Глава 25. Письмо
К вечеру следующего дня Тень добралась до лагеря.
Она вывалилась из портала в сотне шагов от палаток, у ручья, где стирали бельё, и несколько долгих секунд стояла, приходя в себя после перехода. Резервы, восстановленные за несколько часов сна в лесу, всё ещё жалобно пищали где-то на периферии сознания, но портал она открыла. И на том спасибо.
После того, как они с Дешмером расстались, она не стала испытывать судьбу. Отошла подальше от места стычки, туда, где лес становился гуще, а тени непрогляднее. Нашла старую, поваленную ветром ель, с густыми лапами, создававшими подобие шалаша. Забралась внутрь, прижалась спиной к стволу, сжимая в руке кинжал, и провалилась в сон.
Проснулась через несколько часов. Тело затекло, нога ныла, в висках стучало, но резерв, слава всем богам, начал понемногу восстанавливаться. Она выбралась из-под ели, прислушалась. Лес жил своей обычной жизнью: где-то стучал дятел, пересвистывались синицы, шуршала в листве мелкая живность.
Кролик попался глупый и молодой. Выскочил прямо под ноги, замер, глядя на неё круглыми глазами, и даже не дёрнулся, когда она метнула кинжал. Тень развела небольшой костерок в ложбинке, где дым не был бы виден со стороны, быстро освежевала тушку и насадила на прут. Мясо, приправленное только лесным воздухом и голодом, показалось ей вкуснее любого другого блюда.
Она ела медленно, прислушиваясь к себе. Силы возвращались. Магия, дремавшая в глубине, начала понемногу шевелиться, разгоняя остатки слабости. К тому моменту, как от кролика остались только обглоданные кости, она поняла, что резерва хватит. Можно рискнуть.
Портал открылся с третьей попытки. Края подёрнулись рябью, но устояли. Тень шагнула внутрь, и через мгновение сырой осенний воздух Геларта сменился знакомым запахом лагеря: дым, кони, каша, людской пот и неизменная сырость.
Она оказалась у ручья, метрах в ста от палаток. Хорошо. Без лишнего шума. Тень сделала шаг, второй, и нога подломилась. Пришлось ухватиться за молоденькое деревце, чтобы не рухнуть прямо в грязь. Боль в голени, которую она успешно игнорировала последние несколько часов, напомнила о себе со всей настойчивостью.
Проклиная всё на свете, Тень похромала к лазарету.
***
Мэтт Вандер возился с травами, разложенными на грубом деревянном столе, когда полог его палатки бесшумно качнулся. Он обернулся, и сердце его привычно ёкнуло.
Тень стояла на пороге, прислонившись плечом к опорному шесту. В одной руке она сжимала какой-то узелок, другая безвольно висела вдоль тела. Даже сквозь маску было видно, как она бледна. Вернее, это Мэтт, как лекарь, видел по осунувшимся плечам, по тому, как она переносит вес на здоровую ногу.
— О боги! — выдохнул он, бросая пучок сушёной ромашки. — Вы ранены? Что случилось?
Тень мотнула головой. Коротко. Отрицательно. Потом указала рукой на ногу и чуть заметно повела плечом: «Пустяки».
Мэтт уже суетился вокруг неё, пододвигая табурет, хватая чистые бинты и склянки с мазями.
— Садитесь, садитесь немедленно! — командовал он, и в его голосе не было и тени той робости, с которой он обычно обращался к ней. Страх за пациента пересилил всё. — Какой «пустяк», когда вы на ногу наступить не можете?
Тень позволила усадить себя на табурет. Медленно стянула сапог, морщась от боли, и Мэтт, увидев распухшую, багровую лодыжку, присвистнул.
— Да тут связки растянуты, — определил он, осторожно ощупывая. — И давно вы так ходите?
Она пожала плечом. Жест, который означал: «Какая разница».
Мэтт вздохнул, но спорить не стал. Уверенно и быстро принялся за работу, с той особенной аккуратностью, которая отличала настоящего лекаря. Пальцы его, такие неуклюжие в бою, здесь, с бинтами и мазями, обретали удивительную ловкость.
— Сейчас наложу тугую повязку, — бормотал он, — заклинание небольшое наложу, чтобы отёк спал. Сегодня придётся поберечь ногу. Никаких вылазок, понятно?
Тень слушала вполуха, глядя куда-то в стену. Мысли её были далеко. Там, в гелартском лесу, где она столкнулась с Дешмером. И в столице, где её ждали Налла, Йэфа и Ян. И в Ахнастане, откуда она привезла документы, перевернувшие всё представление о войне.
Мэтт закончил перевязку, наложил поверх повязки ладони, шепнул что-то, и Тень почувствовала, как по ноге разливается приятное тепло. Боль утихла, сменившись глухим, тянущим ощущением.
— Готово, — Мэтт выпрямился, вытирая руки о чистую тряпицу. — Завтра будет как новая. А пока... — Он запнулся, встретив её взгляд. — Вы бы поели. И отдохнули. Выглядите... ну, вы выглядите так, будто неделю не спали.
Тень чуть склонила голову. Жест, который означал: «Спасибо, учту». Поднялась, опираясь на протянутую Мэттом руку, и, прихрамывая, направилась к выходу.
— Постойте! — окликнул он. Тень обернулась. Мэтт мялся, переступая с ноги на ногу, и щёки его медленно наливались краской. — Я... то есть... Если вам что-то понадобится... Я всегда рядом.
Она смотрела на него несколько долгих секунд. Потом уголок её глаза, видимый в прорези маски, дрогнул. Совсем чуть-чуть. И она кивнула.
Один раз. Коротко.
И вышла.
Мэтт ещё долго стоял, глядя на колыхающийся полог, и глупо улыбался.
***
Полковой казначей сидел в своей палатке, заваленной бумагами, и с видом глубокой скорби перебирал какие-то ведомости. Это был сухой, желчный человечек с вечно недовольным лицом и пальцами, перепачканными чернилами. Увидев Тень, появившуюся на пороге без единого звука, он вздрогнул и схватился за сердце.
— Ох, чтоб вас! — выдохнул он. — Предупреждать же надо!
Тень молча положила на стол перед ним листок бумаги. Казначей поднёс его к носу, близоруко щурясь, и лицо его мгновенно преобразилось. Скорбь сменилась деловой озабоченностью, а та — плохо скрываемой жадностью.
— А-а, жалование, — протянул он, потирая руки. — Конечно, конечно. Для вас, госпожа Тень, всё что угодно.
Он засуетился, открывая тяжёлый сундук, окованный железом. Потом зашелестел бумагами, сверяясь с какими-то списками. Тень ждала, прислонившись к опорному шесту и старательно перенося вес на здоровую ногу.
— Четыреста руделов, согласно контракту, — объявил казначей наконец. — Часть монетой, остальное ассигнациями на предъявителя. — Он выложил на стол увесистый мешочек и стопку аккуратно исписанных бумажек с печатями. — Проверьте, пожалуйста.
Тень шагнула к столу, взяла мешочек, взвесила на ладони. Потом взяла ассигнации, пересчитала беглым, профессиональным взглядом. Всё точно.
Она кивнула, сунула деньги за пазуху, в специальный внутренний карман, и уже повернулась к выходу, когда казначей окликнул её:
— Госпожа Тень!
Она обернулась.
Казначей мялся, теребя край мундира. Лицо его, обычно желчное и недовольное, сейчас выражало странную смесь любопытства и робости.
— Я... э-э-э... — Он запнулся, потом выпалил: — Спасибо вам.
Тень вопросительно склонила голову.
— За то, что с теми диверсантами у складов, — пояснил казначей, и в голосе его впервые за всё время их знакомства прозвучали человеческие нотки. — Мой племянник там служил, в карауле. Если бы вы тогда их не... не обезвредили... — Он сглотнул, не договорив. — Он жив, здоров. Говорит, вы им жизнь спасли.
Тень смотрела на него несколько долгих секунд. Потом её рука медленно поднялась и сложилась в жест, короткий и простой.
«Не за что».
Казначей моргнул, не поняв жеста, но по её спокойному кивку догадался, что ответ был благожелательным. Он просиял, совсем по-детски, насколько позволяло его желчное лицо, и закивал:
— Ну, если что, вы обращайтесь. Всегда помогу. Чем смогу.
Тень кивнула и вышла, оставляя казначея в его бумажном царстве.
Снаружи уже смеркалось. Лагерь готовился к ночи: затихали голоса, гасли костры, лишь где-то в отдалении перекликались часовые. Тень прихрамывая побрела к своей палатке, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой плитой.
Деньги были при ней. Осталось только передать их Йэфе.
Она заползла в палатку, наложила маячки, задернула полог и только тогда позволила себе лечь. Соломенный тюфяк пах пылью и осенью. Тело ныло, нога пульсировала тупой болью, но внутри, вопреки всему, разливалось странное, почти забытое тепло.
Она сделала это. Она выжила. Она принесла то, что нужно. Она даже смогла помочь Дешмеру, и, возможно, это аукнется им всем большой удачей.
Мысль о Дешмере, о Флам, о той информации, что он скинул ей, словно подачку, заставила её губы под маской дрогнуть в кривой усмешке. Мир завернулся причудливым узором. Она отпустила его, а он отплатил ей сведениями, которые могли стоить жизни десяткам, если не сотням. Пути Богов, как любила говорить Йэфа, штука занятная.
Йэфа.
Тепло внутри тут же кольнуло привычной тоской. Она соскучилась. По детскому лепету Наллы, по вечно деловитому сопению Яна, по улыбке Йэфы, такой открытой и солнечной, что даже здесь, в промозглом лагере, становилось светлее.
Деньги лежали за пазухой, тяжёлым, приятным грузом. Нужно будет завтра же отправить их через мертвый ящик. А сейчас...
Тень села на тюфяке, прислушалась. Лагерь затихал. Где-то вдалеке перекликались часовые, лениво, по-ночному. В палатке было темно и тихо, только собственное дыхание шумело в ушах.
Она подняла руки к голове. Пальцы нащупали тугой узел на затылке. Завязки скользнули, влажная от дыхания ткань отделилась от кожи, и Тень глубоко, всей грудью, вдохнула прохладный ночной воздух. Лицо горело, зудело, требовало свободы. Она провела ладонями по щекам, по лбу, разминая затекшие мышцы. Несколько движений, и шпильки, тонкие и острые, как маленькие кинжалы, выскользнули, с мягким звоном упав на солому.
Тяжёлая волна темных волос хлынула вниз, рассыпаясь по плечам, касаясь спины, пахнущая дымом и лесом. Тень запрокинула голову, позволяя себе эту маленькую роскошь — просто посидеть так, с распущенными волосами, чувствуя, как каждый волосок, каждая прядь, освобожденная от плена, оживает, дышит.
Без маски. Без роли. Без вечной готовности к бою.
Просто Аса. Женщина, уставшая до костей, но живая.
Немного отдохнув, Тень произнесла заклятие. Брезентовый пол палатки исчез, будто его и не было. Осторожно магией она приподняла пласт дерна, доставая из земли свой мертвый ящик.
Он мигал.
Тень нахмурилась. Йэфа! Она же просила не писать ей писем! За последний месяц это второе! Вернется в столицу — убьет! Мысль вышла скорее ворчливой и ласковой, чем по-настоящему угрожающей. Она опустила руку в ящик и вынула письмо, вкладывая вместо него ассигнации. Потом закопала его обратно, движением руки вернула брезентовый пол на место и села, прислонившись спиной к центральному колышку, и развернула письмо.
Маленький магический огонёк, зажжённый на кончике пальца, осветил неровные, торопливые строчки.
Подчерк Йэфы был крупный, округлый, с кляксами там, где она слишком долго думала над словом, и с нажимом там, где волновалась.
«Аса, милая, здравствуй. Прости, что опять пишу, но это важно, честное слово! Ты не волнуйся, всё хорошо, даже очень хорошо. И я знаю, ты говорила не писать, но тут такое дело... Я не могла не рассказать. Ты только не ругайся сразу, ладно?»
Тень фыркнула. Не ругаться? Когда она нарушает главное правило безопасности? Да она её... мысль оборвалась, не успев оформиться. Наорет. Напугает до полусмерти. Заставит поклясться, что больше никогда.
Но продолжила читать.
«Помнишь, я тебе рассказывала про лавочника Према? Ну, который в лавке с мелочами, на углу, где я иногда покупаю нитки и мыло? Он такой... неприметный, тихий, вдовец. Я с ним познакомилась, когда мы в этот дом переехали. Он мне иногда товар с уценёнкой откладывал, когда у нас туго с деньгами было. А потом как-то разговорились... В общем, не буду тянуть.»
Тень напряглась. Что-то в тоне письма, в этих долгих предисловиях, заставило её внутренне подобраться. Йэфа так писала только когда была чем-то очень взволнована.
«Он сделал мне предложение, Аса. Я знаю, ты удивишься. Я и сама удивилась. Но он добрый, Аса. Вдовец, у него сын пяти лет. В общем... Я согласилась.»
Тень замерла. Письмо дрогнуло в её пальцах.
Предложение. Замуж. Йэфа — замуж? За какого-то лавочника?
Внутри, там, где только что разливалось усталое тепло, вдруг образовалась холодная, звенящая пустота. Первая мысль была о предательстве. Йэфа, которой она доверила самое дорогое, Наллу, вдруг решает уйти? А как же она? А как же их уговор? А как же то, что она рискует своей жизнью, чтобы заработать деньги на операцию для Яна?
Но письмо ещё не закончилось.
«Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Что я предательница, что бросаю тебя, что Налла... Аса, послушай. Я не бросаю. Я просто... я устала, милая. Устала быть в бегах, устала оглядываться, устала бояться, что завтра в дверь постучат не те люди. Я хочу жить. Чтобы у Яна был дом, чтобы он рос не в норе, а в нормальной семье. Чтобы вечером можно было выйти во двор, посидеть на лавочке, поболтать с соседками. Чтобы у Яна был отец. Не игрушечный, а настоящий, который будет его любить и защищать.
Прем — он добрый, Аса. Тихий, работящий, слова плохого не скажет. У него жена в родах умерла. Он один сына тянет, с ног сбивается, а всё равно ничего, справляется. Мы с ним... понимаешь, мы друг друга понимаем. Оба знаем, что такое потеря, что такое поднимать детей. Вместе нам будет легче. И детям хорошо, они уже привыкли друг к другу. Дифу, это сын Према, Ян очень понравился. Он всегда о братике мечтал.
Аса, ты не думай, я про тебя не забыла. Ты для меня сделала больше, чем кто-либо в этой жизни. Ты спасла меня и Яна от верной смерти, ты дала нам кров, еду, надежду. Ты для меня — сестра. Самая настоящая. И Налла для меня — как дочь. Прему я о тебе рассказала. Ну, не всё, конечно, просто сказала, что ты мне как сестра, и что ты на войне. Сказал, что если мы поженимся, то ты всегда будешь желанным гостем в нашем доме.
Я дождусь тебя с войны, обязательно. Но когда ты вернешься... я не смогу снова вернутся в домик у водопада. Прости.
Я тебе местечко нашла. Не сердись только, ладно? Я поговорила с одной знакомой, она служит горничной в доме твоего генерала, в столичном особняке. Она через месяц увольняется, замуж выходит за конюха. Я ей пятьдесят руделов дала, чтобы она за тебя словечко замолвила перед дворецким. Сказала, что есть у меня знакомая, девушка тихая, работящая, немая, но это даже плюс — языком лишнего не треплет. Только с ребенком. Она обещала поговорить.
Место горничной, Аса! Понимаешь? Это же не в бегах жить, не по заданиям мотаться, рискуя жизнью. Это крыша над головой, еда, работа. И приказы будешь от своего генерала получать, и даже не нужно ему признаваться, что ты Тень. Просто будешь делать свою работу. Никто никогда не догадается. Пора тебе заканчивать со своими заданиями, Аса. Деньги и по-другому на лавку заработать можно.
Я знаю, ты сейчас злишься. Имеешь право. Но ты подумай, ладно? Генеральский дом — это шанс, Аса. На нормальную жизнь. Ты его заслужила.
Твоя Йэфа»
Тень перечитала письмо дважды.
Сначала просто пробежалась глазами, выхватывая факты: замуж, лавочник Прем, тихая жизнь, место горничной. Потом, заставив себя успокоиться, прочла внимательно, вчитываясь в каждую строчку, в каждое слово, в те неровности почерка, которые выдавали волнение Йэфы.
Ярость, вспыхнувшая было при первых словах о замужестве («Как она посмела принимать такие решения без меня?»), схлынула так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь глухую, ноющую пустоту. Потому что следом пришло понимание.
Йэфа права.
Аса смотрела на эти корявые строчки, на эти объяснения, на эту мольбу о прощении, вплетенную в каждую фразу, и видела то, чего не замечала раньше. Йэфа не была счастлива. Да, она улыбалась, растила детей, вязала у окна. Но внутри, глубоко, жил страх. Страх, что однажды за дверью окажутся не соседские дети, а тени с кинжалами. Страх за Яна, за Наллу, за саму Асу, которая приносила в дом не только деньги, но и смертельную опасность.
Йэфа хотела жить. По-настоящему. Без оглядки.
Как и сама Аса.
Аса отложила письмо и долго сидела неподвижно, глядя в стенку палатки. Мысли ворочались тяжело, как камни.
Йэфа выходит замуж. У нее будет свой дом. Свой муж. Своя, нормальная жизнь. Ян вырастет с отчимом, который, судя по тому, как Йэфа его описывала, будет его любить. Они будут жить самой «обычной» жизнью, о которой Аса для себя и мечтать не смела.
А она сама... горничная в доме Глортейна.
Тень усмехнулась. Коротко, беззвучно. Горничная. Она, которая в одиночку взрывала вражеские склады и вскрывала заговоры, будет подавать генералу кофе и заправлять его постель.
Это было... это было безумием. Абсурдным, совершенно невозможным безумием.
Тень поднесла руку к лицу, провела ладонью по щеке, чувствуя, как горит кожа. И вдруг, неожиданно для самой себя, фыркнула.
Потом ещё раз.
Но чем больше она думала об этом, тем менее абсурдной казалась эта мысль.
У них с Наллой будет крыша над головой, еда и работа. А у нее приказы от Калаэна. Она все равно от него зависела, заклятие теперь было на нем. И никакой необходимости бегать по ночам, выслеживая предателей и рискуя головой, если она не захочет. Они с Наллой смогут просто... жить.
Впервые в жизни просто жить.
И почему эта мысль не пришла ей в голову раньше?
Она снова взяла письмо. Перечитала последние строки: «Ты заслужила».
Пальцы дрогнули. В горле встал комок, который она не могла ни сглотнуть, ни выдохнуть. Сентиментальность. Опасная, ненужная, дурацкая сентиментальность.
Но комок не проходил.
Маленький магический огонек, все еще горевший на кончике пальца, дрогнул и переместился к уголку письма. Бумага занялась медленно, неохотно. Край потемнел, потом вспыхнул рыжим, и пламя поползло вверх, пожирая неровные строчки, кляксы, слова о любви и прощении, о лавочнике Преме и его пятилетнем сыне.
«...я дождусь тебя с войны...» — вспыхнуло и осыпалось пеплом.
«...ты для меня — сестра...» — почернело, скрутилось, рассыпалось в прах.
«...горничной в доме твоего генерала...» — последняя фраза, которая должна была стать для нее дверью в новую жизнь, вспыхнула ярче всего и погасла, оставив после себя только горький запах дыма и горстку серого пепла.
Она сдула пепел с тюфяка, и серые хлопья бесшумно опали на землю, смешавшись с пылью и сухой травой. Словно и не было никакого письма. Словно Йэфа никогда не писала этих слов.
Тень легла на спину, глядя в брезентовый потолок. Темные волосы разметались по соломенному тюфяку, касались стенок палатки. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как усталость окончательно забирает свое.
Пятьдесят руделов за место горничной. Йэфа, конечно, размахнулась. Для нее, для Йэфы, пятьдесят руделов было целым состоянием. Она, наверное, копила их с тех пор, как Тень начала передавать деньги. Откладывала по крохам, а потом потратила, чтобы устроить ее судьбу.
«Дура, — повторила Тень мысленно. — Самая лучшая дура на свете».
Тень закрыла глаза и провалилась в сон.
Ей снилась Налла. Они сидели на берегу озера, и Налла, хохоча, запускала ручонки в воду, пытаясь поймать солнечных зайчиков. А где-то рядом, чуть поодаль, стоял Калаэн. Смотрел на них, улыбался, и в его серых глазах плясали те самые чертики, от которых у неё внутри всё переворачивалось.
Сон был тёплым. И, на удивление, счастливым.
* * *
Калаэн сидел за столом, заваленным картами и донесениями. Перед ним стояла остывшая кружка кофе. Герцог Пискля, устроившийся на стопке свежих рапортов, лениво облизывал лапу, наблюдая за происходящим с высоты своего кошачьего величия.
Калаэн барабанил пальцем, глядя на разложенную перед ним карту, где горный массив на границе Дастрии и Ахнастана был обведён жирной красной чертой.
— Значит, неделя? — переспросил он, хотя ответ уже знал. Она кивнула, подтверждая вчерашний доклад о встрече заговорщиков, правда не упомянув о том, что Дешмера она отпустила. Калаэн откинулся на спинку кресла, и пальцы его на мгновение замерли. — Хорошо. Тогда у нас будет очень насыщенная неделя.
Он потянулся к стопке бумаг, вытащил сверху запечатанный конверт с королевской печатью, протянул ей. Тень приняла, вопросительно подняв бровь.
— От короля пришел приказ, — пояснил Калаэн, поднимаясь из-за стола. Он подошёл к карте, ткнул пальцем в ту самую красную черту. — Нужно проверить источник из-за которого, как выяснилось, и заварилась вся эта каша. Королю нужен козырь в рукаве при заключении мирного договора. Если мы подтвердим, что источник действительно существует и может работать, у нас появится рычаг давления на переговорах.
Тень подошла ближе, всматриваясь в карту. Место было глухим, горным, далеко от основных трактов. Она уже прикидывала маршрут, возможные опасности, необходимое снаряжение.
Её рука поднялась, пальцы сложились в короткую фразу:
«Я попытаюсь управится за два дня».
Калаэн посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, чему она не сразу нашла объяснение. Он покачал головой. Медленно, но твёрдо.
— Нет. Мы отправимся вместе. Завтра.
Тень замерла. Внутри кольнуло недоумение. Она снова сложила жест, настойчивее:
«Одной безопаснее».
Калаэн усмехнулся. Коротко, но в этой усмешке было что-то… упрямое. Он шагнул ближе, и теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала запах дыма, кофе, знакомой пряности драконьей крови. Она знала, что драконы, в отличие от перевертышей, умели скрывать от остальных свою природу в человеческом обличие, вот только он и не думал этого делать.
— Тень, — сказал он тихо, и голос его звучал не как приказ, а как объяснение. Почти просьба. — Это дело государственной важности. Король поручил лично мне разобраться с источником. Я должен сам всё осмотреть. Сам составить отчёт. Сам понять, что мы можем с этим сделать. Это не та задача, которую можно перепоручить, как бы хорошо ты ни была обучена.
Он говорил правильные слова. Логичные. Командирские. Но его серые глаза смотрели на неё с таким выражением, от которого у Тени внутри всё переворачивалось.
Она видела этот взгляд раньше. В повозке, когда он вернул ей кинжал. В столичной каморке, когда вытаскивал её с того света. У костра, когда выгнал Мэтта с его нелепыми цветами. В Геларте, когда целовал её под прицелом чужих глаз.
Это не был взгляд командира, отдающего приказ подчинённой.
— И потом… — добавил он, и голос его вдруг стал мягче, почти шёпотом, предназначенным только для неё, — там, в горах, может быть опасно. Не только для тебя. Для любого, кто сунется туда без поддержки. Я не могу рисковать тем, что ты не вернёшься.
Она смотрела на него. На этого высокого, сильного, уверенного в себе мужчину, который только что прикрылся государственной важностью, чтобы провести с ней время наедине. Нюх, который никогда не врал, говорил ей об этом с кристальной ясностью. Ни капли лжи. Только тёплая, почти мальчишеская надежда, спрятанная за командирскими формулировками.
И вдруг внутри, там, где обычно было холодно и пусто, что-то дрогнуло. Растаяло. Разлилось таким знакомым, таким опасным теплом.
Она могла бы возразить. Могла бы настоять на своём, привести десяток аргументов, почему она справится лучше. Могла бы просто развернуться и уйти, оставив его с его государственной важностью и его глупыми, невозможными надеждами.
Но вместо этого она медленно, очень медленно, кивнула.
Один раз. Коротко.
«Дура», — подумала она. — «Какая же я дура».
Калаэн выдохнул. Она не заметила, чтобы он задерживал дыхание, но в этом выдохе было облегчение, которое он даже не пытался скрыть. Улыбка на его лице стала шире, теплее, почти счастливой.
— Завтра на рассвете, — сказал он деловито, возвращаясь к карте. — Пойдем только вдвоем. На драконе раньше летала?
Тень отрицательно покачала головой.
— Вот и покатаешься. Метт сказал, что ты вернулась истощенной. Магов для портальной привязки я использовать не стану, мало ли. Нам ни к чему лишние свидетели. И лошадей придется оставить здесь. Места там дикие, верхом не пройти.
Тень подошла ближе, склоняясь над картой рядом с ним. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь ткань одежды.
«Нужно взять альпинистское снаряжение», — показала она. — «В горах могут быть ледники».
Калаэн кивнул, делая пометки на полях карты.
— Распоряжусь. Ещё что?
Она задумалась на мгновение, перебирая в голове возможные опасности. Потом её пальцы снова задвигались:
«Теплые вещи. На высоте холодно даже днём. И еды на три дня минимум».
— Записал, — Калаэн усмехнулся, и в этой усмешке было столько мальчишеского задора, что Тени вдруг стало смешно. — Что, боишься, что я не выживу без твоего присмотра?
Она чуть склонила голову набок. Жест, который означал: «Правда? Ну-ну». И добавила, чуть помедлив:
«Боюсь, что ты замёрзнешь, и мне придётся тащить тебя на себе. Ты тяжёлый».
Калаэн фыркнул. А потом рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Герцог Пискля, потревоженный этим звуком, недовольно мяукнул и перебрался на край стола, подальше от шумного хозяина и поближе к Тени. Она ласково погладила его за ушком.
— Обещаю не давать тебе таскать меня на себе, — отсмеявшись, сказал Калаэн. — Но если что, пеняй на себя. Сама напросилась.
Она смотрела на него, на этого нелепого, самоуверенного, невозможного мужчину, который сейчас светился, как начищенный медяк, только от того, что она согласилась пойти с ним в горы. И внутри разливалось запретное, опасное тепло, от которого не было спасения.
«Что же ты со мной делаешь», — подумала она, отводя взгляд.
Герцог Пискля, не выдержав, спрыгнул со стола и, задрав хвост, направился к выходу, всем своим видом демонстрируя презрение к людям, которые не могут договориться о простых вещах без получасовых препирательств. У самого полога он обернулся, одарил их обоих полным кошачьего превосходства взглядом и исчез в утренней дымке.
Калаэн проводил его взглядом и снова повернулся к ней.
— Значит, завтра на рассвете, — повторил он, и голос его звучал почти нежно. — Иди отдыхай. Сегодня тебе нужно восстановиться. Задание будет не из лёгких.
Она кивнула и направилась к выходу. У самого полога остановилась. Обернулась.
Калаэн стоял у стола, смотрел на неё, и в его серых глазах, подсвеченных утренним светом, пробивающимся сквозь щели в брезенте, плескалось что-то такое, от чего у Тени перехватило дыхание.
Она чуть склонила голову. Короткий жест, который у них двоих означал: «До завтра».
И вышла, растворяясь в утреннем тумане, становясь тенью среди теней.
Калаэн остался один. Постоял ещё минуту, глядя на колышущийся полог, потом перевёл взгляд на карту, на красную черту, обведённую в горах. Усмехнулся своим мыслям и, наклонившись, поднял со стола одинокий рыжий волосок, оставшийся от Герцога Пискли.
Покрутил его в пальцах, глядя, как солнечный луч играет на тонкой ниточке.
— Завтра на рассвете, — повторил он шёпотом, обращаясь к пустоте.