Глава 17. Грань
Он не помнил, как нашёл в этой каморке таз и кувшин.
Память фиксировала только обрывки: как рванул с места, как грохотал ящиками в углу, пока не нашарил жестяную ёмкость и глиняную кружку; как плеснул воду в таз из бочки, расплескав половину на пол.
А потом он уже сидел на краю её кровати, приподняв её одной рукой. И только тогда, держа её на весу, почувствовал, до чего же она лёгкая. Почти невесомая. Хрупкая, как высушенная ветка. В этой руке, привыкшей сжимать оружие, её тело казалось птичьим.
Он прижал её к себе, запрокинул ей голову, и второй рукой, черпая кружкой из таза, плескал воду прямо в лицо. Мутную, холодную, не зная, помогает это или нет. Если это проклятие или алхимический яд, то должно помочь. Вода стекала по щекам, по шее, промачивала рубаху, а она не открывала глаза.
— Давай, — хрипел он, сам не замечая, что говорит вслух. — Давай, очнись.
Магия пришла сама. Не боевая, которой он испепелял вражеские батареи. Другая, глубинная, драконья, что текла в его крови. Он не учился целительству, но драконы кое-что умели. Калаэн прижал ладони к её груди, туда, где под ключицами едва угадывалось биение жизни. Закрыл глаза. И позволил живому, горячему пламени течь сквозь пальцы, которое должно было растопить лёд в её жилах, заставить сердце биться чаще, прогнать смерть прочь.
Он не знал, правильно ли делает. Не знал, помогает или убивает. Но другого у него не было.
Время потеряло счёт. Может, минута прошла, может, час. Он сидел на краю её кровати, вцепившись в неё мокрыми от пота руками, и гнал в неё своё тепло, свою силу, свою жизнь, не думая, что оставит себе.
Когда веки её дрогнули в первый раз, он не поверил.
Ресницы, тёмные, влажные, дрожали, как крылья бабочки, пытающейся взлететь после ливня. Потом веки приподнялись, и на него посмотрели глаза. Чёрные. Бездонные. Те самые, в которых плескалась такая бездна боли и усталости, что у него перехватило дыхание.
Она смотрела на него несколько долгих секунд. В её взгляде не было узнавания, только мутное, тяжёлое недоумение человека, которого выдернули из самого глубокого омута. Потом зрачки дрогнули, сфокусировались, и в них мелькнуло что-то... удивление? Неверие?
Губы её шевельнулись, пытаясь сложиться в слово. Ни звука не вырвалось, но Калаэн и так понял.
«Ты?»
Он не ответил. Просто сидел, вцепившись в её запястье, чувствуя, как пульс бьётся под его пальцами уже ровнее, уже сильнее. И вдруг силы оставили его окончательно.
Он сполз с кровати, прямо на пол, и сел, прислонившись спиной к её лежанке. Голова откинулась назад, ударившись о край матраса. Он закрыл глаза и просто дышал. Глубоко, жадно, как человек, который только что вынырнул из-под воды.
Нужно было позвать лекаря. Найти кого-то, кто знает толк в магическом истощении, в ядах, в проклятиях. В том, что могло довести её до такого состояния. Но сил не было даже пошевелиться. И где-то в глубине души, там, где дракон свернулся усталым клубком, жила ледяная, иррациональная уверенность: если бы он ушел, если бы оставил её одну хотя бы на минуту, она бы не выдержала. Ускользнула. Ушла бы туда, откуда он её только что вытащил.
Сверху, откуда-то из-за спины, донёсся тихий, шуршащий звук. Он не сразу понял, что это. Потом до него дошло: её пальцы скребут по одеялу, пытаясь найти его руку.
Он не обернулся. Просто протянул свою руку назад, нащупал её ладонь, сжал. Пальцы у неё были холодными, но в ответ на его пожатие слабо дрогнули.
И в этой тесной, вонючей каморке, на гнилом полу столичных трущоб, Калаэн Глортейн, генерал армии, дракон, потомок древнего рода, позволил себе просто сидеть и держать её за руку.
Её дыхание за спиной стало ровным, глубоким. И её пальцы, вцепились в его руку с той отчаянной силой, с какой цепляются за жизнь те, кто уже почти отпустил её.
Калаэн сидел на полу, закрыв глаза, и слушал, как она дышит. Он думал только о том, что её пульс под его пальцами бьётся ровно.
Пока ровно.
— Что с тобой случилось? — голос его прозвучал хрипло, будто он сам только что выкарабкался с того света.
Тишина.
Он уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но сзади донёсся тихий, едва уловимый звук. Шорох. Шелест ткани. Едва слышное движение, которое любой другой принял бы за сквозняк или возню крысы за стеной.
Калаэн усмехнулся.
Он не оборачивался, но прекрасно представлял эту картину. Как она, превозмогая слабость, тянется куда-то, нашаривает маску, без которой он ни разу не видел её лица. Как натягивает её дрожащими пальцами, прячась от него и от собственной уязвимости.
Даже сейчас, когда смерть только что отступила, когда сил едва хватало на то, чтобы дышать, она в первую очередь думала о защите. О стене, которую выстроила между собой и всеми остальными.
Шорох стих. Тишина снова повисла в комнате, густая, как кисель.
Потом он услышал это. Тихий, царапающий звук её пальцев по грубой ткани одеяла. Она искала его руку. Нашла. Он почувствовал, как её пальцы, всё ещё холодные, но уже не ледяные, сложились в дактильные жесты.
Один. Второй. Третий.
«Раб-с-ко-е зак-ля-ти-е».
Слова складывались в голове медленно, по слогам, и с каждым новым жестом внутри него разрасталась ледяная, тяжелая пустота.
Он резко обернулся.
Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Иллюзия исчезла, а маска была на месте, скрывающая всё, кроме глаз. Тех самых глаз, которые только что, без защиты, смотрели на него с такой отчаянной, неприкрытой усталостью. Сейчас они были непроницаемы.
— Но я думал… — голос его сорвался. Он прокашлялся и продолжил, стараясь, чтобы это звучало ровно: — Я думал, ты сняла его. Когда сбежала. Все слухи говорили, что ты первая, кому это удалось.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго.
Потом её рука медленно поднялась. Пальцы замерли на мгновение, словно она всё ещё колебалась, стоит ли говорить ему правду. Стоит ли пускать его туда, куда не пускала никого.
Калаэн ждал. Сердце колотилось где-то в горле.
Её пальцы начали двигаться. Медленно, чётко, чтобы он понял. Жест за жестом, слово за словом:
«Не сняла. Перекинула на другого человека».
Калаэн смотрел на нее, и слова медленно складывались в голове, каждое как удар молота по наковальне. Он моргнул. Раз. Другой. Смысл сказанного доходил до него тяжело, сквозь пелену только что пережитого ужаса и выплеснутой до дна магии.
— Значит... — голос его прозвучал хрипло, он откашлялся. — Значит, ты не свободна. Все это время... ты была не свободна.
Тень смотрела на него. В ее черных глазах, видимых в прорезях маски, не было ничего. Ни стыда, ни оправдания, ни просьбы о жалости.
Калаэн отвел взгляд, уставился в стену напротив, где отслаивалась штукатурка, обнажая гнилые доски. В голове лихорадочно заметались мысли, обрывки фраз, нестыковки, которые теперь складывались в чудовищно логичную картину.
Ее молчаливое подчинение приказам. Ее готовность рисковать жизнью. Ее отчаянная просьба об участке, оформленном на его имя, который достанется кому-то другому, если она умрет. Ее страх перед личными встречами, перед привязанностью, перед ним самим.
«Если приказов не поступает дольше, чем две недели — мекеш умирает в страшных муках».
Он вспомнил слова Микаэля, сказанные тогда, в шатре, когда они только обсуждали возможность нанять Тень. Слова, которые тогда показались ему просто частью страшной легенды о Фернухе. Теперь они обрели плоть и кровь.
— У тебя... — он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — У тебя, видимо, давно не было приказа.
Это не было вопросом. Он просто озвучил то, что стало очевидным. Приступ, который он застал, ее состояние на грани жизни и смерти. Это было оно. Рабское заклятие, которое начало пожирать свою жертву за отсутствием приказа хозяина.
Он хотел спросить, на кого. Вопрос горел на языке, требуя выхода. Кто этот человек, на которого она перекинула свою цепь? Кто тот, кому она доверила свою жизнь?
«Это скорее всего тот самый человек», — подумал он с горечью. Тот, ради кого она торговалась за клочок земли. Тот, кому она завещала будущее ценой собственной жизни. Родственник? Друг? Любовник? Мысль о последнем кольнула острой, неожиданной болью, но он отогнал ее прочь. Сейчас это было неважно.
Она отказалась от контракта. Наотрез. А через два дня вернулась. Согласилась на все условия. Калаэн стиснул челюсть так, что желваки заходили под кожей.
Не за этот ли участок тот человек отправил ее в мясорубку войны?
Мысль была хуже некуда. От нее хотелось сплюнуть, стряхнуть с себя, как липкую паутину, но она впивалась в мозг, не отпускала, требовала ответа.
Он представил себе его. Того, кто держал в руках нить ее жизни. Кто мог одним словом — одним гребаным словом! — продлить ей существование или обречь на мучительную смерть.
И этот человек... не отдал приказ вовремя. Почему?
Вариантов было немного.
Первый: этот человек просто забыл. Не уследил. Отвлекся на свои дела, на свою жизнь, на деньги, которые она ему отправляла. А она тем временем рисковала головой в столице, вынюхивая заговорщиков.
Второй: этот человек сделал это намеренно. Решил, что ее услуги больше не нужны. Что проще получить участок сразу, не дожидаясь, пока она сложит голову на задании. Что она — отработанный материал, который можно списать.
Калаэн с силой провел ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Нет. Не может быть. Не после того, как она смотрела на него этими своими глазами, полными такой отчаянной, безнадежной преданности кому-то другому. Не может быть, чтобы тот, кому она доверила свою жизнь, оказался такой мразью.
А если может?
Он вспомнил ее записку: «Я передумала насчет контракта». Тогда он обрадовался. Решил, что она оценила условия, что он сумел ее убедить, что... чушь. Глупость. Она не из тех, кого можно убедить деньгами или уговорами. Она из тех, кто принимает решение раз — и больше не меняет.
Значит, ее заставили.
«Четыреста руделов в месяц», — вспомнил Калаэн. Она получала эти деньги. И, судя по всему, отправляла их кому-то. Тому самому человеку. А он, сидя в безопасности, пользовался плодами ее риска, ее крови, ее проклятой жизни.
И не удосужился отдать приказ вовремя.
Кулаки Калаэна сжались сами собой, до хруста в костяшках. Ногти впились в ладони. Внутри, там, где дракон метался в тесной клетке человеческого тела, закипала ярость. Холодная, тяжелая, вымораживающая. Такая ярость бывает только у тех, кто привык защищать, и кто вдруг понимает, что защищать некого. Потому что те, кто должен был защищать ее, предали.
Он хотел спросить. Схватить ее за плечи и потребовать: «Кто он?! Где он?! Почему ты позволяешь ему так с собой обращаться?!»
Но он не сделал этого.
Потому что знал ответ.
Она не скажет. Даже сейчас, когда смерть дышит ей в затылок, она не скажет. Потому что этот человек — все, что у нее есть. И она скорее умрет, чем предаст его, даже если он этого заслуживает.
— Почему этот человек не отдал тебе приказ вовремя? — спросил он, обернувшись, и в его голосе прорезались жесткие, командирские нотки, которые он не смог сдержать. Вопрос прозвучал как обвинение.
Тень смотрела на него долго. Очень долго. Потом ее рука, все еще слабая, но уже послушная, поднялась и начала складываться в жесты. Медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом, словно она экономила силы.
«Я увлеклась расследованием».
Пауза. Рука дрогнула, но продолжила.
«Упустила момент, когда прежний приказ оказался выполнен».
Она замолчала, опустив руки на одеяло. В ее глазах не было вины. Только усталое, спокойное признание собственной ошибки. Ошибки, которая чуть не стоила ей жизни.
Калаэн смотрел на нее и чувствовал, как внутри разворачивается клубок противоречивых чувств. Гнев, который привел его сюда, давно испарился, сменившись ледяным ужасом, когда он увидел ее умирающей. Теперь к этому ужасу примешивалось что-то еще. Она перекинула заклятие на другого, но, по сути, осталась такой же рабыней, как и была. Просто сменила хозяина. И этот хозяин, тот, кому она доверилась, оказался... кем? Безответственным? Беспечным? Подлым? А может, просто не знал? Может, она не сказала ему о сроках, не хотела обременять, и теперь расплачивалась за это собственной жизнью?
Вопросов было слишком много. И ни на один из них она не ответит. Не сейчас.
Он посмотрел на нее, на ее маску, на руки, бессильно лежащие поверх серого одеяла, и задал самый главный вопрос. Тот, от которого сейчас зависело все.
— Сколько у тебя времени?
Тень смотрела на него. В ее глазах, черных и бездонных, мелькнуло что-то, чему он не мог подобрать названия. Благодарность? Удивление, что он спросил? Или просто усталость, настолько глубокая, что ей уже было все равно?
Ее рука поднялась. Медленно, с трудом, пальцы сложились в цифры.
«Два».
Пауза. Рука дрогнула, перестроилась.
«Три дня».
Калаэн смотрел на эти жесты, и внутри него, там, где дракон бил хвостом, вдруг стало тихо. Очень тихо. В этой тишине рождалось решение. Холодное, четкое, не терпящее возражений.
Два-три дня.
У него было два-три дня, чтобы найти человека, на которого она перекинула заклятие, и заставить его отдать приказ. Или придумать что-то другое. Или смотреть, как она умирает у него на рузах, потому что он не успел.
— Этот человек... — начал он, но Тень покачала головой. Отрицательно. Резко, почти агрессивно.
Калаэн стиснул челюсть так, что зубы скрипнули. Дура. Упрямая, гордая, невыносимая дура. Она готова умереть, только бы не впускать его в свою последнюю тайну. Только бы не рисковать тем единственным человеком, который у нее остался.
«Я сама схожу. Сегодня» — вывели ее пальцы.
Калаэн поднялся с пола. Колени хрустнули, затекшие мышцы отозвались болью. Он стоял над ней, чувствуя себя великаном в этой тесной, вонючей каморке, и смотрел на нее сверху вниз.
— Уладьте этот вопрос сегодня же, — сказал он, и голос его не терпел возражений. Это был голос генерала, привыкшего, что его приказы выполняются. — А завтра возвращайтесь в лагерь. Наши подозреваемые в заговоре мертвы. Но есть и плюс. Поставки возобновятся. Расследование пока отложим. Вы нужны мне в армии. У нас снова завелся крот.
Он помолчал, глядя на неё сверху вниз, и в глазах его мелькнуло что-то, чему она не сразу нашла название. Холодная, расчетливая оценка. Уголок его губ дрогнул, но не в усмешке.
— Этот человек, на которого ты перекинула заклятие, — сказал он вдруг, и голос его стал тише, но от этого не менее весомым. — Он знает, чем ты занимаешься? Знает про расследование? Про заговор? Про меня?
Тень замерла. В её черных глазах, видимых в прорезях маски, мелькнуло сначала удивление, потом понимание, а потом тень той самой затравленности, которую она так тщательно прятала годами.
Рука её поднялась медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Пальцы сложились в жест, короткий и четкий.
«Ничего. Он ничего не знает».
Калаэн смотрел на этот жест. Долго. Очень долго. В его серых глазах, непроницаемых, как зимнее небо, не отражалось ничего. Но Тень, привыкшая читать людей по запахам, по микроскопическим движениям мышц, по тому, как меняется воздух вокруг, вдруг поняла то, что он не сказал вслух.
Ему это не нравилось. Совсем.
Он не произнес ни слова. Не изменил позы. Даже дыхание его оставалось ровным, командным, спокойным. Но в тишине, повисшей между ними, она услышала то, что было громче любых слов: ледяное, тяжелое неодобрение человека, привыкшего контролировать всё. Человека, который только что осознал, что в любой момент, по одному капризу какого-то неизвестного ей «хозяина», все тайны, все планы, все, что она узнала ценой нечеловеческих усилий, может стать достоянием кого угодно.
Калаэн кивнул. Один раз. Коротко. Слишком коротко. Слишком сдержанно для того, кто только что вытащил её с того света.
— Я понял, — сказал он ровно.
И в этих двух словах тоже было то, что он не договорил: «Мне это не нравится. Совсем не нравится. Но сейчас я ничего не могу с этим поделать».
Он развернулся и направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Завтра. В лагере, — бросил он через плечо. — Чтобы была.
Дверь за ним закрылась. Скрипнула рассохшимися петлями. И тишина снова заполнила каморку, густая, как смола.
Тень сидела неподвижно, глядя на дверь, за которой только что скрылся генерал. Пальцы её, все еще сжимавшие край одеяла, дрожали мелкой, противной дрожью, которую она не могла унять.
Он не сказал ничего. Не приказал, не потребовал, не обвинил.
Но она поняла.
Поняла, что в его глазах она теперь не просто ценный агент. Она стала дырой в безопасности. Тот самый слабый фланг, который враг может прорвать в любой момент, стоит только её «хозяину» заговорить.
Она поднялась с кровати, шатаясь, вцепилась в стену, чтобы не упасть. В глазах плыло, но внутри, там, где жила та самая проклятая человечность, которую она так старательно душила, горел холодный, упрямый огонь.
Всего полгода! Осталось всего полгода, и она окончательно избавится от заклятия. И больше никогда не будет ничьей собственностью.
* * *
Налла так и не слезла с колен тети, уснув прямо так. Тень гладила ее светлые волосы, такие же, как были у Тайми и их отца, и тихонько вдыхала запах. Пару часов назад она порядочно напугала Йэфу, появившись на их пороге под иллюзией военного офицера.
Йэфа тогда побледнела, загородила собой детей и уже схватилась за тяжелую кочергу, стоявшую у печки. Тень едва успела сложить пальцы в знакомый жест: «Это я». Иллюзия стекла с лица, являя изможденные черты, и Йэфа выдохнула так, будто из нее разом выпустили весь воздух.
— Крег тебя дери, Аса! — зашипела она, отбрасывая кочергу. — Я ж тебя этой штукой по голове могла огрести! И что тогда?
Тень только устало улыбнулась уголками губ и шагнула внутрь, туда, где из-за спины Йэфы уже выглядывали две любопытные мордашки.
Сейчас, спустя несколько часов, в маленькой комнатке было тихо и тепло. Ян возился на полу с деревянными солдатиками, которые Тень принесла в прошлый раз. Налла сопела на коленях, сжимая во сне кулачок с зажатой в нем сушёной ягодой.
Тень поймала взгляд Йэфы. Та сидела на табурете у окна, штопала Янову рубаху и поглядывала на неё с тем особым беспокойством, от которого внутри становилось и тепло, и неуютно одновременно.
«Как Ян?» — спросили пальцы Тени, осторожно, чтобы не разбудить Наллу.
Йэфа отложила шитье, расправила плечи. Лицо её осветилось той самой открытой, тёплой улыбкой, которая заставляла Тень верить, что мир не состоит из одних лишь засад и ловушек.
— Отлично, — сказала Йэфа, и голос её звенел гордостью. — Бегает так, что я за ним не поспеваю. Вчера на рынке увязался за разносчиком с леденцами, я его полчаса искала, думала, сердце разорвётся.
Она перевела дух, и улыбка её стала чуть мягче, чуть грустнее.
— Операцию сделали хорошо. Лекарь сказал, что магия легла идеально, лёгкие расправились. Осталось только лечение после операции. Зелья пить, заклинания восстановительные принимать. Ещё месяца три-четыре, и можно будет забыть, что вообще болел.
Тень слушала, и внутри, там, где ещё несколько часов назад царила ледяная пустота, разливалось что-то тёплое, почти забытое. Три-четыре месяца. А потом Ян будет здоров. Насовсем. Сможет бегать, играть, дразнить Наллу, расти, жить. Нормальной жизнью.
«Ради этого стоило», — подумала она. «Ради этого можно и рискнуть».
Йэфа помолчала, покусывая нитку. Потом подняла на неё глаза, и в них читалось то, от чего Тень внутренне напряглась.
— Аса, — начала Йэфа тихо, покосившись на спящую Наллу. — Я... я должна тебе кое-что сказать. И извиниться.
Тень вопросительно склонила голову. В черных глазах мелькнула настороженность.
Йэфа закусила губу, покрутила в руках напёрсток.
— Помнишь, мы договорились, что я отдам приказ деньги заработать и на операцию, и на лечение. Ну чтобы ты... ну, чтобы с тобой всё было хорошо?
Тень кивнула. Один раз. Коротко.
— Я... — Йэфа сглотнула, и лицо её исказилось виноватой гримасой. — Прости, я тогда переволновалась и в общем... Только в тот момент про операцию и думала. Вот и напортачила. Только сегодня, когда ты пришла, вдруг поняла...
Она замолчала, глядя на Тень с таким отчаянием, будто признавалась в убийстве.
— Я не умею приказывать, — выдохнула она. — Я вообще от всей этой магии далеко. Я в деревне выросла, у нас там печь истопи, корову подои, детей накорми. А чтоб командовать... — она покачала головой. — Это не моё. Совсем не моё. Ты уж прости меня, дуру такую.
Тень слушала. И вдруг внутри, там, где только что разливалось тепло от новостей о Яне, что-то дрогнуло. Не больно. Скорее... странно.
Йэфа не специально. Йэфа просто перепугалась за Яна. Она мать, а не командир, не хозяин, не кукловод.
Йэфа не Фернух.
Эта мысль ударила неожиданно, вышибая воздух. Тень смотрела на эту светловолосую женщину, которая сидела сейчас перед ней, сжимая в руках штопку, и в глазах у неё стояли слёзы готовые пролиться от чувства вины.
Фернух никогда бы не забыл и не отдал неправильный приказ. Фернух держал их на коротком поводке, дёргал за ниточки, напоминал о себе каждым вздохом, каждой минутой молчания, каждым страхом, что приказ не поступит вовремя. Фернух был хозяином. Он наслаждался властью, наслаждался зависимостью, наслаждался тем, что они — его вещи.
А Йэфа... Йэфа просто жила. Растила детей, варила зелья, штопала рубахи. Да, она беспокоилась о ней, когда Тень, рискуя жизнью, добывала деньги на лечение её сына. Но за свою рабыню она Тень не воспринимала.
Тень вдруг поняла одну простую простую вещь. Она сама выбрала Йэфу. Сама перекинула на неё заклятие. Потому что Йэфа была единственным человеком, которому она могла доверить Наллу. Потому что Йэфа была добра, проста и преданна.
Но именно эти качества делали её никудышным «хозяином».
Она не умела приказывать. Она забывала. Она думала о детях, а не о том, что без ее приказов умрет человек, от которого зависит жизнь её сына.
И в этом не было её вины. Просто... так сложилось.
Йэфа всхлипнула, вытирая глаза рукавом.
— Ты прости меня, Аса. Я дура деревенская. Не сообразила. Теперь буду знать. Ты мне скажи, какой теперь приказ отдавать? На лечение? На сколько месяцев? Чтоб я каждый раз новый не придумывала, а один, на всё сразу?
Тень смотрела на неё. На эту женщину, которая готова была рвать на себе волосы от чувства вины за то, что чуть не убила её по недосмотру. На эту женщину, которая искренне, до дна, переживала за неё, за Наллу, за Яна. Которая была единственным тёплым пятном в её ледяном мире.
Медленно, очень медленно, Тень протянула руку. И коснулась щеки Йэфы. Легко, почти невесомо. Жест, который означал всё сразу: «Я не злюсь», «Я понимаю», «Спасибо, что ты есть».
Йэфа замерла, глядя на неё расширенными глазами. Потом шмыгнула носом и улыбнулась. Сквозь слёзы, но искренне, светло.
— Дура ты, Аса, — сказала она тихо. — Такая же дура, как и я.
Тень кивнула, соглашаясь.
В углу Ян, устав возиться с солдатиками, подполз к матери и бесцеремонно забрался на колени, оттесняя штопку. Йэфа приобняла его одной рукой, другой продолжая гладить сына по голове.
— Интересно, а тётя Аса останется сегодня? — спросила Йэфа, глядя на Тень. — Она нам сказку расскажет?
Тень кивнула.
«Завтра...», — сложили её пальцы, обращаясь к Йэфе. — «... вернусь в лагерь. Сегодня... сегодня побуду с вами».
Йэфа кивнула, переводя взгляд на сына.
— Тётя Аса останется, — сказала она. — А сказку я тебе расскажу. Про храброго зайца, помнишь?
Ян закивал, устраиваясь поудобнее.
Тень смотрела на эту картину: Йэфа с Яном на коленях, Налла, спящая у неё на руках, тёплый свет масляной лампы, мирный вечер в маленькой комнатке на другом конце города.
И вдруг подумала о том, что сказал бы Калаэн, если бы увидел её сейчас. Эту женщину в маске, сжимающую в объятиях спящую девочку, сидящую в убогой каморке с простой деревенской бабой и её сыном.
Он, наверное, удивился бы. Или, может, понял бы. В конце концов, он тоже носил в себе две сущности — человека и дракона. Может, он смог бы понять, как можно одновременно быть Тенью и Асой. Убийцей и матерью. Той, кто приносит в мешках головы, и той, кто гладит по голове спящего ребёнка.
Йэфа, закончив сказку, поднялась, осторожно переложила задремавшего Яна на кровать рядом с Наллой. Подошла к Тени, присела рядом на корточки.
— Ты как вообще? — спросила она тихо.
Тень усмехнулась. Коротко, беззвучно. Потом её пальцы сложились в ответ.
«Жива. Почти».
Йэфа вздохнула.
— Тяжело там, да?
Тень не ответила. Просто отвела взгляд к окну, за которым сгущались сумерки.
— Ладно, молчи, — Йэфа легонько сжала её руку. — Только ты это... возвращайся. Мы без тебя скучаем. Особенно Налла. Она каждую ночь твою подушку обнимает.
У Тени внутри что-то оборвалось. Она посмотрела на спящую девочку, на её светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на ручонку, сжимающую край одеяла.
Йэфа проследила за её взглядом и вздохнула.
— Аса, — сказала она вдруг, и в голосе её появилась та особенная, твердая нотка, с которой она обычно разнимала расшалившихся детей. — Я тут подумала...
Тень перевела взгляд на неё. Вопросительно.
Йэфа замялась на мгновение, но потом выпалила, будто решившись:
— Мы, наверное, тут останемся. В столице. После того, как Ян выздоровеет.
Тень замерла. Внутри, там, где только что разливалось тепло, вдруг образовалась холодная, звенящая пустота.
Останутся? Здесь? В этом шумном, вонючем, опасном городе, где каждый второй может оказаться врагом, пока Фернух всё ещё ищет её, где...
Йэфа, словно прочитав её мысли, поспешно заговорила:
— Ты не думай, я про домик за водопадом ничего плохого не скажу. Там хорошо. Тихо, спокойно, красиво. Я никогда в жизни в таком месте не жила. Но... — она запнулась, подбирая слова. — Понимаешь, Аса, я по людям скучаю.
Она обвела рукой маленькую комнатку, за тонкими стенами которой слышались приглушенные звуки вечерней жизни доходного дома: где-то плакал ребенок, где-то ругались соседи, где-то скрипела лестница под чьими-то тяжелыми шагами.
— Тут шумно, да, — продолжила Йэфа. — Иногда до того шумно, что спать невозможно. Соседи скандалят, торговцы с утра горланят, по ночам пьяные шастают. Но это... это жизнь, Аса. Я в деревне выросла, у нас там вся улица родней была. К кому за солью зайти, к кому за советом, с кем на завалинке посидеть, пока дети в кучке возятся. А там, за водопадом... — она покачала головой. — Там только мы. И тишина. Иной раз так тихо, что говорить вслух разучиваешься.
Тень слушала, и внутри неё боролись два чувства. Одно — холодное, расчётливое, фернуховское: «Они в опасности. Чем больше людей вокруг, тем выше риск, что кто-то узнает, кто-то продаст, кто-то предаст». Второе — человеческое, которое Йэфа в ней разбудила: «Она права. Ей нужны люди. Им всем нужны люди».
Йэфа перевела дух и заговорила увереннее:
— И детям тут хорошо. Яну с другими детьми играть надо, учиться общаться, дружить, ссориться, мириться. А не только с Наллой в четырех стенах. И Налле тоже полезно. Она у тебя умница растет, но диковатая. На чужих волком смотрит. Это потому что она кроме нас с тобой да Яна никого и не видела. А тут, в городе, во дворе дети бегают. Она потихоньку привыкает. Уже с одной девочкой подружилась, дочкой сапожника с первого этажа.
Тень перевела взгляд на спящую Наллу. Диковатая? Наверное, Йэфа права. Она сама такой была. И осталась. Просто научилась прятать дикость за маской, за молчанием, за тем, что стала тенью.
Йэфа вздохнула, сжала её руку крепче.
— Я понимаю, ты боишься. Что Фернух найдёт, что кто-то донесёт. Но послушай меня, Аса. Я знаю, как тут выживать. Я не буду высовываться, не буду привлекать внимание. Меня все считают вдовой военного с двумя детьми. Таких тут пруд пруди. Никто и не смотрит.
Она помолчала, давая Тени осмыслить сказанное.
— А домик у водопада... он же никуда не денется. Если совсем прижмёт, если война, если Фернух объявится — мы всегда сможем туда вернуться. А пока... пока можно и тут пожить. Подышать. На людей посмотреть.
Тень смотрела на неё. На эту светловолосую женщину, которая всего полтора года назад тряслась от страха в ночлежке с младенцем на руках, а теперь стояла перед ней и рассуждала о выживании в столичных трущобах с уверенностью бывалой горожанки.
Медленно, очень медленно, Тень кивнула.
Один раз. Коротко.
Йэфа выдохнула — длинно, с облегчением.
— Спасибо, — сказала она просто. — Я знала, что ты поймешь.
Тень усмехнулась про себя. Понимала ли она? Наверное, нет. Не до конца. Но она доверяла Йэфе. Доверяла её чутью, её здравому смыслу, её умению выживать там, где сама Тень видела только угрозу.
Йэфа поднялась, отряхнула юбку.
— Ладно, я пойду ужин разогревать. Ты поешь хоть. А то на тебе лица нет. Вернее, есть, но какое-то... не твоё.
Тень кивнула, позволяя втянуть себя в эту простую, домашнюю суету.
Оставшись на мгновение одна, она посмотрела в окно, на темнеющее небо над крышами столицы. Тень закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Ровно, спокойно, в такт с тихим сопением детей за спиной.
Она думала, что через полгода она сможет быть свободна. Но кажется, придется начинать все сначала. Она не может мотаться сюда каждую неделю. А Йэфа может ошибиться, и рано или поздно случится то, что чуть не случилось сегодня.
Ей нужен тот, кто умеет отдавать приказы и четко понимает правила игры с магией.
Кажется, придется все начинать сначала.
«Я доживу», — подумала она. «Я должна. Я обещала» .
И, открыв глаза, шагнула к столу, где Йэфа уже разливала по мискам дымящийся суп.