Глава 38

Два года пролетели затяжным сном, пронизанным плачем ребенка и шелестом запретных страниц. Дворец за это время стал ещё холоднее, словно из самого камня вымыли остатки тепла. Позолота на лепнине потускнела, а тяжёлые бархатные шторы, казалось, впитали в себя пыль и безнадежность. Война с Кайрэном, которая вначале преподносилась как блестящая кампания, превратилась в бездонную пасть, пожирающую людей, ресурсы и веру подданных.

Народ голодал. Столица, некогда сиявшая огнями, теперь по вечерам тонула во мраке. Хлебные бунты вспыхивали то в одном районе, то в другом, и, хотя гвардия подавляла их с механической жестокостью, отчаяние людей становилось сильнее страха перед мечом. В кулуарах, среди прачек и конюхов, а затем и в богатых гостиных, всё чаще шептались о том, что Король Гидеон проклят. Что Сущность, о которой я так старательно сеяла слухи через «случайно» оброненные фразы и оставленные книги, высасывает жизнь не только из врагов, но и из самой земли Элларии.

Я же за эти два года превратилась в призрак. Моя беременность была идеальным юридическим и физическим щитом: целители строго запретили Корнелиусу приближаться ко мне, опасаясь за «драгоценное королевское семя». После родов я превратила этот запрет в неприступную крепость. Я ссылалась на тяжелое восстановление, на внезапные приступы слабости, на священную связь матери и дитя, которую нельзя осквернять. Корнелиус, чей интерес к женщинам всегда подпитывался лишь их доступностью и блеском, быстро остыл. Ему было проще искать утешения в объятиях сговорчивых фрейлин, чем биться в вечно запертую дверь моей спальни, за которой пахло не духами, а лекарственными травами и детской присыпкой. Его равнодушие было моим самым большим союзником.

Всё мое время поглотила Даниэлла. Я почти не выпускала её из рук, вызывая недовольство у штата нянек и кормилиц, присланных Королем. Я знала: каждая из этих женщин — глаза Гидеона. Каждое их прикосновение к моей дочери могло быть скрытым магическим тестом. Поэтому я сама купала её, сама баюкала, сама часами сидела у её колыбели, наблюдая за тем, как она дышит.

— Моя Даниэлла, — шептала я, когда мы оставались одни.

Она росла удивительно спокойной и внимательной. В её два года в ней уже чувствовалась та самая «взрослая» сосредоточенность, которая была присуща Ноа. Она редко плакала, предпочитая изучать мир своими глубокими голубыми глазами, в которых иногда, на самой грани видимости, вспыхивал холодный синий огонек. Уро, который за эти годы стал её безмолвной тенью, часто сворачивался кольцом вокруг её кроватки, и я видела, как ребенок гладит его демоническую чешую, не испытывая ни капли страха.

Я продолжала учиться. Ночами, когда Даниэлла засыпала и её дыхание становилось ровным, я садилась у камина с дневником Основателя и другими трактатами, которые успела вынести из хранилища. Я училась не вспышкам магии, а управлению. Ведьмовство оказалось не хаосом, а дисциплиной.

Проклятие — это не просто пожелание зла. Это вмешательство в ритм чужой души. Я поняла, что любое проклятие — это искусственное раскачивание ауры человека, заставляющее его вибрировать хаотично. Магия начинает биться о собственные границы, изнашивая тело и разум. Человек чувствует усталость, тревогу, неудачи следуют одна за другой, и никто не понимает, почему.

Благословение — противоположность. Это усмирение. Выравнивание. Я училась входить в резонанс с чужой аурой, приглушать её всплески, сглаживать острые края. Но благословение не рождается из пустоты. Оно требует подпитки извне. Чужая душа — самый мощный источник, но я не собиралась повторять путь Короля. Я искала силу в природе, в корнях старых деревьев, в воде, в ветре над шпилями дворца.

Иногда, сидя у кроватки Даниэллы, я тихо проводила ладонью над её грудью, укрепляя её внутренний ритм, создавая защитный слой, который маскировал её истинную глубину. Я сплетала заговоры так тонко, что они становились неотличимы от сквозняков или шелеста листвы. Стены детской были пронизаны защитными узорами, невидимыми для обычного взгляда. Ни Гидеон, ни его Сущность не могли прощупать истинную природу ребёнка, я следила за этим с одержимостью.

Я была парализована страхом за нее, и этот страх замедлил темп моей мести. Раньше я действовала смелее, позволяла себе рисковать. Теперь каждый шаг я взвешивала. Один неверный импульс, и корни Великого Древа потянутся к моей дочери.

Но Корнелиус... он не забывал напоминать о своём «праве собственности».

Тот день был особенно удушливым. Даниэлла сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки, которые я приказала сделать для нее.

Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату ввалился Корнелиус. От него пахло дорогим вином и резким мускусом — верный признак того, что он провел утро в сомнительной компании и теперь пришел «проведать семью», чтобы оправдаться перед отцом.

— Где моя маленькая принцесса? — громко, излишне весело провозгласил Корнелиус, покачиваясь на каблуках.

Даниэлла вздрогнула, её фигурки рассыпались по ковру. Она не заплакала, но я увидела, как она замерла, глядя на вошедшего с тем самым бездонным, оценивающим безразличием, которое иногда проскальзывало у её деда.

— Корнелиус, она только что поела, ей нужен покой, — я встала между ними, стараясь сохранять голос ровным.

— Оставь свои материнские бредни, Виолетта. Она королевской крови, ей не нужны нежности, — он бесцеремонно отодвинул меня плечом и опустился на корточки перед дочерью. — Ну что, Дани, узнаешь отца?

Он протянул свои холеные руки к ней, грубо подхватывая её под мышки и поднимая вверх. Даниэлла замерла в его хватке. Её маленькое личико оставалось серьёзным, но когда Корнелиус широко и фальшиво улыбнулся ей, она вдруг склонила голову набок.

— Папочка, — тихо и четко произнесла она.

Меня передернуло, словно по спине провели ржавым лезвием. Это слово, сказанное ему, прозвучало как издевательство над памятью Ноа. Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота, но я не двинулась с места, лишь сильнее сжала пальцы, скрытые в складках юбки.

— Слышала? — Корнелиус обернулся ко мне, сияя от самодовольства. Его грязновато-оранжевая аура раздулась от гордости. — Она знает, кто здесь власть. Иди сюда, моя красавица!

Он прижал её к своему мундиру, расшитому золотыми нитями. Даниэлла уткнулась лицом в жесткую ткань, и я увидела, как её крошечная ручка сжалась на его плече.

— Знаешь, Виолетта, отец прав, — Корнелиус усадил дочь на детский стол, продолжая удерживать её. — Пора начинать её обучение. Я уже сказал гувернанткам: хватит этих дурацких сказок. Пусть учит родословную, этикет и как правильно держать спину перед подданными. Она должна стать идеальным украшением трона, когда я на него взойду.

Для него она была лишь аксессуаром. Предметом, который подтверждал его значимость. Он не видел её силы, не чувствовал той искры, что видела я. Для него Даниэлла была просто красивым ребенком, который должен вовремя кланяться и красиво молчать.

— Ей всего два года, Корнелиус, — мой голос был сухим. — О каком этикете ты говоришь? Дай ей просто поиграть.

— Поиграть? — он фыркнул, отпуская её и выпрямляясь. — Игры — для детей простолюдинов. Она — лицо Элларии. А лицо должно быть безупречным. Впрочем, — он поморщился, — у неё твой взгляд. Вечно смотрит так, будто знает, сколько я выпил за завтраком. Жуткая девчонка.

Он попытался потрепать её по голове, но Даниэлла ловко соскользнула со стола и подошла ко мне, спрятавшись за моими юбками. Корнелиус не стал её ловить, его кратковременный приступ «отцовства» уже прошел. Он поправил перчатки, любуясь своим отражением в зеркале.

— Завтра будет большой смотр войск перед отправкой на фронт, — бросил он, направляясь к выходу. — Король требует, чтобы ты и Даниэлла были на балконе. Народ должен видеть, что у нас есть преемственность, пока их сыновья дохнут в грязи Кайрэна. Надень на неё то белое платье с золотым шитьем. Она должна сиять.

Дверь захлопнулась. Я опустилась на колено и прижала Даниэллу к себе.

— Никогда больше не называй его так, — прошептала я ей на ухо, чувствуя, как меня всё ещё колотит от его присутствия.

Даниэлла промолчала, но её ладонь легла на мой кулон. Я чувствовала, как под моей кожей ворочается Уро, разделяя мою ненависть.

Народ голодает, война затягивается, а они хотят устроить парад. Они хотят выставить нас символом надежды, не понимая, что мы — их приговор. Я посмотрела на Даниэллу. Она была единственным чистым местом в этом проклятом дворце. И я знала: завтра, стоя на этом балконе перед тысячами голодных глаз, я сделаю так, чтобы народ увидел не «надежду», а ту пустоту, которой на самом деле является их власть.

Утро перед смотром войск было пронизано суетой, от которой у меня ныли виски. Служанки носились по покоям, подготавливая платье для Даниэллы — то самое, белое с золотым шитьем, на котором настоял Корнелиус. Тяжелая парча, колючие кружева; они одевали двухлетнего ребенка так, словно она была не живой девочкой, а фарфоровой статуэткой, предназначенной для украшения парадного входа.

Даниэлла стояла на низком пуфе неподвижно, пока горничные затягивали ленты. Она не капризничала, не пыталась убежать, что пугало служанок больше, чем если бы она закатила истерику. Она просто смотрела в окно, туда, где за высокими стенами дворца собиралась армия.

— Мама, — тихо позвала она, когда нас наконец оставили одних. — Там много дядей.

Я подошла и обняла её за плечи. Снаружи, на площади перед дворцом, выстраивались полки. Отсюда они казались бесконечными рядами оловянных солдатиков. Но я видела больше. Сквозь марево зимнего воздуха я чувствовала их общую ауру — густой, тяжёлый дух усталости. Это не была ярость бунта, нет. Это была покорная, свинцовая обреченность людей, которые знают, что уходят навсегда.

— Это солдаты, Дани. Они уходят на войну.

На балкон мы вышли ровно в полдень. Король Гидеон уже стоял там, возвышаясь над площадью подобно гранитному истукану. Его присутствие давило на толпу: я видела, как люди в первых рядах непроизвольно опускали головы, когда его взгляд проходил по ним.

Корнелиус стоял по правую руку от отца, выпячивая грудь и сияя свежеполированными орденами. Он упивался моментом. Для него этот смотр был шансом почувствовать себя великим полководцем, хотя он не провел в седле на фронте и дня.

— Смотрите! — пророкотал голос Короля. — Ваша надежда. Ваше будущее. Династия Элларии незыблема, пока у нас есть те, ради кого мы сражаемся!

Он указал рукой на Даниэллу. Я сделала шаг вперёд, крепко держа дочь на руках.

Внизу, на площади, стояли тысячи мужчин. Те, кто уже прошел через горнило Кайрэна, и совсем молодые рекруты, чьи мундиры ещё пахли складом. Я смотрела на них и видела правду, которую Король пытался скрыть за пафосными речами.

Война затягивалась. Это было видно по обтрепанным краям знамен, по худобе лошадей, по тому, как медленно и неохотно солдаты вскидывали ружья для приветственного залпа. Эллария истощалась. Золото из казны уходило на закупку оружия, в то время как рынки пустели. В толпе горожан, собравшихся за оцеплением, уже не было слышно восторженных криков. Люди стояли молча, кутаясь в поношенные плащи. В их глазах читалось не обожание, а немой вопрос: «Когда это закончится?».

— Дяди грустят? — прошептала Даниэлла, и её голос, хоть и тихий, показался мне оглушительным в наступившей минуте молчания.

Корнелиус наклонился к нам, продолжая фальшиво улыбаться толпе.

— Они не грустят, Дани. Они гордятся своим долгом, — процедил он сквозь зубы. — Маши рукой, как я учил.

Даниэлла послушно подняла ладошку и качнула ею. Маленькое белое пятнышко на фоне серого камня дворца. Я почувствовала, как по рядам солдат прошла странная волна. Они смотрели на этого ребенка, на эту хрупкую «надежду», и в их аурах вспыхивала горькая тоска. Они понимали, что многие из них не вернутся, чтобы увидеть, как вырастут их собственные дети.

Король продолжал говорить о славе, о долге, о том, что победа близка. Но я от солдат чувствовала только холод. Гидеон лгал. Он знал, что война будет идти годами, потому что даже с Сущностью, присосавшейся к его душе, ему не хватало сил остановить её.

Я посмотрела на Короля. Его аура была неподвижной и мертвой, в то время как вокруг него всё вибрировало от скрытого напряжения.

— Ваше Величество, — обратился к нему один из генералов, поднявшийся на балкон с донесением. Его лицо было серым от пыли и усталости. — Обозы из южных провинций задерживаются. Люди... они начинают роптать. Провианта едва хватит на месяц осады.

Гидеон даже не повернул головы.

— Значит, они будут есть меньше. Победа требует жертв, генерал. Идите.

Генерал поклонился и отошел, его аура вспыхнула багровым цветом бессильного гнева.

Смотр продолжался ещё час. Мимо нас шли и шли полки. Металл оружия тускло блестел под облачным небом. Это была торжественная сцена, величественная и пугающая одновременно. Показательная мощь, за которой скрывалась глубокая, неизлечимая рана королевства.

Когда мы наконец вернулись, Корнелиус с облегчением сорвал с себя тугой воротник.

— Отлично прошло! Видела, как они смотрели на Дани? Это придаст им сил в окопах.

Я ничего не ответила. Я раздела Даниэллу, снимая с неё колючую парчу, и увидела на её нежной коже красные следы от жестких швов.

Я поцеловала её в лоб, чувствуя, как внутри меня крепнет решимость.

Война будет долгой, Гидеон был прав в этом. Но он ошибался в другом: он думал, что народ будет бесконечно приносить жертвы на алтарь его Сущности. Он не понимал, что когда человеку нечего есть, а его дети замерзают в неотапливаемых домах, никакая магия не удержит его от того, чтобы взглянуть на дворец не с надеждой, а с топором в руках.

Я подошла к окну и посмотрела вслед уходящим колоннам. Эллария медленно истекала кровью. И пока Король пил эту кровь, я собиралась стать тем ядом, который отравит его изнутри.