Глава 18. Лесная дорога
Осенний лес встречал их тишиной.
Не той звонкой, прозрачной тишиной, какая бывает в погожий день, когда каждый лист, каждое дуновение ветра слышны за версту. Здесь тишина была другой — тяжелой, давящей, словно лес затаил дыхание, готовясь к прыжку. Даже птицы молчали.
Тень ехала чуть позади, как и положено. Не на полкорпуса, как адъютант или телохранитель, а именно чуть сзади и чуть сбоку. Так, чтобы держать в поле зрения и генерала, и дорогу впереди, и опушку слева, и подозрительный овраг справа. Привычка, въевшаяся в кости.
Калаэн сидел в седле ровно, неподвижно, как статуя. Только желваки на скулах ходили, выдавая напряжение, которого он не позволял себе показывать солдатам. Взгляд его серых глаз скользил по верхушкам сосен, по изгибам дороги, по следам на влажной после ночного дождя земле. Он тоже искал опасность. Или просто пытался не смотреть в ее сторону.
Тень чувствовала это кожей. Этот незримый холодок, повисший между ними после столицы.
Он остыл. Да. Но больше не смотрел на нее так, как тогда, в трущобной каморке, когда держал за руку и думал, что она умирает. Не смотрел с той отчаянной, неприкрытой тревогой, от которой у нее внутри все переворачивалось. Теперь в его взгляде, когда он изредка оборачивался, было что-то другое.
Настороженность. Оценка. И легкая, едва уловимая горечь.
Тень знала, о чем он думает. Знала, кого он представляет на месте Йэфы.
Конечно, он думал о мужчине. О любовнике, о том, кто держит ее на коротком поводке, пользуется ее деньгами и ее жизнью, и даже не удосуживается вовремя отдать приказ. О том, кто чуть не убил ее своей беспечностью.
И который в любой момент решит продать их за звонкую монету.
Она сжала зубы так, что челюсть свело.
«Если бы ты знал», — подумала она с тоской и злостью на себя. — «Если бы ты знал, что это просто деревенская баба с двумя детьми, которая штопает рубахи и варит кашу. Которая понятия не имеет, как работает магия, и чуть не угробила меня по чистой случайности. Которая сейчас, наверное, сидит в своей каморке и грызет ногти, переживая, все ли со мной в порядке».
Но она не могла ему сказать.
Не могла признаться, что ее «хозяин» — это женщина, которой глубоко плевать на политику, войны, которая аристократов и видела, что издали. Что заклятие перекинуто на нее в приступе отчаяния, когда другого выхода просто не было. Что теперь она в ловушке собственного выбора, и выхода из этой ловушки нет еще полгода. А полгода на войне — это вечность. Либо... но она пока все еще не могла решится. Мысль грызла, не давала покоя, подстегиваемая инстинктом самосохранения и чувством вины.
«Вина».
Слово всплыло в сознании само собой, холодное и липкое, как утренний туман, стелющийся по оврагу.
Она виновата.
Не перед Йэфой. Не перед Наллой. Та вообще пока не может осознать и понять, что тетя чуть не умерла. А перед ним.
Калаэн был прав тогда, в столице. Прав в своей ярости, в своей горечи, в своем ледяном «Я понял», за которым крылось столько невысказанного. Он доверил ей расследование, поставил на карту всё, а она... она упустила момент.
Будь она внимательнее к Йэфе, будь она чуть расчетливее, чуть циничнее, чуть больше похожа на ту Тень, какой была до встречи с ними всеми — с Йэфой, с Наллой, с Яном, с этим проклятым генералом, который сейчас сидел в седле и даже не оборачивался, — она бы заметила, что приказ выполнен, а заклятие начинает медленно ее пожирать. Она бы вернулась к ним на день раньше, Йэфа отдала бы ей приказ, и она была бы на ногах, когда умирал Латрип, когда исчезал барон.
Тогда, возможно, она успела бы. Перехватила бы мекешей Фернуха у дома чиновника. Отбила бы барона у тех, кто его увозил. И у Калаэна сейчас были бы имена. Настоящие имена тех, кто дергал за ниточки. А не просто трупы и исчезнувший свидетель.
Но она провалилась. И теперь он смотрит на нее с этой ледяной настороженностью, и внутри у нее все переворачивается от глухой, тяжелой вины, которую нечем искупить.
Сзади, в хвосте небольшой колонны, кто-то негромко чертыхнулся. Тень скосила глаза, не поворачивая головы.
Мэтт Вандер, полковой лекарь, отчаянно цеплялся за поводья своей лохматой лошадки, которая норовила ущипнуть траву на обочине и никак не желала идти ровно. Рядом с ним ехал пожилой сержант-ветеран, которого Калаэн приставил к лекарю «для безопасности», и теперь этот сержант с плохо скрываемым презрением наблюдал, как Мэтт борется с лошадью.
— Да чтоб тебя... — шипел Мэтт, дергая поводья. — Иди ты, кому сказал!
Лошадь фыркнула и дернулась в сторону, едва не столкнув Мэтта с другим всадником.
Тень поймала себя на том, что уголок ее губ под маской дрогнул.
Этот мальчишка... зачем Калаэн его взял? Формально все было правильно. В разведку берут лекаря, мало ли что. Но Мэтт... Мэтт был создан для лазарета, для спокойной работы с травами и бинтами. А не для лесных дорог, где в любой момент из-за кустов могла прилететь стрела.
Она перевела взгляд вперед. Калаэн, кажется, даже не заметил этой возни. Он смотрел на развилку, которая показалась впереди, и его рука сама собой потянулась к карте, торчащей из седельной сумки.
— Ваша светлость! — окликнул его один из разведчиков, вынырнувший из леса справа. — Тракт чист. До брода миля с небольшим.
Калаэн кивнул, разворачивая карту. Тень подъехала ближе, заглядывая через плечо. Дорога, река, отмеченный крестиком брод. Лес справа и слева. Идеальное место для засады, если бы враг знал, что они здесь.
— Впереди лес густеет, — негромко сказал Калаэн, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Если они где-то и есть, то там.
Тень кивнула. Потом, помедлив, подняла руку и сделала короткий жест: «Проверить?»
Калаэн посмотрел на нее. Впервые за последний час встретился с ней взглядом. В его серых глазах мелькнуло что-то... не гнев, нет. Скорее, привычная уже настороженность, смешанная с усталостью.
— Проверим, — ответил он коротко. И добавил, помолчав: — Но близко не суйся. Если там засада, пусть лучше они себя обнаружат, чем мы в нее влетим.
Она снова кивнула. И тронула поводья, направляя лошадь к обочине, чтобы объехать колонну и выдвинуться вперед, в дозор.
Проезжая мимо Мэтта, она услышала его отчаянный шепот:
— Господи, зачем я только согласился... Сидел бы в лазарете, травки сушил...
Она чуть замедлила ход, глянула на него сверху вниз. Мэтт поднял голову, встретился с черными глазами в прорезях маски, и его лицо вытянулось.
— Ой... — выдохнул он. — А вы... вы куда? Там же опасно.
Тень смотрела на него несколько долгих секунд. Потом ее рука, прежде чем она успела подумать, протянулась и легонько сжала его плечо. Жест, который должен был означать: «Сиди тихо. Не высовывайся. Все будет хорошо».
Мэтт смотрел на нее круглыми глазами, в которых плескался такой искренний, детский страх, что у Тени внутри что-то дрогнуло. Она отдернула руку, развернула лошадь и поехала вперед, растворяясь в тени деревьев.
За спиной осталась дорога, колонна из тридцати с лишним человек, генерал, который смотрел ей вслед с непроницаемым лицом, и лекарь, который, кажется, только что понял, что война — это не только бинты и травы.
Лес принял ее в свои объятия бесшумно.
Тень двигалась меж деревьев, сливаясь с тенями, и думала о том, что вина — плохое чувство. Оно отвлекает. Оно мешает думать. Оно заставляет ошибаться.
Она должна быть лучше.
Ради него. Ради них всех.
Впереди, за поворотом дороги, темнел лес. Густой, молчаливый, настороженный.
Тень въехала в него, и тишина сомкнулась над ее головой, как вода.
Где-то далеко позади остался маленький отряд. Где-то еще дальше — армия, ползущая по тракту с обозами. А здесь была только она, лес и та опасность, которую нужно было найти раньше, чем она найдет их.
Она ехала вперед, и с каждым шагом лошади тишина становилась все гуще, все тяжелее, все тревожнее.
«Где же вы?» — подумала Тень, вглядываясь в лесную чащу. — «Я знаю, что вы здесь. Я чувствую».
Но лес молчал. Пока молчал.
Тень остановила лошадь в тени разлапистой ели, спешилась, привязала повод к тонкой березке так, чтобы в случае чего лошадь могла освободиться сама, дернув как следует. Дальше нужно было идти пешком.
Она двинулась вперед, бесшумно ступая по влажной земле, перепрыгивая через корни, скользя меж стволов, как утренний туман. Вокруг — ни звука. Ни птицы, ни ветра, ни зверя. Только ее собственное дыхание, которое она заставляла быть ровным, и стук сердца, который, казалось, разносится на весь лес.
«Плохо», — подумала она. «Очень плохо».
В здоровом лесу всегда есть жизнь. Птицы перекликаются, белки скачут по веткам, мыши шуршат в подлеске. Тишина бывает только тогда, когда в лес приходит кто-то чужой. Тот, кого боятся даже звери.
Она присела на корточки, коснулась пальцами земли. Сыро, мягко, но следов не видно. Слишком темно, слишком густо. Зато запахи...
Она закрыла глаза, позволяя нюху работать за зрение.
Лес пах прелой листвой, грибами, влажной корой и... дымом. Едва уловимо, на самой грани восприятия, но он был. Дым костра, затушенного не меньше шести часов назад. И к нему примешивался другой запах, острый, металлический, въедливый.
Лошади. Много лошадей. И люди. Много людей.
Она открыла глаза и медленно выдохнула.
Засада.
Кто-то ждал здесь, в этом лесу, задолго до того, как маленький отряд генерала выехал из лагеря. Ждал терпеливо, профессионально, зная, что рано или поздно Глортейн сунется сюда.
«Как?» — мысль кольнула холодной иглой. — «Как они узнали маршрут?»
Ответ был слишком очевидным. Крот.
Тот самый, о котором Калаэн говорил в столице. Новый предатель, который завелся в штабе, пока она гонялась за заговорщиками. Или старый, которого они не нашли, потому что все нити оборвались вместе с трупами Латрипа и Корвина.
Она развернулась и побежала назад, к лошади. Время поджимало. Нужно было предупредить Калаэна, заставить его развернуть отряд, уйти в обход, вернуться, что угодно, только не соваться в эту ловушку.
Она вскочила в седло, рванула поводья, и лошадь, почувствовав ее настроение, понеслась сквозь лес, не разбирая дороги, перепрыгивая через поваленные стволы, обдирая бока о ветки.
Тень летела вперед, и внутри у нее все кипело от злости и страха. Злости на себя. Опять не унюхала, опять чуть не пропустила, опять! Страха за него, за этого упрямого дракона, который сейчас сидит на развилке и ждет ее доклада, не подозревая, что вскоре лес вокруг него оживет и начнет плеваться стрелами и огнем.
Лес кончился внезапно, обрывом в низину, где дорога петляла меж холмов. Она вылетела на открытое пространство, привстала на стременах, вглядываясь.
Отряд был там. Маленькие фигурки на дороге, черные на фоне серой ленты пути. Далеко. Слишком далеко.
Она пришпорила лошадь, та рванула с новой силой, и ветер засвистел в ушах, заглушая мысли, заглушая страх, оставляя только одно — успеть.
«Только не сегодня», — думала она, вцепившись в поводья. — «Только не сейчас. Я не дам тебе умереть. Слышишь? Не дам».
Впереди уже можно было разглядеть отдельные фигуры. Калаэн на коне, развернувшийся в ее сторону. Он видел ее бешеную скачку. Видел и, кажется, уже понял, что новости плохие.
Тень махнула рукой, подавая сигнал: «Опасность! Засада!»
И в этот момент лес за спиной отряда ожил.
Первые стрелы ударили со стороны оврага, того самого, что она приметила еще утром. Тонкий, злой свист, и трое солдат из арьергарда рухнули с коней, даже не вскрикнув.
А потом лес взорвался криками.
* * *
— Засада! К бою!
Калаэн рванул поводья, разворачивая коня, и его голос, усиленный магией, перекрыл нарастающий гул. Солдаты, те, кто еще держался в седлах, спешивались, строились в оборону, но враг наседал со всех сторон.
Из леса, с холмов, из оврага вылетали всадники в темных плащах, с ахнастанскими гербами на щитах. Много. Слишком много. Не меньше полусотни, а может, и все восемь десятков.
— В круг! — орал сержант, тот самый, что ехал рядом с Мэттом. — В круг становись!
Солдаты сбивались в кучу, прикрываясь лошадьми, но строй рассыпался под натиском атаки. Крики, ржание, лязг стали — все смешалось в чудовищный хор.
Калаэн выхватил саблю, рубанул подскочившего всадника, развернулся, ища глазами Тень.
Она была там. Уже в гуще боя.
Ее лошадь, загнанная бешеной скачкой, пала в двадцати шагах от отряда, и теперь Тень билась пешей, прикрывая спину спешившемуся Мэтту, который, кажется, совсем потерял голову от страха и пытался утащить раненого солдата в кусты.
Двое ахнастанцев налетели на нее одновременно. Тень ушла перекатом, взметнулась, и ее кинжалы сверкнули в воздухе, оставляя за собой алые росчерки. Первый упал, второй отшатнулся, но на его место уже лезли трое.
Калаэн рванул к ней, прорубаясь сквозь строй, но враги наседали, и каждый шаг давался с боем.
— Ваша светлость! — заорал кто-то слева. — Сзади!
Он развернулся, отражая удар, и краем глаза увидел, как Мэтт, оставив раненого, вдруг вскочил и, размахивая какой-то палкой, бросился на ахнастанца, заходящего к Тени со спины.
Удар. Мэтт отлетел в сторону, сбитый с ног ударом щита, и замер, скорчившись.
— Мэтт! — заорал кто-то.
Тень обернулась на крик. Увидела. И в ее черных глазах, видимых даже сквозь прорези маски, полыхнуло такое, что Калаэн на мгновение забыл, как дышать.
Она рванула к лекарю, отшвырнув наседавших врагов с какой-то нечеловеческой, звериной силой. Прикрыла его собой, встала над ним, как волчица над раненым волчонком, и приняла бой.
Калаэн видел, как движутся ее руки, как кинжалы описывают смертельные дуги, как враги падают один за другим, не в силах пробить эту бешеную оборону. Видел и понимал, что долго она не продержится. Их слишком много.
Он рванул к ней, забыв об осторожности, забыв о том, что сам подставляется под удар. Прорубился, рубанул направо, налево, встал рядом, спина к спине, чувствуя, как ее дыхание, частое, рваное, касается его затылка.
— Держись! — крикнул он, не оборачиваясь.
Она не ответила. Но он знал, что она услышала.
Вокруг кипел ад. Тридцать против восьмидесяти. Шансов не было. Только чудо. Только если Хагерт каким-то образом узнает и придет на помощь.
Но Хагерт был далеко. Очень далеко.
Калаэн стиснул зубы и принялся рубить. Меч взлетал и падал, взлетал и падал, и счет убитых давно потерял всякий смысл.
Рядом, прикрывая его спину, работала Тень. И в этом аду, в этом безумии, среди крови и смерти, он вдруг понял одну простую вещь.
Ему плевать, кто ее хозяин. Плевать, что она скрывает. Плевать на все, кроме того, чтобы они оба выжили.
Тень огляделась, и внутри у нее похолодело.
Тридцать. Их оставалось от силы пятнадцать, и те были ранены, оглушены или просто обессилены. Враги наседали со всех сторон, и даже Калаэн, рубившийся рядом с ней, начал выдыхаться. Она видела это по движениям. Они стали чуть медленнее, чуть тяжелее, чем в начале боя. Дракон внутри него рвался наружу, но здесь, в этой мясорубке, трансформация заняла бы слишком много времени. Его просто зарубили бы, пока кости перестраивались.
Она отбила очередной удар, полоснула кинжалом по горлу наседающего ахнастанца, и вдруг замерла на мгновение, вглядываясь в лес за спинами врагов.
Там, в густой тени, где даже ее глаза видели только смутные очертания, что-то шевельнулось. Не человек. Крупнее. Длиннее. И запах...
Она узнала этот запах. Слышала его однажды, много лет назад, когда Фернух посылал их вглубь Великого Леса за каким-то редким артефактом. Тогда она чудом уцелела, потому что успела замереть и не дышать, пока мимо, в двух шагах, проплывала эта тень.
Хелтры.
Лесной народ.
Они не любили людей. Не выходили из лесов, не торговали, не воевали. Просто жили своей жизнью, там, в глубине, куда люди боялись соваться. И если человек попадал к ним... никто не знал, что с ним случалось. Потому что никто не возвращался.
Кроме нее.
Тень резко развернулась к Калаэну, схватила его за рукав, привлекая внимание. В ее черных глазах, видимых сквозь прорези маски, плескалось что-то, от чего у генерала мороз пошел по коже.
Она поднесла палец к губам — жест, понятный без слов. Потом указала на лес. И начала быстро, отчаянно складывать пальцы в жесты, молясь, чтобы он понял.
«Сейчас подожгу дерево. Оттуда выйдут. Длинные руки. Когда увидите — замереть. Не дышать. Не шевелиться. Что бы ни случилось»
Калаэн смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло недоверие, смешанное с ужасом. Но времени объяснять не было.
Тень оторвалась от него, шагнула вперед, вскинула руку. Пальцы сложились в замысловатый жест, губы под маской беззвучно шевельнулись, выплевывая слова заклинания. Огонь ударил из ее ладони — не широкой стеной, как у дракона, а тонкой, прицельной струей, которая вонзилась в ствол старого дуба на опушке.
Дерево вспыхнуло мгновенно. Сухая кора занялась веселым, ярким пламенем, которое взметнулось к небу, освещая поляну, искаженные лица ахнастанцев, замерших в недоумении, и темную стену леса за ними.
Ахнастанцы на мгновение опешили. Кто-то даже попятился, глядя на это безумие. Но их командир, здоровенный детина с топором, заорал что-то, призывая атаковать, и строй снова двинулся вперед.
И в этот момент из леса, из самой густой тени, показались руки.
Длинные. Нечеловечески длинные, с локтями, которые гнулись не так, как должны, и пальцами, в каждом из которых было лишних сустава два. Они выползали из темноты медленно, тягуче, как ветви старого дерева, ожившие в ночном кошмаре.
Калаэн замер. Его голос, командирский, привыкший перекрывать грохот битвы, сорвался на хриплый крик:
— ВСЕМ ЗАМЕРЕТЬ! НЕ ШЕВЕЛИТЬСЯ! НИ ЗВУКА!
Солдаты, те, кто еще держался на ногах, застыли, как статуи. Кто-то замер с занесенным мечом, кто-то прижимая рану, кто-то просто рухнул на колени, не в силах стоять, но замер и он, вжавшись лицом в землю.
Ахнастанцы не поняли.
Они увидели, как их враги вдруг окаменели, и обрадовались. Легкая победа! Они рванули вперед, к этим неподвижным мишеням, занося оружие для последнего удара.
И напоролись на руки.
Длинные пальцы сомкнулись на первом, кто подбежал слишком близко к опушке. Он даже не успел закричать — просто исчез в темноте, утащенный в лес, как щепка в водоворот. За ним второй, третий.
Ахнастанцы замерли. Заорали. Кто-то попытался бежать, но длинные руки с нечеловеческой скоростью хватали бегущих, выдергивали из строя, утаскивали в черноту между деревьями. Дикие крики, полные животного ужаса разрывали ночную тишину, и тут же обрывались, сменяясь жуткими хрустами и чавканьем, от которых у выживших волосы вставали дыбом.
Командир с топором успел рубануть по одной из рук. Лезвие вошло в плоть, но рука даже не дрогнула. Длинные пальцы сомкнулись на его горле, и он исчез в лесу, даже не вскрикнув.
Минута. Две. Три.
Лес пожирал ахнастанцев.
Те, кто не попал в лапы чудовищ, метались по поляне, натыкались друг на друга, пытались спрятаться за лошадей, но руки доставали их везде. Из-под земли, из-за деревьев, из пустоты. Они появлялись отовсюду и утаскивали свои жертвы в темноту.
Крики стихали один за другим. Шорохи, хрусты, влажные звуки — и тишина. Весь отряд ахнастанцев был пережован меньше, чем за пять минут.
Отряд Калаэна стоял, замерев, превратившись в камень. Никто не смел даже дышать. Солдаты смотрели перед собой остекленевшими глазами, и по щекам некоторых текли беззвучные слезы, без единого всхлипа.
Тень стояла рядом с Калаэном, вцепившись в его руку так, что ногти, наверное, пробивали ткань мундира. Она не смотрела на него. Смотрела в лес, в ту самую точку, откуда тянулись эти проклятые руки.
Она знала, что будет дальше.
Шорохи стихли окончательно. Тишина, навалившаяся на поляну, была тяжелой, как могильная плита.
А потом из леса вышел он. Хелтр.
Он был похож на человека. Отдаленно. Та же форма тела, те же ноги, руки, голова. Но кожа... кожа была темной, почти черной, с синеватым отливом, как у глубоководной рыбы. И глаза. Огромные, яркие, светящиеся в полумраке золотистым светом, без зрачков, без белков, просто два сияющих озера. Тело слишком вытянутое, худое, с непривычными пропорциями, от которых глаз спотыкался и не хотел верить тому, что видел.
Он стоял на опушке, в двух шагах от догорающего дуба, и смотрел на поляну.
Точнее, не видел. Хелтры не видели так, как люди. Они чувствовали движение и жизнь. И сейчас на поляне не было ничего, что двигалось бы, дышало бы слишком громко, выдавало бы себя.
Пятнадцать человек замерли, превратившись в камни. Даже лошади, наученные ужасом, стояли неподвижно, только бока ходили ходуном от частого дыхания.
Хелтр медленно повел головой, сканируя пространство. Его огромные глаза скользнули по фигурам людей, застывших в неестественных позах, но не задержались. Они искали движение. А движения не было.
Он зарычал.
Низкий, вибрирующий звук, от которого у Тени внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Рычание было недовольным, почти раздраженным. Он не нашел того, что искал. Или нашел, но не то.
Еще мгновение он постоял на опушке, вглядываясь в темноту. Потом развернулся и бесшумно, как тень, скользнул обратно в лес.
Тьма сомкнулась за ним.
Тишина длилась вечность.
Никто не шевелился. Никто не дышал. Даже ветер, казалось, замер, боясь нарушить это хрупкое равновесие между жизнью и смертью.
Прошла минута. Две. Пять.
Где-то в глубине леса хрустнула ветка. Потом еще одна. Звуки удалялись, стихали, таяли в ночи. И только когда последний шорох затих, когда лес снова стал просто лесом, а не вратами в ад, Калаэн позволил себе выдохнуть.
Медленно, очень медленно, он повернул голову и посмотрел на Тень.
Она стояла рядом, все еще вцепившись в его руку, и смотрела в ту сторону, куда ушел хелтр. Ее глаза в прорезях маски были пустыми, вымороженными, и только мелкая дрожь, пробегавшая по пальцам, выдавала, что она вообще жива.
— Что... — голос Калаэна сорвался. Он прокашлялся и попробовал снова, шепотом, едва слышно: — Что это было?
Тень медленно перевела на него взгляд. Черные глаза встретились с серыми, и в них не было ответа. Только усталость. Бесконечная, вымораживающая усталость человека, который слишком долго видел слишком много такого, чего видеть не должен.
Потом ее рука отлипла от его рукава. Медленно, с трудом, пальцы сложились в жест.
«Хелтры. Лесной народ. Не любят людей»
Она помолчала, глядя на него, и добавила:
«Мы замерли. Они не видят, только чувствуют движение. Спасибо, что понял»
Калаэн смотрел на эти жесты и чувствовал, как внутри, там, где дракон метался в клетке, становится тихо. Очень тихо.
Она спасла их. Снова.
Вокруг, понемногу приходя в себя, зашевелились солдаты. Кто-то осел на землю, закрыв лицо руками. Кто-то тихо заскулил, раскачиваясь вперед-назад. Кто-то просто стоял, глядя в пустоту, и по щекам его текли слезы.
Мэтт, тот самый лекарь, которого она прикрыла собой, сидел на земле, вцепившись в окровавленный рукав, и мелко трясся. Его глаза, круглые, как у совы, смотрели на Тень с таким выражением, будто она была не человеком, а божеством, спустившимся с небес.
Калаэн глубоко вздохнул, прогоняя оцепенение. Нужно было действовать. Считать потери, подбирать раненых, уходить отсюда, пока хелтры не передумали или пока не нагрянула новая волна ахнастанцев.
— Подъем, — сказал он негромко, но твердо. Голос его, хриплый, но все еще командный, заставил солдат вздрогнуть и обернуться. — Живые есть? Отозваться.
Шестеро. Семеро. Восемь.
Из тридцати с лишним человек, вышедших утром из лагеря, на ногах оставалось десять. Еще пятеро было ранены. Остальные лежали там, где их настигла смерть от вражеских мечей.
Калаэн сжал челюсть так, что зубы скрипнули.
— Раненых — на лошадей, — приказал он. — Уходим. Быстро и тихо.
Солдаты зашевелились, подбирая товарищей, поднимая тех, кто еще мог идти. Тень стояла в стороне, глядя на лес. Она не двигалась, только глаза ее бегали по опушке, выискивая новую угрозу.
Калаэн подошел к ней. Встал рядом. Тоже посмотрел в лес.
— Они вернутся? — спросил он тихо.
Тень покачала головой. Потом, подумав, пожала плечом.
«Не знаю. Может быть. Но не сегодня».
— Почему ты так думаешь?
Она повернулась к нему. В ее черных глазах мелькнуло что-то, чему он не мог подобрать названия. То ли усмешка, то ли горечь.
«Они сыты».
Калаэн сглотнул. Слова были простыми, страшными и абсолютно точными.
Хелтры пришли, взяли свое и ушли. Сегодня их жертвами стали ахнастанцы. Завтра мог стать кто угодно.
— Уходим, — повторил он, беря ее за руку. Коротко, крепко, как тогда, в каморке. — Живо.
Она не отдернула руку. Просто кивнула и позволила увести себя прочь от этого леса, от этой поляны, от этого ада, который они чудом пережили.
Сзади, на догорающем дубе, все еще плясало пламя, освещая путь к спасению. И в его свете маленький отряд, сократившийся почти вдвое, медленно двинулся прочь, оставляя за спиной смерть, тайну и лес, который никогда не простит им этого вторжения.