Глава 27. Мечты и камни

Калаэн не спал. Он сидел, прислонившись спиной к шершавому, теплому камню, и смотрел на неё. Голубоватое свечение древних рун лилось на её неподвижную фигуру, лежащую на боку, поджав колени к груди. Даже во сне она была напряжена, готовая вскочить в любой момент. Но дыхание её было ровным, глубоким. Она доверилась ему. Доверилась настолько, чтобы позволить себе эту роскошь — спать, пока он на страже.

От этого в груди разливалось что-то теплое и одновременно болезненно-острое. Он смотрел на чёрную ткань маски, плотно облегающую её лицо, на тонкие завязки на затылке, которые сейчас, в этом призрачном свете, казались насмешливым вызовом.

Один узел. Одно движение пальцев. И он увидит.

Рука, лежащая на колене, дрогнула. Он представил, как тянется, как касается этого узла кончиками пальцев, как тянет за тесёмку, и маска сползает, открывая то, что он так отчаянно хотел увидеть.

"Что там?" — мысль пульсировала в висках. Высокие скулы, которые он угадывал в очертаниях маски? Чёткая линия подбородка? Губы. Он был уверен, что они должны быть чувственными, может, с чуть припухлой нижней, которую так и хочется прикусить.

В голове тут же, повинуясь какому-то запретному внутреннему порыву, всплыла картина. Он срывает маску. Она распахивает свои чёрные, бездонные глаза, в которых вместо привычной ледяной настороженности плещется... что? Удивление? Гнев?

Нет. В его фантазии гнева не было. Там был только темный, глубокий омут, в который он нырял с головой.

Он наклоняется к ней, и его губы находят её. Вкус. Он уже знал этот вкус, опьяняющий, смесь той самой сладости, что он чувствовал в её запахе, и чего-то дикого, горьковатого, как полынь. И она отвечает. Не нежно, не робко, а так же, как дерётся — страстно, отчаянно, отдаваясь поцелую всем телом.

В его фантазии её руки, эти смертоносные, быстрые руки, не тянулись к кинжалу. Они впивались ему в плечи, сминали ткань его рубашки, притягивали его ближе, требовали ещё. Он чувствовал жар её тела даже сквозь одежду, слышал её частое, рваное дыхание, которое было громче всяких слов.

Калаэн не заметил, как его собственная рука сжалась в кулак. Дыхание участилось, сбиваясь с ровного ритма, которого он пытался придерживаться. Картинка в голове становилась всё более навязчивой, детальной, порочной.

Вот его пальцы уже не на её лице. Они скользят вниз, по шее, обводят ключицу, пробираются под плотную ткань её рубашки. Кожа под его ладонями горячая, гладкая, живая. Он чувствует, как перекатываются мышцы под этой бархатистой поверхностью, как вздрагивает ее животик от его прикосновения, выгибается навстречу.

Его рука смелеет. Она ползёт выше, накрывает упругую грудь. Маленький, тугой бутон под его пальцами твердеет, отзываясь на ласку. Он сжимает его, и в его воображении она, наконец, издаёт беззвучный стон, который он почувствует губами на ее шее.

Внизу живота вспыхнул пожар. Штаны стали тесны, предательски натянувшись, и Калаэн зарычал сквозь зубы. Беззвучно, яростно, на самого себя. Кадык нервно дернулся на напряжённой шее. Всё его тело было натянуто, как тетива лука, готовая сорваться.

Он ведь не позволит себе, не так ли? Или позволит?

И в следующее мгновение к этому сладкому, мучительному видению примешался другой образ. Холодный, отрезвляющий, как ушат ледяной воды.

Он тянется к маске. Его пальцы касаются завязок. Она просыпается мгновенно, как дикий зверь, чувствующий опасность. Её рука, всё ещё сжимающая во сне рукоять кинжала, приходит в движение быстрее, чем он успевает моргнуть. Холодная сталь касается его горла. Совсем легонько. И в её чёрных глазах, распахнутых и ясных, нет ни капли сна. Только ледяная ярость и... разочарование.

Этот образ был страшнее. Нет, смерти он не боялся. А это... это выражение. То, как она посмотрит на него перед его смертью, как на очередного, кто хотел взять то, что ему не принадлежит. Как на такого же, как все.

Искушение схлынуло, оставив после себя горький осадок и дрожь в мышцах. Он с силой провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение.

"Крег бы тебя побрал, Глортейн," — подумал он с мрачной усмешкой. — "Совсем с катушек слетел."

Он представил, как она просыпается от того, что он развязывает её маску. Да, в лучшем случае она просто порвёт с ним контракт. Исчезнет. Растворится в той самой тени, из которой появилась, и он никогда её больше не увидит. Он не мог допустить этого. Она нужна ему, как агент, как женщина. А в худшем... её кинжал и впрямь окажется быстрее.

Удивительно, но мысль о том, чтобы проверить, насколько она быстра, показалась ему... почти заманчивой. Адреналин схватки, близость смерти. Все это тоже могло быть своего рода афродизиаком. Острым, как лезвие её клинка. Идеальная прелюдия, в которой игра идёт по-настоящему. Но только при одном условии: она не прирежет его сразу, а отдастся ему.

Он горько усмехнулся своим мыслям и откинул голову назад, прижимаясь затылком к холодному камню. Закрыл глаза, пытаясь вернуть себе контроль над собственным телом и разумом.

Но картинки, которые против его воли продолжали всплывать перед внутренним взором, были на удивление живучими и коварными. Теперь, когда он перестал бороться с ними, они просто захлестнули его с головой.

Вот она уже не сопротивляется, а отвечает на его поцелуй, но ее кинжал по прежнему у его шеи. Вот его ладони скользят по её телу, и она выгибается дугой, прижимаясь к нему, требуя продолжения. Вот он уже не на камнях пещеры, а на её плаще, расстеленном на полу, внутри нее, и её волосы разметались вокруг её лица — настоящего лица, без маски, без иллюзии, которое прекраснее, чем он мог себе представить.

Он чувствовал тяжесть собственного желания физически, как лишний груз, от которого невозможно избавиться. Она сводила его с ума, сама того не зная, не желая, просто существуя. Своим молчанием. Своей силой. Своей уязвимостью, которую она так тщательно прятала. Тем, как она возилась с котёнком. Тем, как доверилась ему, уснув здесь, рядом.

Калаэн открыл глаза и снова посмотрел на неё. Она спала. Всё так же тихо, неподвижно. Только грудь мерно вздымалась под тканью одежды. Ему отчаянно хотелось протянуть руку, коснуться её. Но он боялся разрушить то хрупкое доверие, которое возникло между ними.

Поэтому он просто сидел и смотрел. Позволяя своему взгляду касаться её там, где не смели касаться руки. И мечтал о том, что, может быть, когда-нибудь... когда война закончится... когда она перестанет быть Тенью... он сможет узнать, что скрывается под маской. И не только лицо.

Метель за стенами пещеры выла, как голодный зверь. А здесь, в сердце горы, у древнего источника, двое людей нашли временное убежище. И один из них, генерал и дракон, впервые в жизни по-настоящему боялся сделать шаг, который мог разрушить всё. Потому что слишком дорожил тем, что имел. Даже если это «имел» заключалось лишь в возможности просто сидеть рядом и смотреть, как она спит.

* * *

Метель улеглась к утру.

Она затихала медленно, как зверь, который наконец наелся и теперь, сытый и ленивый, сворачивается клубком в своей берлоге. Вой за стенами пещеры стихал, превращаясь сначала в глухое, надсадное нытье, потом в редкие, короткие всхлипы, и наконец наступила тишина, какая бывает только в горах после бури, когда кажется, что весь мир замер, прислушиваясь к собственному дыханию.

Калаэн открыл глаза. Он не заметил, когда уснул, но, видимо, всё же провалился в тяжёлую, липкую дремоту под утро. Шея затекла, спина ныла от долгого сидения на камнях, но он не шевелился. Тень всё ещё спала, свернувшись калачиком в двух шагах от него, и он боялся спугнуть её покой.

Но она уже просыпалась. Он видел это по тому, как изменилось её дыхание. Стало чуть чаще, чуть поверхностнее. Как дрогнули ресницы за прорезями маски. Она открыла глаза мгновенно, без той секундной растерянности, с которой просыпаются обычные люди. Сонно потянулась, и это движение заставило его сердце снова пропустить удар.

В этот момент она безумно напомнила ему Герцога Писклю. Кот потягивался так же лениво, с наслаждением, вытягивая все свои лапы.

— Доброе утро, — сказал он тихо, не нарушая тишину пещеры громким голосом.

Тень села, поправила маску, провела рукой по выбившимся из-под маски волосам, пряча их обратно. Кивнула. В её черных глазах, видимых в прорезях, не было утренней сонливости. Только привычная, настороженная ясность.

— Метель кончилась, — сказал Калаэн, поднимаясь. Ноги затекли, он поморщился, разминая мышцы. — Пора выбираться.

Она поднялась следом, бесшумно, как всегда. Подошла к выходу из грота, выглянула в узкий проход, ведущий наружу. В лицо ей дохнуло холодом и свежестью, чистым, стерильным воздухом, вымытым бурей. Никакого воя, никакого снежного бешенства. Только белая, слепящая тишина.

«Сколько продержится?» — спросили её пальцы.

Калаэн подошёл, встал рядом, тоже вглядываясь в белое марево за расселиной.

— В горах не угадаешь. Может, день. Может, час. Но нам хватит, чтобы спуститься. Если не будем задерживаться.

Он оглянулся на грот, на древние руны, продолжавшие светиться своим ровным, голубоватым светом, на источник, тихо журчащий в каменной чаше.

— Идём, — сказал он коротко.

Они вышли на плато, и Тень невольно зажмурилась. Снег слепил глаза, отражая свет серого, ещё не набравшего силу утра. Всё вокруг было белым: скалы, уступы, тропинка, по которой они поднимались вчера. Метель перекроила мир по своему усмотрению, засыпав следы, сгладив острые углы, превратив знакомый пейзаж в чужой, враждебный.

Калаэн отошёл на десяток шагов от расселины, огляделся, выбирая место. Тень не смотрела, когда он раздевался, не смотрела, когда кости начинали хрустеть, перестраиваясь. Смотрела в сторону, на белые вершины, на низкие, рваные облака, цепляющиеся за скалы. Ждала, пока воздух снова наполнится древним, диким запахом.

Дракон фыркнул, давая знать, что готов. Тень обернулась. Он стоял на краю плато, чёрный на белом, огромный, как сама скала, из которой, казалось, вырос. Когти вонзились в наст, крылья были сложены за спиной, голова чуть склонена, подставляя ей знакомое место между лопаток.

Она забралась на спину, устраиваясь поудобнее, и только тогда заметила, что её руки дрожат. Не от холода.

— Взлетай, — прошептали её губы, и дракон, словно услышав, расправил крылья.

Удар. Второй. Третий.

Взлёт был тяжелее, чем вчера. Воздух, разреженный и холодный, не хотел держать их, норовил выскользнуть из-под крыльев, сбросить вниз, на острые скалы. Дракон бил крыльями мощно, размеренно, набирая высоту, уходя от земли, от камней, от этой белой, затаившей дыхание тишины.

Тень вцепилась в чешую, прижалась к шее, чувствуя, как под ней перекатываются тугие мышцы, как бьётся огромное сердце. Ветер свистел в ушах, рвал край маски, норовил сорвать её, обжечь лицо ледяной крупой. Она не отпускала. Держалась, вжималась в тёплую, живую броню, и мир под ними становился всё меньше, всё незначительнее.

Дракон набрал высоту, где ветер был уже не таким злым, где воздух, казалось, замер, не решаясь тревожить хозяина неба. Он летел ровно, плавно, и Тень, привыкшая к постоянной готовности, к вечному напряжению, вдруг поймала себя на том, что её тело расслабляется. Подстраивается под этот ритм. Дышит в такт взмахам огромных крыльев.

Она закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы почувствовать.

Когда она открыла их снова, внизу уже не было скал. Только лес, бескрайний, тёмный, присыпанный первым снегом, который ещё не лёг плотным покрывалом, а только обозначил контуры, подчеркнул границы. Дракон пошёл на снижение.

Он опустился на опушку, выбрав поляну, где снег был тонким, а под ним угадывалась сухая, прошлогодняя трава. Приземление было мягким, почти невесомым. Он явно берег её, и от этого внутри снова разлилось запретное тепло.

Тень сползла с его спины, отошла в сторону, давая место для трансформации. Отвернулась, как и положено, встала спиной, глядя в лес, и ждала.

Сзади слышался хруст костей, тяжёлое дыхание, шорох сминаемой травы. Потом тишина. И его голос, чуть хриплый после трансформации:

— Готово.

Она обернулась. Калаэн стоял, уже одетый в тёплое пальто, натягивая перчатки. Щёки его раскраснелись от холода, дыхание вырывалось облачками пара. Он усмехнулся, перехватив её взгляд.

— Что, так страшно было?

Тень чуть склонила голову. Жест, который означал: «Ни капли». И тут же, не дав ему возможности заметить, что это неправда, указала рукой на лес.

«Дальше пешком?»

— Пешком, — кивнул он. — Лететь низко над деревьями тяжело. А выше... — он поднял взгляд к небу, где ещё клубились рваные, серые облака, — выше ветер не утих. Не хочу рисковать. Там, в горах, одно дело. А тут... — он повёл плечом, — упасть, конечно, не упаду, но удовольствия мало. Да и тебя трясти будет.

«Мне кажется, или мы летели в противоположную от Ахнастана сторону?»

— Верно. Тут в паре часов есть маленькая деревушка, а там должны быть маги. Попросим открыть портал до лагеря или переночуем там. Если магов не будет, тогда портал откроешь сама.

«Почему не сейчас?»

— Никогда не знаешь, когда придется колдовать. Так что прибереги резерв.

Он шагнул в лес, выбирая направление, и Тень двинулась следом.

Лес встретил их настороженной тишиной. Снег, выпавший в горах, добрался и сюда, но здесь он был не таким щедрым. Лёг тонким, хрустящим слоем на опавшую листву, на ветви деревьев, на замшелые валуны. Не скрывая, а только подчёркивая очертания, делая мир чётким, графичным.

Они шли молча. Калаэн впереди, выбирая путь, обходя поваленные стволы и глубокие овраги. Тень сзади, на шаг отставая, как привыкла. Но сейчас это отставание было не профессиональной осторожностью. Скорее, желанием сохранить дистанцию. Она помнила о том, что произошло в пещере, когда она проснулась и увидела его взгляд.

Она видела такие взгляды. В школе Фернуха, когда старшие ученики смотрели на младших. В городе, когда мужчины провожали глазами хорошеньких девушек. В лагере, когда солдаты пялились на маркитанток. Это был взгляд желания. Голодный, жадный, собственнический.

Но в его глазах было что-то ещё. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то, от чего у неё внутри всё переворачивалось.

Она шла за ним, смотрела на его широкую спину, на то, как уверенно он ставит ноги, как властно держит голову, и думала о том, что это опасно. Очень опасно. Привязываться к этому человеку, который может погибнуть завтра. Который может просто устать ждать и найти другую. Ту, что умеет говорить, умеет улыбаться, умеет быть нормальной.

Она не умела. Она была сломана. И никакой контракт, никакой поцелуй под прицелом чужих глаз не мог это исправить.

«Не думай об этом», — приказала она себе, глядя на его спину, на то, как играют мышцы под плотной тканью пальто. — «Не сейчас. Не здесь».

Они шли около двух часов, когда Калаэн остановился на небольшой поляне, окружённой старыми соснами. Снег здесь был тонким, кое-где из-под него проглядывала сухая, рыжая хвоя, а в центре поляны чернели остатки старого кострища, обложенного камнями.

— Здесь перекусим, — сказал он, скидывая мешок. — До лагеря ещё часа три, если не спешить. А сил набираться надо.

Тень кивнула, оглядываясь. Место было удобным. Просматривалось со всех сторон, лес подступал не слишком близко, оставляя пространство для манёвра. Она присела на корточки у края поляны, прислушиваясь к лесу. Тишина. Только ветер шелестит в кронах, да где-то далеко стучит дятел.

Калаэн уже возился с костром. Он собрал сухие ветки, сложил их шалашиком, высек искру. Огонь занялся сразу — лизнул сухую кору, пополз по тонким прутикам, и через минуту на поляне уже весело потрескивало небольшое, но жаркое пламя.

— Иди грейся, — позвал он, не оборачиваясь. — Стоять в сторонке смысла нет, вокруг ни души.

Тень подошла, села на поваленный ствол у самого огня. Протянула руки к пламени, чувствуя, как тепло проникает сквозь перчатки, разгоняет ледяную оцепенелость. Калаэн сидел напротив, на таком же стволе, развязывая мешок с припасами.

— Галеты, — объявил он, выкладывая на чистое полотенце несколько твёрдых, поджаристых лепёшек. — Вяленое мясо. Сыр, если не замёрз. И... — он извлёк на свет маленькую, приплюснутую флягу, — глоток бренди, чтобы согреться. Служебное, из генеральских запасов.

Он усмехнулся, протягивая ей лепёшку и кусок мяса. Тень приняла, чуть приподняла маску и откусила. Галета была твёрдой, но сытной, мясо на вкус солоноватым и пряным. Она ела медленно, чувствуя, как тепло от костра и еды разливается по телу, прогоняя остатки горного холода.

Калаэн открутил крышку с фляги, сделал глоток, поморщился. Протянул ей.

— Держи. Согреешься.

Тень взяла флягу. Бренди обжёг горло, разлился по пищеводу горячей волной. Она кашлянула, и Калаэн, глядя на неё, усмехнулся.

— Непривычно?

Она помотала головой. Врунишка. Во рту всё ещё горело, но внутри стало тепло и как-то... свободно. Словно этот глоток сломал какую-то невидимую преграду.

Они сидели у костра, и тишина между ними была не той, гнетущей, которая возникает между чужими, а той, уютной, которая бывает у людей, которым не нужно заполнять паузы словами. Снег вокруг таял от тепла, обнажая рыжую хвою и тёмную, влажную землю. Пахло дымом, сосной и приближающейся зимой.

Калаэн смотрел в огонь, и его лицо, освещённое снизу пляшущими языками пламени, казалось отстранённым, задумчивым.

— Знаешь, — сказал он негромко, — я думал, что увижу здесь что-то другое. — Он покачал головой. — То, за что можно зацепиться, чтобы закончить эту войну быстро, одним ударом.

Он поднял на неё взгляд, и в его серых глазах, подсвеченных огнём, плескалась усталость, которую он так тщательно прятал за маской уверенности.

— А нашёл то, что может ударить по Дастрии и королю. Кто был в пещере до нас? Кто чинил акведук? И главное — зачем?

Тень слушала, не перебивая. Он не ждал ответов. Он просто говорил, и это было... ново. Для неё, привыкшей, что люди либо требуют, либо молчат.

— Я не верю в случайности, — продолжал Калаэн. — Кто-то знал об источнике. Что он делает? И каким будет его ход? Все чаще думая об этом, мне все больше кажется, что в этом заговоре слишком много... личного.

Он замолчал, глядя на огонь. В лесу было тихо, только ветер шелестел в кронах да потрескивали дрова.

Тень смотрела на его профиль. На чёткую линию подбородка, на жесткую складку у губ, на усталые морщинки в уголках глаз. Сейчас, у костра, в лесу, он был просто уставшим мужчиной. Человеком, который несёт на своих плечах тяжесть, предназначенную для десятков.

Ей хотелось сказать ему что-то. Слова, которые разгонят эту тень на его лице. Слова, которые она не могла произнести.

Вместо этого она протянула руку и коснулась его пальцев, лежащих на колене. Легко, почти невесомо, пытаясь хоть как то поддержать того, кто впервые, после Йэфы, отнесся к ней по человечески.

Калаэн замер. Посмотрел на её руку, потом на неё. В его глазах мелькнуло удивление и благодарность. Он медленно, очень медленно перевернул ладонь и сжал её пальцы. Крепко, но осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла.

И они сидели так, у костра, среди тающего снега и тишины, и это простое прикосновение говорило больше, чем любые слова.

Когда галеты были съедены, а бренди в фляге почти закончился, Калаэн поднялся, отряхивая колени.

— Пора, — сказал он. — Пока погода не испортилась.

Тень кивнула. Поднялась, чувствуя, как отсиженные ноги покалывает иголками. Подошла к костру, присела на корточки, засыпала угли снегом. Пар зашипел, взметнулся вверх, и через минуту от огня осталось только чёрное, влажное пятно.

Они двинулись дальше. Лес поредел, уступая место редколесью, потом кустарнику и редким гористым образованиям. Снега становилось меньше, дорога шире. Приметы близкого поселения — протоптанные тропы, порубленные ветки, запах дыма, который доносился даже сюда.

И не только его. Нюх вдруг уловил нечто иное. Слабое, едва различимое, пробивающееся сквозь сырую прель опавшей листвы и горьковатый аромат хвои.

Она замедлила шаг. Всего на мгновение. И тут же пошла дальше, лицо её под маской осталось непроницаемым, походка ровной. Калаэн, шагавший впереди, ничего не заметил.

Но спустя несколько минут, когда они миновали очередной скальный выход, поросший мхом, Тень вдруг остановилась. Присела на корточки, делая вид, что поправляет обмотку на ноге, и провела рукой по холодному, шершавому камню. Пальцы в перчатке ощутили пульсацию, которую она помнила с детства.

Калаэн, заметив, что её нет рядом, обернулся.

— Что-то не так?

Тень поднялась. Подошла к нему, и её рука указала на скальные выходы, на пологие холмы, уходящие к горизонту. Потом пальцы сложились в короткий, быстрый жест.

«Чьи это земли?»

Калаэн проследил за её жестом, оглядываясь. Усмехнулся — коротко, беззлобно.

— А, это, — протянул он, и в голосе его появились те самые ленивые нотки, какими рассказывают забавные столичные сплетни за бокалом вина. — Владения графа Олаварна. Если это можно назвать владениями.

Он шагнул ближе к скальному выходу, окинул его оценивающим взглядом, в котором не было ничего, кроме праздного любопытства.

— Пару лет назад король поручил ему одно деликатное дело. Обещал за работу надел земли. Олаварн, конечно, раздулся от важности, наобещал с три короба... — Калаэн усмехнулся, вспоминая. — А сделал всё из рук вон плохо. Акориан рассвирепел, но слово короля — закон. Землю граф получил.

Он обвёл рукой окрестности — редколесье, скальные выходы, тощие кустарники, цепляющиеся за каменистую почву.

— Эту. Где, как выяснилось, нет ни леса, ни пахотной земли, ни даже приличного выпаса для скота. Один камень. И налог, между прочим, короне платить надо. Немаленький. Олаварн уже третий год пытается этот участок продать. За бесценок. Да никто не берёт. Кому нужны камни, когда вокруг ни воды, ни леса, ни даже приличной дороги? Так что граф злится, платит налоги и проклинает тот день, когда ввязался в эту авантюру.

Он помолчал, усмехнулся своим мыслям.

— Говорят, он уже готов отдать эти земли любому, кто согласится хотя бы налоги за них платить. Даже даром. Но желающих нет. Уж очень место гиблое.

Калаэн пожал плечами, давая понять, что история исчерпана, и шагнул дальше по тропе.

Тень двинулась следом. Лицо её под маской оставалось непроницаемым, походка — ровной. Она шла за ним, чувствуя, как под ногами хрустит первый снег, слушая, как ветер шевелит кроны, и думала о том, что эти земли — фактически ничьи. Пустошь, которую никто не хочет. Бесплодная, каменистая, никому не нужная.

Никому, кроме неё.

Внутри разгоралось чувство, которое она не испытывала уже очень давно. Горячее, почти детское ликование, от которого хотелось смеяться. Графу участок не нужен. Королю не нужен. Ни один, ни второй даже не потрудились провести геологическую разведку, не спустились в эти недра, не принюхались, не прислушались к тому, что скрыто под слоями мха и камня.

А она знала.

Она помнила, как отец водил её по шахтам, как учил различать породы, как показывал, где прячутся жилы, а где пустая порода. Она не запомнила всего. Тогда она была слишком мала, чтобы понимать. Но запах... запах она запомнила навсегда. И пульсацию от энергии камней под пальцами. И то, как отец улыбался, когда она, маленькая, с серьёзным лицом тыкала в стену и говорила: «Здесь, папа. Здесь».

Она не помнила, как добывают самоцветы. Не помнила, как их обрабатывают, как отличают одну породу от другой, как определяют цену. Но это ничего. Времени у неё будет достаточно. Она изучит, наймёт людей, научится. В конце концов, она научилась быть мекешем, научилась быть шпионкой, научилась выживать там, где выжить невозможно. Справится и с этим.

Граф готов отдать землю даром, лишь бы избавиться от налогов? За бесценок?

Она возьмёт.

Мысль ударила в голову хмельным, пьянящим вином.

Самоцветы.

Она почти физически чувствовала их тяжесть в ладони. Прозрачные, переливающиеся, с той глубинной, холодной красотой, которая заставляет людские сердца биться чаще. Которые уходят на ювелирные рынки столицы, в заморские страны, в сокровищницы королей.

Это уже не лавка. Не маленькая мастерская, где она будет продавать товар, чтобы сводить концы с концами. Это будущее. Настоящее, большое, прочное будущее, о котором она не смела даже мечтать.

Тень на мгновение закрыла глаза.

Она увидела это так ясно, будто стояла там, посреди шумной столичной улицы. Ювелирный салон. Не лавчонка в подвале, не тесная мастерская на окраине, а настоящий салон на одной из главных улиц, где пахнет дорогими духами и звенит хрусталь. Там будут витрины с бархатными подушечками, на которых лежат огранённые камни. Синие, как глубокие воды озёр, зелёные, как летний лес, красные, как капли застывшей крови.

А за прилавком будут стоять они с Наллой. Ее племянница, подросшая, серьёзная, в красивом платье, с той же гордой осанкой, что была у её матери. Она будет принимать заказы от столичных аристократок, улыбаться, вести учёт. И никто, никто не будет знать, что её тётя когда-то была Тенью, шпионкой, той, кого боялись и ненавидели.

Тень открыла глаза.

Калаэн шёл впереди, рассказывая что-то ещё о столичных сплетнях, о том, как Олаварн пытался всучить эти земли одному ростовщику, а тот послал его к крегу. Его голос звучал легко, беззаботно. Он делился забавной историей, не подозревая, какой триумф разгорается у неё в груди.

Она почти не слушала. Только шла за ним, чувствуя, как под ногами хрустит первый снег, как ветер шевелит кроны, и позволяла себе эту роскошь — мечтать.

Она представила, как вернётся сюда через год. Или через два. Или пять. Неважно когда, но вернется. Как хозяйка. С документами, с планом, с людьми, которых наймёт для разведки и добычи. С Наллой, если та будет достаточно взрослой, чтобы понять, чем занимается её тётя.

Она покажет ей эти скалы. Расскажет, как пахнут камни. Как отец когда-то показывал ей. Как показывают самое сокровенное тем, кого любят.

Калаэн шагнул на широкую тропу, ведущую к лагерю, и его голос, спокойный, ровный, разорвал тишину:

— Скоро будем. Как ты? Не замёрзла?

Тень чуть повела плечом. «Нормально»

Он усмехнулся, не оборачиваясь, и шагнул вперёд, туда, где между деревьями уже виднелись первые дома.

Тень пошла следом, оставляя за спиной скальные выходы, мшистые валуны и тайну, которая теперь принадлежала только ей. Внутри всё ещё горел тот горячий, пьянящий огонь, от которого хотелось смеяться.

Самоцветы. Много. Настоящие.

Это уже не жалкое существование в тени. Это будущее. Её будущее. Наллы. Йэфы и Яна, если они захотят пойти с ней.

Она шла, чувствуя, как под ногами хрустит снег, как ветер холодит щёки, и думала о том, что эти земли — ничьи. Пустошь, которую никто не хочет. Бесплодная, каменистая, никому не нужная.

Но скоро они станут её.

Она вернётся сюда. Обязательно. И уже в качестве хозяйки.