Глава 13. Гнилая Щель

Два месяца спустя

Трущобы всегда были кладезем слухов, а вместе с тем и информации. Но везло не всегда.

Тень шагала по узкой, кривой улочке, которая в официальных документах столицы гордо именовалась Гончарным проездом, а в народе просто Гнилой Щелью. Название было точным. Запах здесь стоял такой, что непривычного человека выворачивало наизнанку уже через минуту. Кислым дешевым пойлом, потом, немытыми телами, гниющими отбросами, которыми была усеяна мостовая. Все это смешивалось в чудовищный коктейль, который Тень давно научилась не замечать. Нюх, когда-то бывший проклятием, теперь просто отключался, фильтруя лишнее.

Она шла быстро, но не бежала. В Гнилой Щели бегут либо жертвы, либо воры. Первых здесь ловят и раздевают, вторых — уважают, но тоже могут и раздевать, если поймают на чужой территории. Тень не была ни тем, ни другим. Она была местной уже почти неделю.

Пьяница, привалившийся к стене, проводил её мутным взглядом и икнул. Тень даже не повернула головы. Её внимание привлекла тень в переулке. Движение. Короткий, сдавленный звук, в котором смешались тяжелое дыхание и глухой ритмичный стук.

Она скользнула взглядом в темноту между домами. Моряк, судя по вымазанной дегтем куртке, прижимал к стене женщину. Проститутку. Обычное дело для этого района. Лица женщины не было видно, только грязная юбка, задранная выше колена, да бледные ляжки, мелькающие в такт толчкам. Моряк пыхтел, женщина молчала, отвернув лицо к сырой стене. Не стонала, не притворялась, просто ждала, когда закончится. Тень скользнула по ним взглядом и пошла дальше.

Не её дело. Здесь свои законы. А её закон сейчас был один: выжить и добыть информацию.

Комната, которую она сняла неделю назад, находилась на третьем этаже дома, который, кажется, держался только на плесени и молитвах. Лестница скрипела и прогибалась под ногами, перила отсутствовали как класс, а на площадке второго этажа традиционно пахло кислой капустой и кошачьей мочой. Хозяйка, мадам Грета, содержала комнаты в относительной чистоте, если не считать тараканов, которых здесь ласково называли «соседями».

Тень поднялась по лестнице, стараясь не дышать слишком глубоко. На площадке второго этажа, как обычно, кто-то храпел за дверью, и этот звук смешивался с приглушенной бранью из соседней каморки. Она прошла мимо, не замедляя шага, и остановилась у своей двери. Рука привычно скользнула в карман, проверяя, на месте ли крошечный маячок, который она всегда оставляла, уходя. Тонкая ниточка магии, натянутая от косяка к косяку. Нетронута. Чисто.

Она вошла, заперла дверь на засов и только тогда позволила себе выдохнуть.

Магия стекла с лица, как вода. Иллюзия, державшаяся весь день, спала, и Тень наконец-то снова стала собой. Она провела рукой по лицу — своему лицу, не той безликой, серой физиономии переписчицы, которую три дня видели в Торговой Палате, — и устало опустилась на табурет у стола.

Три дня она работала переписчицей в Торговой Палате.

Три дня она сидела в тесной, пропахшей чернилами и пылью комнатушке, переписывая счета, накладные и долговые расписки красивым, каллиграфическим почерком, который Фернух вбивал в них годами. «Вы должны уметь всё, — говорил он, расхаживая между ними с тростью. — Вы должны войти в любой дом и выглядеть своим. Граф, купец, посудомойка — вы должны стать ими». Тогда она ненавидела эти уроки. Сейчас они кормили её и, что важнее, давали информацию.

Иллюзия была простой, но надежной. Лицо, которое нельзя запомнить. Серая мышка, каких в любой конторе десяток. Никто не смотрел на неё дважды, никто не провожал взглядом. Идеально.

Тень достала из-за пазухи сложенный в несколько раз листок. Черновик, который она незаметно стащила сегодня из конторы. На нём были записи, сделанные её собственной рукой, но не те, что полагалось переписывать начисто.

Имена. Даты. Суммы.

В Торговой Палате было тесно от секретов. Купцы, поставщики, ростовщики. Все они обсуждали друг друга, плели интриги, и каждый чих становился известен служащим. А переписчицы… переписчицы были мебелью. Кто обращает внимание на мебель?

За эти три дня она узнала больше, чем узнала бы за месяц слежки за особняками, как предлагал Калаэн. Например, что некий купец Корвин, торгующий зерном, вдруг сказочно разбогател. Получил эксклюзивный контракт на поставки в армию, хотя ещё полгода назад сидел в долговой яме. Его векселя, которые она переписывала вчера, говорили о том, что он скупает амбары по всей провинции. А сегодня утром до нее донеслись обрывки разговора двух клерков: «Корвин опять расширяется», «Ему сам черт помогает».

Или, например, горничные.

Она наткнулась на этот след случайно, в день прибытия в столицу, когда забежала в дешевую харчевню на углу перекусить. Две девушки, сидевшие за соседним столом, громко шептались, думая, что их никто не слышит. Тень слышала. И запомнила.

— …хотела уволиться, честное слово! Он такой противный, мой господин, вечно лезет, — говорила одна, круглолицая, с красными от стирки руками.

— А чего не уволилась? — спросила вторая.

— Так передумала. Он вдруг такой щедрый стал, жалованье поднял, даже премию дал. Говорит, чтобы молчали и не дергались. И главное, с чего бы? Ни с того, ни с сего.

Тень тогда навострила уши. Две горничные, собиравшиеся уйти от хозяина, вдруг передумали. И щедрость эта случилась ровно в то время, когда у Калаэна начались первые проблемы с поставками. Она запомнила имя господина — некий барон Рултгер, владелец нескольких складов в порту.

Слуги всегда были золотой жилой. Они видят всё. Они знают, с кем спит хозяйка, какие письма приходят хозяину, и сколько он должен ростовщику. И они любят болтать. В пивных, на кухнях, с любовниками, с родней. Тень давно это усвоила. В школе Фернуха их учили не только убивать, но и слушать. И подслушивать. И вытягивать информацию из тех, кого никто не замечает.

Она развернула листок, пробежалась глазами по записям. Барон Рултгер. Купец Корвин. Несколько имен помельче, которые всплывали в связи с подозрительными сделками. Все они вдруг, в одно и то же время, начали получать выгоду. Контракты, субсидии, неожиданные наследства, щедрые покровители. И всё это на фоне того, как армия Калаэна, несмотря на победы, начала задыхаться от нехватки провизии.

Совпадение?

Тень усмехнулась. Она не верила в совпадения. Фернух научил её видеть связи там, где обычный глаз видел хаос. И связи эти тянулись, как нити паутины, к одному центру. К тому самому заговору, о котором говорилось в королевском письме. К тем, кто хотел уморить армию голодом, пока генерал воюет.

Она отложила листок, подошла к окну. Стекла здесь были мутными, в трещинах, но сквозь них можно было разглядеть кусочек ночного неба над крышами трущоб. Где-то там, далеко за городом, шла война. Калаэн наступал, выжигал вражеские форты, гнал ахнастанцев прочь. А здесь, в столице, в уютных особняках и прокуренных кабинетах Торговой Палаты, плели свои сети те, кто желал ему поражения.

Она сжала кулаки.

И поймала себя на том, что злится.

По-настоящему, сильно, той глухой, тяжелой злостью, которая обычно просыпалась в ней только при мысли о Фернухе. О том, что кто-то там, в тепле и уюте, решает, сколько солдат умрет завтра от голода, потому что обозы с провизией «случайно» задержались или «потерялись» по дороге.

Глупая.

Она мысленно обозвала себя этим словом и усмехнулась. Когда это она успела так впутаться? Когда этот высокомерный дракон, с его генеральскими замашками и привычкой командовать, перестал быть просто заказчиком?

Она помнила тот день, когда впервые зашла в его шатер. Тогда она видела в нем лишь инструмент. Средство для достижения цели. Деньги, которые помогут ей открыть лавку и зажить, наконец, нормальной жизнью. Он был для нее кошельком.

А теперь…

Теперь она лежала здесь, в вонючей каморке, и злилась на каких-то столичных крыс, которые хотят, чтобы он проиграл.

Когда это случилось?

Она перебирала в памяти последние недели, ища тот момент, когда трещина дала начало. Может когда он прикрыл ее от любопытных глаз, пока она приходила в себя после ранения? Нет, позже. Может, в повозке, когда он сидел рядом, охраняя ее сон, а потом вернул кинжал, даже не потребовав ничего взамен? Ближе, но не то.

А может, все началось с той минуты, когда она увидела, как он учит язык жестов?

Каждый вечер он сидел с этим фолиантом, шевелил пальцами, повторял жесты. Она тогда не поверила. Решила, что полистает пару раз, выучит десяток жестов для галочки, чтобы потом при случае блеснуть. Генералы они такие, любят, чтобы всё было быстро и без лишних усилий.

Но она ошиблась.

Это было на одном из совещаний. Обычном, каких за последние недели прошли десятки. Карта на столе, Хагерт с блокнотом, Микаэль, вечно встревающий с уточнениями по снабжению, и Калаэн, который барабанил пальцами по столешнице, слушая доклады.

Она стояла в углу у входа, привычно сливаясь с тенями. Её присутствие на таких совещаниях давно стало нормой. Генерал хотел, чтобы она слышала планы сразу, без пересказов и записок. Она слушала, впитывала, запоминала.

Обсуждали перемещение обозов. Потом погоду. Потом снова обозы. Хагерт что-то помечал, Микаэль спорил, Калаэн разруливал. Обычная рутина.

А потом Калаэн повернулся к ней.

— Ты вчера вернулась с разведки. Что скажешь?

Она хотела, как обычно, жестом попросить у Микаэля бумагу. Тот уже привычно потянулся к стопке читых листов. Но руки, опережая мысль, сами собой сложились в короткую фразу.

«Лес севернее тракта чист. Можно двигать припасы ночью».

Она сделала это не думая. На автомате. Как в школе Фернуха, на таких же совещаниях, где ее понимал каждый. И только закончив жест, она осознала свою ошибку. И уже потянулась за листом, как вдруг Калаэн повернулся к Хагерту.

— Северный тракт, — сказал он ровно, будто ничего особенного не произошло. — Значит, гоните обозы ночью. И предупреди людей, чтобы без факелов, только магические фонари в закрытом режиме. Нечего врагу цели подсвечивать. — и добавил, уже обращаясь к ней, и в голосе его вдруг проскользнули тёплые нотки, которых она раньше не слышала — Что ещё по разведке?

Она смотрела на него. На его спокойное лицо, на лёгкую усмешку в уголках губ, на то, как он, даже не глядя на неё, продолжал вести совещание, будто она говорила вслух.

Дурак.

Она улыбнулась своим мыслям, глядя в мутное стекло. Он учил этот проклятый язык не для галочки. Он учил его всерьез. И, судя по тому, как легко теперь читал ее жесты, когда она появлялась в лагере, выучил уже прилично. Для генерала, у которого каждая минута на счету, это было…

Она вспомнила, как он советовался с ней перед атакой на форт. Разложил карту, ткнул пальцем, а потом поднял на неё взгляд и спросил. Не приказал, не потребовал, а именно спросил:

— Как думаешь, получится?

И ждал. Серьезно ждал её ответа, хотя мог бы просто отдать приказ и быть уверенным, что она выполнит. Он считался с её мнением. Считался с тем, что она видит то, чего не видят другие.

А потом был тот случай с солдатами.

Она почти забыла о нем. Для нее это была обычная стычка, каких в её жизни случались сотни. Пятеро идиотов, решивших, что раз она баба и притом немая, то можно подловить в темном углу между палатками и заодно посмотреть, что она скрывает под маской. Она справилась с ними меньше чем за минуту. Трое остались лежать с вывихнутыми конечностями, двое уползли сами, подвывая от боли. Даже кинжал не понадобился.

Она даже не подумала жаловаться. Кому жалуются мекеши? На что? На то, что кто-то захотел сунуть нос не в свое дело? Смешно. Она сама виновата. Расслабилась, позволила себя окружить. Значит, надо быть внимательнее.

Но кто-то из тех, кто видел стычку, доложил.

Микаэль рассказал ей об этом через неделю, когда она вернулась с очередного задания. Рассказал, что Калаэн лично распорядился всех пятерых отдать под трибунал только за то, что хотели сорвать с нее маску. Хагерт пытался заступиться, говорил, что они хорошие солдаты, просто перебрали лишнего. А генерал ответил ему, что хорошие солдаты не нападают на своих. И не лезут туда, куда не просят. Их приговорили к пяти годам каторги каждому.

Она тогда слушала и чувствовала… что-то. Что-то странное, непривычное, отчего в груди становилось тесно. Он не должен был. Она сама могла разобраться. Она всегда разбиралась сама. Это было её правило, её закон, её способ выживать.

Но он разобрался. За неё.

Не потому, что она просила. Не потому, что считал её слабой. А потому что… потому что, наверное, считал своей. Своих людей он всегда защищал. Даже если эти люди сами могли за себя постоять.

Дурак.

Она снова усмехнулась, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

Когда это они стали соратниками? Когда этот высокомерный аристократ, привыкший повелевать, перестал быть просто «генералом» и превратился в… в кого? В друга? Нет, слишком громко. В товарища? Ближе, но тоже не то.

В того, ради кого она сейчас торчит в вонючих трущобах, втираясь в доверие к мелким клеркам и слушая сплетни горничных. В того, о ком она искренне переживает, когда думает, что где-то там, за сотни миль отсюда, в него летят вражеские стрелы.

Тень оторвалась от окна и прошлась по комнате. Тесно, душно, пахнет сыростью и мышами. Но здесь, в этой каморке, она могла думать. Могла позволить себе те мысли, которые гнала прочь днем, когда на ней была личина серой переписчицы.

Он делился планами. Рассказывал то, что не рассказывал даже Хагерту. Он доверял ей. По-настоящему доверял, хотя знал её всего ничего.

И она…

Она не отвечала тем же. Но прекрасно осознавала, что это только пока.

Это было страшно. Привычнее было держать дистанцию, не подпускать близко, помнить, что любой может предать, продать, использовать. И она выжила только потому, что не забывала этот урок.

Но с ним… с ним этот урок не работал.

Она злилась на барона Рултгера, на купца Корвина, на всех этих столичных крыс, потому что они хотели навредить ему. Потому что из-за них его солдаты голодают, его обозы горят, его планы рушатся.

С каких пор она переживает за его солдат?

Она, которую учили, что люди — расходный материал. Что чужая жизнь ничего не стоит. Что есть цель, и есть средства, и нечего распускать слюни.

А теперь она ловила себя на том, что считает убитых в донесениях. Что радуется, когда приходят вести об очередной победе, потому что это значит, что он жив.

Глупая, глупая, глупая.

Тень зарылась лицом в ладони и замерла так на минуту. Потом подняла голову, выдохнула и посмотрела в окно.

За стеклом все так же висел кусочек ночного неба. Где-то там, за горизонтом, шла война. Он сейчас, наверное, сидит над картами, пьет остывший кофе и ждет от неё вестей.

Она представила, как он в очередной раз отложит фолиант с жестами, пошевелит пальцами, повторяя выученное, и усмехнется своим мыслям.

Дурак.

Она улыбнулась. Тепло, по-настоящему, как улыбалась только Налле.

Налла.

Мысль о племяннице ударила под дых, вышибая воздух. Улыбка погасла, сменившись знакомой, ноющей тоской, которая жила в последние два месяца где-то под ребрами, в самом темном углу ее души.

Тень вцепилась пальцами в подоконник, чувствуя, как трухлявое дерево крошится под перчаткой. Всего в двух кварталах отсюда, в маленькой, но чистой комнатке на третьем этаже доходного дома спала ее девочка.

Налла.

Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней без ее запаха, без ее тепла, без того, как она возится во сне и тянет ручонки к матери. Точнее, к той, кого считает матерью.

Тень знала, где они обосновались. Она сама выбирала этот дом. Тихий, не слишком бедный, но и неброский. Хозяйка, вдова капитана флота, сдавала комнаты только женщинам с детьми. Йэфа быстро нашла с ней общий язык, прикормила пирожками, очаровала своей простой, открытой улыбкой. Все как договаривались.

Она уже два раза наблюдала за ними поздними вечерами.

Первый раз — через месяц после того, как заключила контракт. Не смогла удержаться. Просто стояла в тени на другой стороне улицы, сжимая в кармане кинжал до боли в пальцах, и смотрела на освещенное масляной лампой окно. Силуэты двигались за тонкой шторой. Маленький, быстрый. Это Налла, которая носилась по комнате, не желая ложиться. Чуть крупнее, но такой же юркий — Ян, уже оправившийся после операции, догоняющий ее. И плавная, спокойная тень Йэфы, которая пыталась утихомирить эту ораву.

Тень простояла тогда до полуночи, пока свет в окне не погас. А потом ушла, ругая себя последними словами.

Второй раз — позавчера. Опять не выдержала. Опять стояла в тени, сжимая в руках сверток. В нем была глиняная свистулька, купленная у уличного торговца. Петушок, раскрашенный ярко, почти безвкусно. Налла любила яркое. И теплые носки. И письмо, короткое, сухое, без нежностей, которое она написала и переписала десять раз, прежде чем осталась довольна.

Она не зашла.

Стояла, сжимая сверток, глядя на окно, за которым ее девочка, живая, здоровая, счастливая, гонялась за Яном, и не могла сделать шаг.

Потому что вдруг поняла: если она войдет, если обнимет Наллу, если вдохнет запах ее волос, то она не сможет уйти снова.

Йэфа справится. Йэфа умница. Йэфа написала ей два письма, направляя их через мертвый ящик. Тень ругалась, злилась на подобную неосторожность. Письма! Любой, кто перехватит, любой, кто проследит за Йэфой... Она рвала и метала в своей палатке, мысленно придумывая способы убить Йэфу медленно и мучительно за такую глупость.

А потом проспала всю ночь в обнимку с письмами.

Нашла в себе силы сжечь их только к утру. Смотрела, как огонь пожирает строки, написанные знакомым, неровным почерком, и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

«Налла скучает. Целует твою подушку».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони сквозь перчатки.

Два квартала. Всего два квартала отделяли ее от двери в комнату, где спала Налла. Она знала, что дверь не заперта. Знала, что Йэфа спит чутко, но не настолько, чтобы не впустить ее. Знала, что Налла, если проснется и увидит тетю, завизжит от радости так, что проснется весь дом.

И она не могла этого сделать.

Не могла войти, обнять, прижать к себе эту теплую, пахнущую молоком и сном малышку, потому что знала: завтра ей снова уходить. Завтра она снова наденет личину серой переписчицы и пойдет в Торговую Палату вынюхивать, кто из купцов связан с заговорщиками. Послезавтра, возможно, придется уехать из столицы, чтобы проверить другую ниточку. А через неделю, может быть, она вообще не вернется.

Она видела лица тех, кого убивала. Видела слишком часто, чтобы питать иллюзии. Смерть ходит за ней по пятам, дышит в затылок, ждет своего часа. И однажды она все-таки догонит. Вопрос только когда.

Йэфа вырастит Наллу вместе с Яном. У них будут деньги на жизнь, на еду, на одежду с аренды того самого участка. Им не придется голодать, мерзнуть, просить милостыню. Налла вырастет в тепле, в безопасности, в нормальной жизни, о которой сама Тень могла только мечтать.

Но это только если она не будет делать глупостей!

Она зажмурилась, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Так, как учили в школе Фернуха, когда надо было заглушить эмоции, чтобы выполнить задание.

Не помогало.

В груди жгло, раздирало, ныло так, что хотелось выть. Она скучала. Скучала так, как не скучала никогда в жизни. По маленьким ручонкам, обхватывающим ее шею. По мокрым поцелуям в щеку. По лепету, в котором уже начинали проступать слова. По запаху, по теплу, по тому чувству бесконечной, ничем не обусловленной любви, которое дарила ей эта кроха.

«Я скоро вернусь», — мысленно пообещала она кому-то там, за стеной, за окнами, за двумя кварталами трущоб. «Скоро. Я найду этих крыс. Я вытащу их нору. И тогда... тогда я вернусь к тебе. Насовсем».

Она не верила в обещания. Слишком часто их нарушали. Но сейчас, стоя у окна в вонючей каморке, глядя на кусочек неба над крышами, она позволила себе поверить.

Хотя бы на эту ночь.

Она вернулась к кровати, сняла с себя верхнюю одежду, оставшись в длинной, грубой рубашке, служившей ей ночной сорочкой. Кинжал положила под подушку, на самый край, чтобы в случае чего схватить в одно движение. Иллюзию накладывать не пришлось. Здесь, в этой каморке, она могла быть собой.

Легла, глядя в потолок, с которого свисали клочья старой побелки.

Где-то внизу, на улице, затихал вечерний гомон. Пьяницы орали, женщины переругивались, в переулках, кажется, все еще продолжалось то, что она видела час назад. Жизнь. Грязная, жестокая, но настоящая.

Она думала о Налле. О том, как та сейчас спит в своей кроватке, в комнате, которую сняла Йэфа на другом конце города. В безопасности. В тепле. Сытый Ян сопит рядом. Йэфа, наверное, вяжет при свете масляной лампы и напевает ту же песенку про парня, что полюбил девчонку.

Глаза слипались. Усталость, накопленная за три дня работы в Палате брала свое. Она проваливалась в сон медленно, цепляясь за реальность, но та ускользала, уступая место образам.

Налла. Йэфа. Ян. И он.

Калаэн.

Они стояли рядом, все вместе, в каком-то странном, невозможном месте. Сад, полный цветов. Солнце. Налла бегала по траве, хохоча, и он ловил ее, подбрасывал вверх, и девочка визжала от восторга. Йэфа сидела на скамейке, штопала что-то и улыбалась. Ян возился в песке.

А сама она стояла в стороне, без маски, и смотрела на них, и внутри было так тепло, так спокойно, так... по-настоящему.

Сон оборвался резко, как удар.

Тень села на тюфяке, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. За окном все так же висела ночь. Лампа догорела, и комнату заливал только тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь грязное стекло.

Она провела рукой по лицу, размазывая несуществующие слезы. Приснится же такое.

«Семья», — подумала она, и слово это обожгло, как раскаленное железо. «У меня никогда не будет семьи».

Но внутри, там, где жила та самая человечность, которую она так старательно душила, что-то согласно кивнуло. И добавило тихо, почти неслышно: «А если бы...»

Тень заставила себя не думать об этом.

Она легла снова, на этот раз повернувшись лицом к стене, и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Завтра она снова наденет личину. Завтра она продолжит охоту.

А сегодня... сегодня она позволит себе эту маленькую слабость. Просто полежать и представить, что там, за двумя кварталами отсюда, спит ее девочка. И что однажды, когда все это закончится, она сможет просто войти в дверь и остаться. Навсегда.

Тень уснула.

И в этот раз ей ничего не снилось.