Глава 39

Прошло ещё два с половиной года — срок, за который даже самые прочные стены начинают давать трещины. Эллария больше не сияла. Она тлела. Камень оставался тем же, шпили по-прежнему резали небо, но под этой мраморной оболочкой королевство медленно превращалось в пепелище, у обломков которого грелись лишь вороны.

Даниэлле почти исполнилось пять. Она вытянулась, стала тоньше, собраннее. В её походке появилась та самая бесшумность, которой я когда-то завидовала в Ноа. Она научилась ходить по дворцу так тихо, что даже стража не замечала её появления. Для всех она оставалась «хрупкой принцесской» — бледной, воспитанной, немного отстранённой. Но я видела больше. Я видела, как она внезапно замирает посреди коридора, склоняя голову, будто слушает музыку, которую не слышит больше никто. Я знала, что она прислушивается к вибрациям в стенах, к магии, витающей вокруг.

— Мам, — сказала она однажды тихо, не отрывая взгляда от каменной колонны, — он сегодня злой.

— Кто? — спросила я, хотя знала ответ.

— Тот, что под полом, — она едва заметно пожала плечами. — Он шуршит.

Я опустилась перед ней на колени и провела ладонью по её тёмным волосам, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Тебе не нужно его слушать. Это не для тебя.

Она кивнула, но я видела: она всё равно слышит.

Королевство разваливалось быстрее, чем я рассчитывала. Война в Кайрэне затянулась настолько, что люди перестали помнить её причину. Когда-то это было громкое слово — честь, граница, провокация. Теперь — просто фон. С фронта больше не приходили победные реляции. Только телеги с ранеными, скрипящие по булыжникам столицы, и дезертиры, которые шёпотом рассказывали о земле, пропитанной кровью так глубоко, что она перестала рожать хлеб. Поля чернели, как выжженные шрамы. Урожаи гнили. Голод стал полноправным хозяином столицы.

Золото обесценилось. За горсть монет теперь нельзя было купить даже мешок овса. На рынках вспыхивали драки из-за хлебных корок. Люди смотрели на дворец не с благоговением, а с ненавистью.

Но самым страшным предзнаменованием стали демоны.

Сначала это были слухи. Пастух, видевший тень в тумане. Ребёнок, исчезнувший у лесной кромки. Потом — тела. Искажённые, обескровленные, словно из них выжали не только жизнь. Народ, доведённый до отчаяния, нашёл виноватого быстро. Короля Гидеона открыто прозвали Чернокнижником. На стенах начали появляться угольные знаки, карикатуры, шёпот стал громче.

— Он открыл двери, — говорили на рынках. — Он пустил их сюда, чтобы пугать народ.

Я слушала эти разговоры сквозь сеть собственных слухов, аккуратно направленных и усиленных. Мне не нужно было выдумывать ложь. Достаточно было позволить правде дышать.

Король был в агонии.

Последние недели он почти не появлялся на общих ужинах. Его страх и агрессия стали неуправляемыми. Когда он всё-таки выходил к совету, его голос уже не звучал человеческим — в нём прорывался странный, глухой рокот, будто за его словами стояло не одно горло. Придворные бледнели. Некоторые начали избегать его взгляда, а другие пытались выслужиться, но в их аурах дрожал животный ужас.

Двор рассыпался на глазах. Родовые дома срочно отзывали своих представителей «по состоянию здоровья». Слуги исчезали в ночи, прихватывая серебро и документы. Архивы пустели. Стража менялась слишком часто — дезертирство стало нормой.

И всё это было моей работой. Моей и войны, которая стала моим самым надёжным союзником.

Но вместе с разрушением я наблюдала и другое. Король начал истощаться.

Сначала это было мало заметно: чуть более глубокие тени под глазами, короткие приступы слабости, а потом вспышки ярости без причины. Он стал чаще вызывать матушку к себе. Слишком часто.

Однажды я увидела её, возвращающуюся из его покоев. Она шла медленно, почти шатаясь, и её аура казалась истончённой, словно из неё выкачали цвет.

— Мама, — тихо позвала я, закрывая за нами дверь моей комнаты. — Что он делает?

Она села в кресло, провела ладонью по лицу, будто стирая маску.

— Он требует благословений, — произнесла она наконец. — Слишком часто и жадно.

— Благословения не бесконечны, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холод.

— Нет, — горько усмехнулась она. — Природа, чужие души… магии вокруг становится всё меньше.

Я опустилась напротив нее.

— Куда он сливает силы?

Матушка подняла на меня взгляд, и в её глазах был страх.

— Пытается контролировать демонов, что начали дичать, дезертиров и… Её.

Я замолчала, переваривая услышанное.

— Он усиливает связь, — продолжила она тихо. — Я должна подпитывать его, чтобы он не… распался.

— Распался?

— Его источник не любит слабых, Виолетта.

В комнате стало холодно.

— И ты продолжаешь благословлять его?

Она закрыла глаза.

— Если я перестану, он сорвётся быстрее. А когда он срывается, он убивает.

Я сжала кулаки.

— Ты истощаешься.

— Я ведьма, — тихо ответила она. — Я знала, чем это закончится.

Я подошла к окну и посмотрела на дворцовый двор, где солдаты тренировались под вялыми криками командиров. Король сливал силы, пытаясь удержать Сущность и власть. Сущность требовала больше. Народ бунтовал. Демоны появлялись всё чаще.

Цикл подходил к пределу.

— Он не удержит её, — сказала я медленно. — Даже с твоими благословениями.

Матушка посмотрела на меня внимательно.

— Ты что-то задумала.

Я встретила её взгляд.

— Я больше не хочу, чтобы мы только выживали. Я хочу, чтобы это закончилось.

В этот момент в коридоре послышался низкий, глухой звук. Даниэлла замерла в соседней комнате, и я почувствовала, как её аура напряглась.

— Мам, — донёсся её тихий голос, — он опять шуршит. Сильнее.

Мы с матушкой переглянулись.

«Великое Древо» начинало терять равновесие.

Настало время лишить его ещё одной опоры.

Глубоко под северным крылом, за стеной, маскируемой тяжёлым гобеленом с вышитой картой, находилась потайная дверь. За ней святилище, о котором не знал даже Корнелиус. Я была уверена в этом. Гидеон не доверял никому, даже собственному сыну. Там, в хрустальных фиалах, выстроенных по стеллажам, он хранил большой «запас» — души тех, кого принёс в жертву за десятилетия своего правления. Это была его страховка. Чистая, концентрированная энергия, которую он мог поглотить, если Сущность начнёт истощать его самого быстрее, чем матушкины благословения успеют латать прорехи.

Я узнала о святилище случайно, из обрывков его разговора с матерью.

— Я не буду зависеть только от тебя, — произнёс он тогда глухо. — У меня есть резерв.

— Это не резерв, Гидеон, — устало ответила матушка. — Это отложенная расплата.

Он усмехнулся.

— Расплата приходит к слабым.

Теперь я шла к его «резерву».

Дворец содрогался от далёких криков, на площади перед воротами снова начался митинг. Толпа требовала хлеба. Требовала ответов. Требовала крови. Стража пыталась удержать людей, но напряжение было ощутимо даже под землёй. И в этом хаосе было проще двигаться.

Уро окутал меня коконом пустоты, делая невидимой для магических ловушек. Я чувствовала, как его энергия скользит по полу и стенам. Вход открылся бесшумно, когда я коснулась скрытого механизма и позволила демону вмешаться в структуру запора.

В хранилище было мертвенно тихо. Воздух пах пылью, холодным хрусталём и застоявшейся силой. Сотни сосудов, светились слабым, мучительным светом. Красные, серые, тускло-золотистые, каждый фиал содержал жемчужину, фрагмент чьей-то жизни. Чьи-то страхи. Чьи-то мечты.

Раньше я бы ужаснулась. Раньше я бы колебалась, думая о цене вмешательства. Но сейчас во мне жила только холодная, выверенная ярость ведьмы.

Я встала в центре комнаты и закрыла глаза. Моя магия, окрепшая за годы тайных практик, развернулась внутри меня, как тёмный цветок. Это было не созидание. Не защита. Это было чистое, концентрированное проклятие.

Проклятие — это хаос в структуре. Я не разрушала души, я заставляя их вибрировать быстрее, чем они могли выдержать.

— Вы не принадлежите ему, — тихо произнесла я, позволяя голосу стать проводником. — Ваш путь — не его голод.

Хрусталь задрожал.

Сначала один фиал дал трещину. Затем второй. Третий. Внутри сосудов магия начала метаться, как птица, впервые почувствовавшая открытое окно.

— Свободны… — прошептала я.

И хранилище взорвалось звоном. Один за другим сосуды лопались, рассыпаясь в пыль. Свет внутри них вспыхивал и гас, не уносясь вверх, не собираясь в новый узел, а распадаясь на частицы. Души не улетали. Они возвращались в мир. В землю. В воздух.

На следующее утро за завтраком Корнелиус выглядел как покойник, которого забыли похоронить. Его отстранили от совета неделю назад, формально «временно», но все понимали, что это отстранение пахнет изгнанием. Слухи о его некомпетентности, о проваленных поставках, о трусости на военных советах достигли апогея и уже не шептались, их произносили вслух.

Он сидел за длинным столом, вцепившись в кубок с вином, хотя утро едва вступило в свои права. Его пальцы побелели от напряжения, а взгляд был направлен в никуда, словно он пытался разглядеть в воздухе объяснение происходящему.

Я сидела напротив, наливая чай в тонкий фарфор. Даниэлла рядом со мной аккуратно намазывала варенье на кусочек хлеба. Она не поднимала глаз, но я чувствовала, как её внимание приковано к каждому слову отца.

— Это конец, Виолетта, — прохрипел он наконец, не глядя на меня. — Отец обезумел. Народ у ворот. Демоны в предместьях. Совет требует, чтобы я передал им ключи от арсенала.

Я сделала вид, что удивлена.

— Совет требует? — мягко переспросила я. — Они сомневаются в его решениях?

Он резко усмехнулся, и этот звук был лишён всякого веселья.

— Они сомневаются во всём. В нём. Во мне. В самой короне. Лорды говорят о временном регентстве. Представляешь? Временном.

Он наконец поднял на меня глаза. В них была не ярость, а усталость. И страх.

— Они считают, что я не справляюсь.

— А ты справляешься? — тихо спросила я, словно заботливая жена, а не судья.

Он отвёл взгляд.

— Я… — его губы дрогнули. — Я делал всё, что мог.

Я протянула руку и коснулась его запястья. Моя магия приглушила вспышку отчаяния, сглаживая колебания. Я усмиряла его хаос, чтобы он говорил.

— Тебе нужно отдохнуть, Корнелиус, — сказала я мягко. — Ты измотан. Всё это… слишком.

Он закрыл глаза на мгновение, позволяя моему воздействию проникнуть глубже.

— Отец заперся у себя. Он никого не принимает. Только твою мать, — добавил он с горечью. — Он орёт по ночам. Слуги говорят, что из его покоев слышны… другие голоса.

Я опустила взгляд, скрывая холодную усмешку.

— Может, ему стоит прислушаться к совету, — произнесла я тихо. — Иногда уступка — это не слабость.

— Ты не понимаешь, — резко отозвался он, но без прежней уверенности. — Он не может уступить. Он… словно что-то держит его за горло.

Я знала, что держит.

Даниэлла подняла глаза.

— Папа боится, — сказала она просто.

Корнелиус моргнул, растерянный.

— Я не боюсь, — огрызнулся он автоматически, но его аура дрогнула, вспыхнув мутно-оранжевым.

Я погладила дочь по голове, позволяя её энергии остаться нейтральной, скрытой.

— Он устал, — поправила я. — А усталость иногда похожа на страх.

Он тяжело выдохнул.

— Если они заставят меня отдать ключи, я перестану быть наследником. Отец… он этого не переживёт.

«Он уже не переживает», — подумала я.

— Тогда не отдавай, — сказала я, глядя ему в глаза. — Борись.

Он вскинул голову.

— Ты правда так думаешь?

— Ты — Ланкастер, — ответила я, позволяя голосу стать твёрже. — Покажи им это.

Я усилила импульс, направляя в его поток неуверенную решимость. Это не было чистым благословением, скорее, аккуратная коррекция, чтобы его гордость вспыхнула вновь. Я знала, что чем ярче он будет сопротивляться совету, тем глубже будет раскол.

Он кивнул, будто принял решение.

— Ты всегда поддерживаешь меня, — произнёс он глухо.

Я улыбнулась, ровно настолько, чтобы это выглядело искренне.

Он даже не подозревал. В его глазах я всё ещё была той самой послушной женой, которая просто «выживала» рядом с ним, смирялась, терпела и принимала. Он списывал всё на проклятие отца, на неудачную войну, на предательство лордов, на судьбу. Ему и в голову не могло прийти, что женщина, сидящая напротив и разливающая чай – это та самая рука, которая методично вытаскивает камни из основания их власти.

Он не видел, как я подталкиваю совет к сомнениям. Не замечал, как его собственные слова, сказанные в приступе слабости, через пару дней обрастают слухами. Не понимал, что его внезапные вспышки решимости — это всего лишь корректировка его колеблющейся энергии.

Он смотрел на меня с благодарностью.

А я смотрела на него, и видела уже не наследника, а последнюю подпорку падающей династии.

За окнами раздался гул. Толпа у ворот снова требовала аудиенции. Я сделала глоток чая и подумала: ещё немного.

Ещё один толчок, и всё рухнет само.