о пустяках: о доме, о том, как обещал матери вернуться с деньгами, о том, что если всё быстро закончится, может, и не задержатся тут надолго. Я слушал вполуха, запоминая имена и интонации. Эти люди ещё не знали, что их ждёт под землёй. А я знал.

Когда нас подняли и повели к выходу из лагеря, я поправил ремень, проверил меч, клинки в рукавах, браслеты с амулетами на запястьях, и снова растворился в строю. Огнестрельное оружие никому не выдавали.

К полудню мы вышли за пределы города и углубились в горы. Каменистая местность быстро сменила последние следы дорог: тропы стали узкими, обрывистыми, а воздух — сухим и тяжёлым. Склоны нависали над нами, сдавливая пространство, и каждый звук разносился глухим эхом, заставляя людей невольно говорить тише.

Когда впереди показалось ущелье, строй замедлился. Там, внизу, темнели входы в шахты. Они выглядели как рваные пасти в камне, грубо обрамленные человеческой рукой и старыми подпорками. Я мгновенно почувствовал это место: воздух был неправильным, плотным, насыщенным чем-то.

— Стой! — рявкнул офицер впереди, вскидывая руку. Отряд замер. — С этого момента никаких огней. Здесь один чих — и рванёт так, что костей не соберём. Газ. Всё долой.

По рядам прокатился ропот. Кто-то нехотя вытаскивал из карманов спички и бросал их в каменную расщелину, кто-то ругался вполголоса, кто-то нервно смеялся, стараясь скрыть дрожь. Парень с завтрака, тот самый, что кичился храбростью, побледнел и торопливо высыпал содержимое подсумка, избегая смотреть вниз, в ущелье.

— Дышим ровно, — продолжал офицер уже тише. — Не идти вперёд без приказа. Если услышите шипение или почувствуете посторонний запах — тотчас докладывать. И главное: не геройствовать.

Я молча кивнул вместе со всеми и шагнул вперёд, когда строй снова двинулся. Спуск был крутым, ноги скользили по осыпи, мелкие камни летели вниз, срываясь в темноту.

Когда мы подошли к зеву шахты, холодный воздух ударил в лицо, смешанный с сыростью и тем самым газом, от которого першило в горле. Люди переглядывались, крепче перехватывали оружие. В их глазах постепенно проступал первобытный страх.

Мы заходили цепочкой. Света не было, лишь редкие тусклые кристаллы в стенах, оставшиеся со времён добычи, давали призрачное голубоватое сияние. Его едва хватало, чтобы различать силуэты впереди. Воздух здесь был ещё тяжелее, он давил на рёбра, и каждый вдох отзывался жжением в горле. Камень под ногами был влажным, скользким; пахло плесенью, газом и чем-то живым и звериным.

Мы не успели пройти и пары десятков шагов, как раздалось шуршание. Сначала тихое, почти неразличимое, будто по камню провели когтями, затем — множество звуков сразу, словно вся тьма зашевелилась. Кто-то из гвардейцев выругался вполголоса, кто-то резко остановился, сжимая копьё. Офицер поднял руку, но было уже поздно.

Из темноты выползли они. Ящероподобные, приземистые, с вытянутыми мордами и узкими, отражающими свет глазами. Их кожа была чешуйчатой, серо-бурой, словно сама скала породила этих тварей. Они не рычали и не управляли потоками, а просто двигались резко, дёргано, бросаясь вперёд стаей. Когти скрежетали о камень, пасти щёлкали, и в этом было что-то особенно мерзкое. Никакой осмысленной ярости, лишь тупой инстинкт.

— Контакт! — заорал кто-то, и строй рассыпался.

Гвардейцы ударили первыми. Сталь вошла в плоть, раздались крики. Я двинулся вместе с ними, но иначе. Для меня всё происходящее было до смешного простым. Я уклонялся от когтей, хватал тварей за головы, за грудные клетки. В тот миг, когда они бились в моих руках, я ощущал их нутро — крошечные, жалкие души, мутные, как грязная вода. Одно движение, короткое усилие — и они вырывались наружу, с тихим, почти неслышным треском, оставляя тело обмякшим.

Я прятал добычу автоматически, рассовывая сгустки в карманы формы и подсумки. Никто не замечал. В суматохе боя все были слишком заняты, чтобы следить за чужими руками. Для них я просто быстро, точно и слишком эффективно бился, чтобы вызывать вопросы.

Один из ящеров прыгнул на меня сбоку, сбил с ног гвардейца рядом. Я шагнул навстречу, перехватив его в воздухе. Тварь дёрнулась, царапая мне нагрудник, но через мгновение её глаза потускнели, а тело тяжело рухнуло к моим ногам.

Ещё один, ещё.

Их было много, но не настолько, чтобы это стало проблемой. Они брали числом, а не умением, и отряд постепенно теснил их назад, вглубь тоннеля.

Я слышал тяжёлое дыхание людей, крики раненых, но всё это проходило фоном. Цель становилась всё ближе, и каждая вырванная душа лишь усилит меня. Когда последний из мелких демонов затих на камнях, шахта наполнилась тишиной, прерываемой лишь мерным падением капель воды и сдавленными стонами гвардейцев.

— Зачистили… — выдохнул кто-то сзади, не веря собственным словам.

Я выпрямился, оглядывая проход впереди. Это было только начало. Я чувствовал, что глубже добыча куда ценнее. Не думаю, что хоть один из отрядов добирался туда прежде.

Офицер не дал долгой передышки. Осмотрел раненых, выслушал доклады, выругался сквозь зубы и махнул рукой следовать за ним, будто всё происходящее было лишь досадной задержкой. Спорить никто не стал.

Ходы сузились, потолок местами уходил вверх так резко, что свет кристаллов терялся во тьме, а под ногами начинались провалы. Здесь уже не было ровного камня: вместо него тянулись узкие тропы, вырубленные прямо в стенах, навесные мостки из старых балок и цепей, раскачивающиеся от каждого шага. Под нами зияли расщелины, уходящие в неизвестную глубину, откуда тянуло холодом и влажным, затхлым дыханием. Камни иногда осыпались вниз с тихим, бесконечно долгим эхом, и никто не решался проверять, есть ли там дно.

Гвардейцы двигались осторожнее, плотнее друг к другу; страх начинал проступать даже у самых самоуверенных. Офицер постоянно напоминал смотреть под ноги, не сходить с троп и не шуметь. Я шёл спокойно, будто подобные места были для меня привычны, и это, кажется, лишь укрепляло мою маску опытного бойца.

Ящероподобные твари попадались и здесь, выползая из боковых ходов и трещин, но теперь они были поодиночке или мелкими группами. Гвардейцы уже не паниковали: действовали слаженно и быстро. Клинки вспарывали чешуйчатые тела, копья пригвождали тварей к стенам, и вскоре всё снова замирало. Я не вмешивался без нужды, позволяя людям делать свою работу, забирая души лишь тогда, когда никто не смотрел. Карманы становились тяжелее от «жемчужин», но движения оставались лёгкими.

Внезапно раздался грохот.

Сначала я почувствовал телом короткую, резкую вибрацию в камне под ногами, будто сама гора вздрогнула в попытке выдохнуть. Затем звук догнал ощущение: глухой, тяжёлый удар, прокатившийся по шахтам волной. Задребезжали балки, натянулись цепи мостов и с потолка посыпалась каменная крошка. Где-то в стороне явно рванул газ — чья-то ошибка, роковое «авось». Эхо катилось долго, множилось, ломалось о стены, и вместе с ним пришло движение.

Ящеры полезли отовсюду. Картина сложилась ясная и неприятная: мы влезли в муравейник, и кто-то потревожил его ядро. Крики людей, команды офицеров, звон металла — всё смешалось в один плотный шум, на фоне которого твари двигались слишком быстро, слишком слаженно для безмозглых созданий. Их стало больше, и они уже не бросались вслепую, а пытались отрезать нам пути отступления, прижимая к краям троп.

— Держать строй! — рявкнул офицер, перекрывая хаос. — Не отступать!

И тогда вышла она.

Сначала показалась, что это лишь огромная, неровная тень. Потом камень затрещал, балки застонали, и из бокового зала, где раньше никого не было, выползло нечто настолько массивное, что шахта показалась тесной. Громадная ящерица, покрытая толстой, бугристой чешуёй, с раздутым брюхом и множеством уродливых наростов вдоль позвоночника, из которых сочилась вязкая, тёмная слизь. Матка. Её тяжёлое, как работа кузнечных мехов, дыхание было слышно даже с расстояния. Вокруг неё ящеры метались иначе, возбуждённо, словно повинуясь немому приказу.

— По крупной! — крикнул офицер, и один из гвардейцев, охваченный пылом или ужасом, рванул вперёд первым.

Он не рассчитал. Удар был быстрым и страшно простым: матка дёрнула головой, и массивный хвост описал дугу, сметая всё на своём пути. Гвардейца швырнуло, как куклу. Он ударился о стену и исчез из виду в пропасти, а вместе с этим что-то в отряде надломилось. В этот миг пол под ногами снова содрогнулся, старый навесной мост дёрнулся, и я понял, что стою слишком близко к краю.

Следующий толчок оказался сильнее. Настил ушёл из-под ног, и я полетел вниз, успев лишь инстинктивно ухватиться за цепь. Мир перевернулся, воздух вышибло из лёгких, ладони обожгло острой болью, а подо мной разверзлось ущелье — тёмное, бездонное, с эхом, в котором тонули крики и рёв твари. Я повис на мосту, цепляясь пальцами за холодный металл, и чувствовал, как он раскачивается, а каждая секунда вытягивает из рук силу.

Я попытался подтянуться, вжать локоть в край настила, найти хоть какую-то опору, но пальцы скользили, а мышцы уже начинали дрожать от перенапряжения. Мост раскачивался всё сильнее, цепи звенели, будто насмехаясь, и именно в этот момент из тьмы полезли мелкие ящеры. Они цеплялись за балки, за верёвки, за мои сапоги. Шипели, клацали зубами, тянули вниз, добавляя лишний вес и хаос. Один ухватился за рукав, другой полоснул когтями по предплечью. Я едва не разжал пальцы, когда резкая боль прошла через руку.

Я зло и упрямо потянулся снова, но вместо привычной пустоты внутри вдруг что-то сдвинулось. Перед глазами вспыхнуло не каменное ущелье, а совсем другое: залитое солнцем побережье, светлая комната, прикосновения тёплых ладоней, кулон на тонкой шее. Виолетта. Её голос, её смех, её «обещай». От этой мысли по телу разлилось неприятное, вязкое ощущение, словно кто-то сжал сердце и резко дёрнул. Я не имел права здесь висеть. Не имел права сорваться. Не имел права бесследно исчезнуть.

И вот тогда накрыла настоящая, животная паника. Дыхание сбилось, грудь сдавило, пальцы начали неметь. Каждая попытка подняться наверх стала отчаянной, неровной и слишком резкой. Я дёргался, тратил силы впустую, слышал собственное хриплое дыхание громче всего остального. Страх, густой и липкий, лез в голову: если сейчас, если здесь — то всё. Никакой цели, никакой мести, никакой дороги назад.

— Эй! Держись! — крик прорезал шум, резкий и живой.

Я поднял голову и сквозь пелену увидел его — того самого парня, с которым мы сидели утром. Лицо грязное, в крови, глаза расширены от ужаса, но решимость в них была подлинной. Он не раздумывал. Подполз к краю, отбил ударом сапога ящера, что тянул меня за руку, и, рыча от напряжения, ухватил меня за воротник.

— Давай! Сейчас! — крикнул он, и в этот момент я зацепился за его голос, как за последнюю опору.

Я рванулся вверх, вложив в движение всё, что осталось, и даже больше. Цепь болезненно врезалась в ладонь, но потом настил оказался под грудью, и чужие руки вытянули меня на мост. Я перекатился, судорожно втянул воздух и несколько секунд просто лежал, уставившись в камень, пока мир переставал вращаться. А вокруг продолжался хаос.

— Я… я же говорил, — выдохнул он, нервно усмехнувшись, — что страха нет… но, кажется, врал.

Я ничего не ответил. Лишь сжал пальцы, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Где-то в мыслях всё ещё жгло имя Виолетты, и теперь я знал точно: пока оно со мной, я не имею права так глупо подохнуть.

— Пора заканчивать, — выдохнул я, собираясь с силами и поднимаясь на ноги.

Картина вокруг была хуже моих ожиданий. Половины отряда уже не было. Кто-то сорвался в расщелины, кого-то утащили демоны, чьи-то тела лежали на камнях неподвижно. Офицера я увидел почти сразу: он лежал у обрыва, шея неестественно вывернута, шлем расколот, взгляд пуст. Командовать было больше некому.

Матка ревела, сотрясая шахту. Огромная, уродливая, она ворочалась среди камней, прикрытая мелкими созданиями, как щитом. Настоящий муравейник. Разрушь сердце — и всё остальное рассыплется.

— Кто ещё жив? — рявкнул я, не узнав собственного голоса.

Несколько гвардейцев обернулись. Пятеро. Измождённые, в крови, своей и чужой, с расширенными зрачками и дрожащими губами. Тот самый парень, что меня спас, стоял рядом, прижимая ладонь к боку.

— Офицер… — начал кто-то.

— Мёртв, — отрезал я. — Если хотите выбраться отсюда живыми — слушайте меня.

Они переглянулись. Времени на сомнения не было: матка ударила хвостом о камень, и пол под ногами дрогнул.

— Она слишком быстрая, — продолжил я. — В лоб её не взять. Окружайте. Бьёте по лапам. Сухожилия. Не геройствуйте: режьте и отходите. Нужно замедлить её.

— А ты? — хрипло спросил кто-то.

Я посмотрел в сторону ревущей твари, чувствуя, как поднимается холодная, привычная сосредоточенность.

— А я вскрою ей глотку.

Слова повисли в воздухе, но возражений не последовало.

— Пошли! — крикнул я и первым сорвался с места.

Мы разошлись полукольцом. Матка заметила движение тотчас же, взревела и рванулась вперёд, но первый удар пришёлся ей в заднюю лапу: клинок вошёл глубоко, тварь взвизгнула и припала на бок. Второй удар — по другой ноге, затем третий. Гвардейцы работали грязно, без изящества, но эффективно, отскакивая в последний момент, когда когти и хвост с грохотом обрушивались на камень. Я отвлекал её, принимая основной гнев на себя.

— Левую! — крикнул я. — Ещё раз, по левой!

Матка замедлялась, движения становились рваными, яростными, но уже не такими точными. Я дождался момента, когда она подалась на меня, раскрывая пасть. Прыжок, скольжение по окровавленному камню, удар всем телом. Я вцепился в выступы на её шее, почти повис, чувствуя, как она бьётся, пытаясь стряхнуть меня.

— Сейчас! — заорал я, не зная, слышит ли кто-то.

Клинок глубоко вошёл под челюсть, с влажным хрустом. Я потянул его на себя, распарывая глотку. Горячая кровь залила руки и грудь. Матка захрипела, дёрнулась в последней конвульсии и обмякла, обрушившись на камни с глухим, окончательным звуком.

Я спрыгнул, отступая назад и тяжело дыша. Мелкие ящеры на мгновение замерли, а потом, словно потеряв нить, начали метаться, разбегаться и падать в расщелины.

Внезапно после всего пережитого шахту накрыла оглушающая тишина.

— Живы?.. — спросил я хрипло.

— Пока да, — ответил знакомый парень, вытирая кровь с лица и нервно усмехаясь. — Чёрт… ты и правда бывалый.

Я кивнул, но не стал отвечать. Пока остальные приходили в себя, проверяли раненых и собирали оружие, я шагнул ближе к телу матки. Огромная туша уже начинала остывать, но внутри неё всё ещё пульсировало нутро. Я опустился на одно колено, прикрывая движение спиной, будто просто осматривал, и позволил энергии скользнуть вперёд.

Душа матки была отвратительной: массивной, липкой, переполненной чужим голодом и яростью. Она сопротивлялась, не желала покидать плоть. Я резко вырвал её, и сгусток тёмного, дрожащего света вырвался наружу. Я сжал кулак, ощущая, как чужая жизнь гаснет, и спрятал добычу во внутренний карман.

— Всё, — сказал я вслух, поднимаясь. — Здесь больше делать нечего. Если не хотите, чтобы шахта обрушилась нам на головы, уходим наверх.

Спорить никто не стал. Мы шли молча, осторожно помогая раненым и обходя провалы. Мелкие твари действительно больше не нападали. Без матки они были дезориентированы, жалки; многие просто лежали неподвижно, словно их кто-то выключил. Когда мы выбрались наружу, холодный горный воздух показался сладким.

В лагере нас встретили так, будто мы вернулись с того света. Гвардейцы сбивались в группы и перешёптывались, оглядывались на горы.

— Они… они просто передохли, — говорил кто-то возбуждённо. — Сами! Мы шли зачищать, а там тишина!

— Матка, — коротко сказал один из наших, перебивая. — Их контролировала матка. Огромная. Если бы не… — он осёкся и посмотрел на меня.

Взгляды тут же повернулись в мою сторону. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то уже начал верещать слишком громко и восторженно.

— Вот он, — раздалось из толпы. — Это он командовал! Без него бы мы…

— Не я, — перебил я спокойно, делая шаг в сторону и указывая светловолосого юношу, что так и держался поближе ко мне. Он спас мне жизнь. Я должен отплатить. — Он первым полез под удар. Если бы не он, мы бы не справились.

Парень растерянно моргнул.

— Я?.. Да я просто…

— Не скромничай, — отрезал я. — Ты держал позицию, когда остальные дрогнули.

Гвардейцы загудели с новым энтузиазмом, переключаясь на другую цель для благодарностей и рассказов. Мне этого хватило. Пока внимание было не на мне, я шаг за шагом отступил к краю лагеря, растворяясь среди палаток, повозок и людей.

Свою сумку я забрал быстро. Спустя несколько минут я уже шёл прочь от лагеря. За спиной оставались шум, победные крики и суета победы.