Глава 28. Голодные пушки. Часть 1

Пока они отсутствовали, перемирие, которое обе стороны соблюдали с таким трудом и таким цинизмом, рухнуло из-за пары идиотов. Сначала ахнастанский патруль, заблудившийся в тумане, принял группу дастрийских дровосеков за диверсантов и перерезал всех до единого. Дастрийцы, не долго думая, ответили набегом на нейтральную деревню, где, по их сведениям, прятался вражеский отряд. В деревне не оказалось ни одного солдата, только женщины, дети и старики. К утру в Геларт полетели возмущенные депеши с обеих сторон, герцог разводил руками, а король Акориан, прочитав очередное донесение, разбил кулаком хрустальный графин и рявкнул, что «хватит с него этих игр». Переговоры были свернуты, стороны отозвали послов, и война вспыхнула с новой, ожесточенной силой. Калаэн, вернувшись в лагерь, узнал, что за два дня его отсутствия ахнастанцы попытались прорвать фронт на восточном фланге и чуть было не отрезали от снабжения целую бригаду.

Единственное, что радовало — донесения Тени. Ее последняя вылазка спасла целый фланг армии от разгрома.

Сейчас она стояла в углу шатра и все ее внимание было приковано к свитку в ее руках. И именно поэтому она совершенно не замечала окружающую действительность.

Тень сделала шаг назад, чтобы найти лучшее освещение, и наступила на брошенный кем-то мундштук. Ее нога подкосилась с неожиданной для такого ловкого существа неловкостью. Тень отпрыгнула в сторону, как кошка, наступившая на воду, и ее плечо задело стойку с канцелярскими принадлежностями.

Казалось, время замедлилось. Полка, с оглушительным грохотом, ударилась об стол, а затем рухнула на землистый пол. Массивная медная чернильница, полная до краев, описала в воздухе зловещую дугу и с громким чпоком рухнула на свежую, только что обновленную карту расположения войск. Липкая черная лужа моментально поглотила два ключевых форпоста и кавалерийский резерв.

В шатре воцарилась гробовая тишина. Писарь, сидевший рядом, застыл с открытым ртом.

Калаэн замер, не веря своим глазам. Это та самая женщина, которая прошлой ночью бесшумно обошла пятнадцать часовых и подслушала разговор вражеских генералов?

Тень застыла над чернильным озером, ее напряженная поза выражала такую степень немого ужаса и ярости на саму себя, что это было почти комично. Бросив на Калаэна виноватый и чуть смущенный взгляд, девушка медленно подняла полку и рассыпанные предметы. А затем резко развернулась, чтобы уйти от места преступления, и в этот момент ее длинный плащ зацепился за ручку ящика стола. Раздался звук рвущейся ткани. Тень дернулась, пытаясь освободиться, и только усугубила ситуацию, выдернув ящик и рассыпав по полу целую кипу пергаментов.

Наступила пауза, еще более звенящая, чем предыдущая.

Калаэн увидел, как ее плечи поднялись и опустились в глубоком, беззвучном вздохе, полком отчаяния. Затем Тень продемонстрировала то, что Калаэн впоследствии назовет «тактическим отступлением в условиях полного провала». Не пытаясь больше ничего исправить, не глядя ни на кого, она, выпрямив спину с остатками своего потрепанного достоинства, просто шагнула за полог шатра и растворилась.

Через секунду ее уже не было.

Калаэн продолжал сидеть, уставившись на чернильную кляксу, поглотившую его кавалерию. Он медленно поднял взгляд на потрясенного писаря.

— Занесите в журнал, — сказал генерал голосом, в котором боролись недоумение и дикое, неконтролируемое веселье. — Вражеская разведка применила новое оружие… Чернильный удар по нашим позициям. Карта требует немедленного восстановления.

Он отвернулся, чтобы скрыть предательскую улыбку. В его голове не укладывалось, как в одном человеке могут уживаться бог войны и… этот неуклюжий, нелепый человек, только что уничтоживший его штаб.

Решающее наступление было назначено через несколько дней, сразу после того, как они накроют заговорщков в лесу. Калаэн провел последние два дня, выверяя каждый шаг, каждую диспозицию, каждую мелочь. Армия была готова. Люди рвались в бой. Даже старый ворчун-интендант, вечно ноющий о нехватке фуража, вчера впервые за месяц явился с докладом с почти человеческим выражением оптимизма. Казалось, ничто не могло помешать.

Утро началось с того, что Хагерт вошел в шатер с лицом, серым, как предрассветный туман над болотом. За его спиной топтался интендантский капитан с трясущимися руками и папкой, которую он сжимал так, будто от этого зависела его жизнь. Калаэн, только что вернувшийся с утреннего объезда и даже не успевший снять перчатки, поднял взгляд от карты, где будущая победа была расписана по минутам.

— Докладывайте, — приказал он, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, холодный узел.

Хагерт сглотнул. Слова давались ему с трудом, будто он выталкивал их из глотки камнями.

— Обоз с оружием и боеприпасами, ваша светлость... его нет. Подорван на перевале. Люди погибли, груз уничтожен полностью. Ни одного целого ящика.

Калаэн не сразу поверил. Он посмотрел на Хагерта, потом на интендантского капитана, который под его взглядом побелел, как известка.

— Как это — «подорван»? — голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было что-то страшное. — Где охрана? Где магическое прикрытие? Где разведка, в конце концов?

— Ахнастанцы знали маршрут, ваша светлость, — выдохнул капитан, и в его голосе слышалось отчаяние приговоренного. — Засада была подготовлена идеально. Ударили в узком месте, где обоз растянулся на милю. Сначала магический удар по голове колонны, потом заградительный огонь с флангов. Уцелевшие говорят, что враг бил точно в ящики с зарядами. Они знали, куда целиться.

Калаэн медленно, очень медленно опустился в кресло. На мгновение он закрыл глаза, и в наступившей тишине слышно было только его тяжелое и сдавленное дыхание. А потом он открыл глаза, и в них не было ничего, кроме ледяной, вымораживающей ярости.

— Сколько у нас осталось? — спросил он, глядя на капитана.

— Пороха... — тот зашелестел бумагами, и пальцы его дрожали так, что листы ходили ходуном. — Пороха на два часа активного боя. Магических кристаллов... те, что пригодны к использованию, — на три залпа тяжелой артиллерии. Стрел... стрел хватит, но арбалетные тетивы пришли в негодность, запасных нет. Мечи, копья, алебарды — что есть, то есть, но кованые наконечники для пик... их подменили, ваша светлость. В последней партии брак. Мы проверили только сейчас, когда стали раздавать в полки. Треть наконечников ломается при первом же ударе о щит.

Калаэн слушал, и каждое слово вонзалось в него, как нож. Два часа активного боя. Три залпа тяжелой артиллерии. Бракованные наконечники. Армия, готовая к решающему броску, армия, которая ждала только его команды, превращалась в толпу людей с бесполезными палками.

— Продовольствие? — спросил он, уже зная ответ.

— Продовольствие... — Хагерт вступил в разговор, и голос его звучал глухо. — Здесь мы успели. Реквизировали у местных, экстренные поставки из приграничных деревень подоспели вчера ночью. Хлеб, крупа, вяленое мясо. Люди голодными не останутся. Но оружие, ваша светлость... оружие — это катастрофа.

Калаэн поднялся. Кровь отлила от лица, сделала его белым, как мрамор, только желваки на скулах ходили, выдавая бурю, которую он сдерживал.

— Мы готовились к этому наступлению три недели, — сказал он, и голос его, тихий и спокойный, был страшнее любого крика. — Три недели люди ждали, что в течение месяца мы наконец возьмем столицу Ахнастана. А теперь вы мне говорите, что воевать нечем?

— Обоз шел в обход основных дорог, — попытался оправдаться интендантский капитан. — Маршрут утвердили лично вы, ваша светлость. Знать о нем могли только...

— Только я, — закончил за него Калаэн. — И те, кто отвечал за сбор оружия в столице.

Он провел рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что Хагерт, знавший генерала много лет, впервые увидел в нем не командующего, а человека, которого предали.

— Но кто, ваша светлость? — Хагерт шагнул ближе, и в голосе его слышалось то же бессилие, что и у Калаэна. — Кто в столице мог знать маршрут обоза?

Калаэн выпрямился. Посмотрел на карту, на вражеские позиции, на то, что еще можно было спасти. И в голове его, холодная и ясная, как горный ручей, пульсировала одна мысль.

— Не знаю, — сказал он. — Но узнаю. Тень узнает.

— Что будем делать, ваша светлость? — спросил Хагерт.

Калаэн смотрел на карту. На стрелы, обозначающие удары, на фланги, на резервы. На то, что могло бы стать их триумфом, а теперь превращалось в ловушку.

— Отменять наступление? — предположил интендантский капитан с надеждой в голосе.

Калаэн посмотрел на него так, что тот сразу пожалел о сказанном.

— Если мы отменим наступление сейчас, — произнес генерал медленно, чеканя каждое слово, — враг узнает, что мы безоружны. И тогда он ударит сам. И у нас не будет ни оружия, ни позиций, ни веры в себя. Вы это понимаете?

В шатре повисла тишина. Только где-то за пологом перекликались солдаты, готовясь к тому, что для них, возможно, уже не имело смысла.

— Нам нужно оружие, — сказал Калаэн. — Где мы можем взять оружие за сутки?

— Нигде, — Хагерт развел руками. — Ближайшие арсеналы в столице. Магические порталы для таких грузов не рассчитаны. Даже если начать переброску сейчас, обоз придет через неделю. Минимум.

— У местных? — Калаэн повернулся к интенданту.

— Крестьянское оружие, ваша светлость. Рогатины, охотничьи луки, дедовские мечи, что на чердаках пылятся. На один полк наскребем, не больше. И качество...

— Я знаю про качество.

Калаэн отошел к стене шатра, уперся ладонями в брезент, глядя сквозь него куда-то вдаль. Там, за линией фронта, стоял враг. Свежий, сытый, вооруженный до зубов. Ждущий, когда они оплошают.

— Хагерт, — сказал он, не оборачиваясь. — Соберите все, что можно использовать как оружие. Рогатины, косы, топоры — все. Раздайте в пехотные полки. Артиллерии приказать беречь заряды. Стрелкам — экономить каждую стрелу. И пришлите ко мне...

Он хотел сказать «Тень», но запнулся. Она и так знала. Она всегда знала раньше, чем он успевал попросить. И сейчас, наверное, уже была там, где эти нити сходились в узел.

— Тени нет в лагере, Ваша светлость, — голос Хагерта прозвучал неуверенно. — И если у нас нет оружия, может, стоит пойти на хитрость? Изобразить наступление, заставить врага поверить, что мы сильнее, чем есть на самом деле? А потом...

— А потом они поймут, что мы блефуем, — перебил Калаэн. — И сомнут нас. Нет. Если наступать, то всерьез. Если драться, то до конца. Иначе зачем все это было?

Он повернулся к ним, и в его глазах снова горел тот холодный, расчетливый огонь, который солдаты знали и за которым шли в огонь.

— У нас есть два дня. За это время мы найдем оружие. Или придумаем, как без него победить. А пока... — он перевел взгляд на интендантского капитана, который до сих пор стоял, вжав голову в плечи. — Вы. Лично проверьте каждый склад, каждый ящик, каждый наконечник. Если найдете еще брак — докладывать мне. Если найдете того, кто этот брак подсунул... — он не договорил, но капитан понял.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Когда они вышли, Калаэн остался один. Он смотрел на карту, на чернильную кляксу, которая теперь казалась пророческой, и думал о том, что война — это всегда игра на грани. И иногда грань эта — лезвие ножа, по которому идешь с закрытыми глазами.

* * *

Она не успела.

Тень стояла на краю воронки, глядя вниз на то, что еще вчера было обозом с оружием. От двадцати подвод остались только обгоревшие остовы, торчащие из-под свежего снега, как ребра мертвого зверя. Запах гари, пороха и горелого дерева въелся в ноздри, смешиваясь с чем-то еще, от чего внутри холодело. Пахло кровью.

Она пришла сюда, как только почувствовала неладное. Услышала взрывы еще на подходе, ускорилась, перешла на бег, но даже ее скорость не позволила ей оказаться здесь раньше. Засада была подготовлена профессионально — быстро, чисто, безжалостно. Мекеши знали, что делали.

Она перешагнула через обломок колеса, подошла к крайнему остову. Подвода, груженная ящиками с магическими кристаллами, превратилась в груду щепок и расплавленного стекла. Кристаллы детонировали, и их сила была такова, что оплавила камни на дороге, превратив их в черную, стеклянную корку.

Солдаты, сопровождавшие обоз, лежали там, где их настигла смерть. Трое, сбитых первым магическим ударом, замерли в неестественных позах у обочины. Еще четверо у крайней подводы, где пытались организовать оборону. Их изрубили, но они не бежали. Она присела на корточки рядом с одним из них и закрыла ему глаза. Потом поднялась и пошла дальше, считая.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать два.

Двадцать два человека, которые шли по этому маршруту, не зная, что он известен врагу. Которые везли оружие, без которого армия Калаэна сейчас превратится в стадо.

Она подошла к месту, где дорога уходила в узкий проход между скалами. Здесь ахнастанцы устроили засаду. Наверху, на уступах, еще виднелись следы: примятый снег, пустые гильзы, брошенные фляги. Она подняла одну из них, понюхала. Вода. Простая вода. Они не торопились. Работали спокойно, методично, зная, что их никто не потревожит.

Тень стояла на дороге, глядя на дымящиеся останки обоза, и чувствовала, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Не на ахнастанцев. Они делали то, что должны были делать враги. Не на себя. Она предупредила, она успела бы, если бы они слушали. Если бы они не были такими уверенными в своей безопасности, такими слепыми.

Она предупреждала сопровождение, когда они выезжали из лагеря. Командир ухмыльнулся в усы, ответив, что не стоит беспокоится. Все будет хорошо.

И теперь стояла на пепелище и смотрела на тела тех, кто мог бы быть жив, если бы ее послушали. Если бы они не были так уверены в своей непогрешимости, так слепы к опасности, которая таилась за каждым поворотом этой проклятой дороги.

«Что уж теперь», — подумала она, отворачиваясь от последнего остова. — «Что случилось, то случилось».

Она всю жизнь училась не думать о том, что было бы. Не заглядывать в прошлое, не жалеть, не перебирать варианты, которые могли бы сложиться иначе. В школе Фернуха их учили: «Что сделано, то сделано. Ошибка — это опыт. Опыт — это инструмент. Инструмент используй, но не позволяй ему управлять тобой».

Она использовала этот урок всю жизнь. Когда Таймила умирала на соломе, когда Валенмин предал, когда Фернух посылал за ней убийц. Она не позволяла себе думать: «А если бы я повернула не туда? А если бы я осталась? А если бы я не доверилась?» Мысли эти — яд. Они разъедают волю, подтачивают решимость, заставляют жалеть себя и сомневаться в тот самый момент, когда сомневаться нельзя.

Она не позволяла себе их. И сейчас не позволит.

Но идти в лагерь, смотреть на Калаэна, видеть в его глазах ту же немую ярость и бессилие, которые клокотали сейчас в ней самой, ей не хотелось. Он будет молчать. Он не скажет ни слова упрека. Он вообще редко говорил ей то, что можно было бы счесть упреком. Но в его серых глазах она прочтет все. Вопрос, который он не задаст: «Почему ты не успела?» И упрек, который он не выскажет: «Я же просил». И бессилие. И злость. И эту проклятую, непрошеную надежду, что она все исправит. Что она, Тень, может все.

Она шла по дороге, обходя обгоревшие остовы, переступая через разбитые ящики, из которых высыпались бесполезные теперь наконечники для пик. Брак. Даже то, что уцелело в огне, оказалось бракованным. Треть наконечников, которые должны были стать основой для пехотного боя, ломалась при первом же ударе. Кто-то в столице, в тепле и уюте, решил, что можно сэкономить на тех, кто умрет за эту войну.

Теперьу нее есть за что зацепится. О маршруте вряд ли знали многие, а значит можно вычислить главу заговорщиков, даже если засада в лесном домике ничего не даст. Только вот как это поможет Калаэну в наступлении сейчас?

Она подняла один из наконечников, повертела в руке. Металл был серым, рыхлым, с пузырьками воздуха внутри. Следствие плохой ковки или подмешанного шлака. Она сжала его в кулаке, и он хрустнул, рассыпавшись на куски.

Тень выбросила обломки, вытерла руку о снег и пошла дальше.

Ей нужно было идти в лагерь. Нужно было доложить. Нужно было смотреть в глаза тем, кто ждал от нее чуда, потому что привык, что она творит их по заказу. Она взрывала склады, находила предателей, спасала разведчиков, переигрывала Фернуха. И теперь они ждали, что она и это исправит. Что она достанет оружие из воздуха, что она вернет двадцать две жизни, что она сделает так, чтобы бракованные наконечники вдруг стали годными.

Но она не могла. Она была всего лишь человеком. Даже не перевертышем, каким должна была быть по праву крови. Всего лишь человеком, который умел драться, красть, убивать и выживать. Но не творить чудеса по заказу.

Она шла и чувствовала, как тяжелеют ноги, как свинцовая усталость, которую она так старательно гнала от себя последние месяцы, наваливается снова. Она думала о том, что, может быть, все эти победы, все эти «чудеса» были просто везением. А может, они были просто тем, что она делала, потому что у нее не было выбора. А теперь, когда выбор появился, когда она могла просто уйти, просто исчезнуть, раствориться в той тени, из которой появилась, теперь она не могла сделать то, что нужно. Потому что она была всего лишь человеком.

«Дура», — сказала она себе, останавливаясь на краю леса, откуда уже виднелись огни лагеря. — «Раскисла. Размякла. Позволила себе чувствовать, позволила себе надеяться, позволила себе думать, что ты можешь все. А ты просто человек. Всего лишь человек».

Она стояла, глядя на огни, на дым костров, на фигуры солдат, которые копошились между палатками, готовясь к тому, что могло стать для них последним сражением. И знала, что должна войти. Должна доложить. Должна смотреть в глаза Калаэну и говорить: «Я не успела». И смотреть, как гаснет надежда. Как он кивает, молча, без упрека, и отворачивается к карте, на которой их победа только что превратилась в их же могилу.

Она шагнула к лагерю.

Но прежде чем войти, она подняла руку и на мгновение замерла, глядя на свою ладонь в перчатке. Пальцы были перепачканы сажей и кровью. Она сжала их в кулак и опустила.

«Что уж теперь», — повторила она про себя. — «Что случилось, то случилось. Я предупреждала. Я сделала все, что могла. А теперь нужно идти дальше. Фернух всегда учил идти только вперед. Потому что другого пути нет».

Или есть?

Фернух!

Мысль не просто проскочила в голове. Она мгновенно засела в ней, зудела, как назойливая пчела. Нет, она же не серьезно?! Она же не пойдет на это?!

Или пойдет?