Глава 29. Голодные пушки. Часть 2
Девять магов, которых Тень фактически похитила из лагеря, даже не поняли сначала, что происходит.
Первый, кого она взяла — молодой парнишка из боевой поддержки, который дежурил у кристаллов на восточной оконечности лагеря. Она подкралась сзади, зажала ему рот ладонью и приставила кинжал к горлу. Парень дернулся, замер, но когда знакомая рука в перчатке сделала перед глазами жест «молчи», послушно кивнул.
Вторым оказался капитан, маг, командир артиллерийского отряда. Этот был опытнее, попытался было применить заклинание, но Тень, ожидавшая сопротивления, сбила его с ног подсечкой, надавила коленом на грудь и сунула под нос записку: «Генерал приказал. Без шума». Капитан записку не прочел, но кинжал у горла признал аргументом убедительным.
Третьего, четвертого, пятого она собирала по одному, словно грибы в лесу. Бесшумно, быстро, методично. К седьмому в лагере начали хвататься, что кого-то не досчитываются, но Тень уже замыкала круг. Восьмой маг попытался было крикнуть, но она оказалась быстрее. Сдавила горло, перекрывая воздух, и прошипела беззвучно прямо в лицо: «Тихо». Он захрипел, закашлялся и умолк.
Девятый шел сам. Увидев ее на пустыре за интендантскими палатками, он остановился, прищурился и сказал:
— Не надо меня бить. Я сам.
Она кивнула. Он оглянулся на связанных магов, которых она уже согнала в кучу, вздохнул и поднял руки.
— Я понял, что мы вам для чего-то нужны. Вы только скажите, что делать.
Тень смотрела на него несколько секунд, потом ее рука достала записку и протянула ему: «Порталы. Много. Сильные. В лесу».
Маг моргнул, переваривая информацию, кивнул и молча присоединился к остальным.
К Калаэну она не пошла сознательно. Если не получится — что ж. Если получится — он узнает первым. Ну... после магов. Потому что объяснять, что она задумала, было некогда, а спорить тем более. Он бы сказал: «Это безумие». Сказал бы: «Я не могу рисковать тобой». И она, возможно, послушалась бы. А сейчас слушаться было некого.
Сейчас она стояла в лесу, в двух милях от лагеря, на поляне, которую выбрала заранее, и смотрела, как девять магов, связанных одной целью, чертят на снегу последний круг.
— Госпожа Тень, — капитан, тот, что пытался сопротивляться, выпрямился, потирая затекшие запястья. — Я понимаю, что приказ есть приказ, но вы должны объяснить, что мы, собственно, делаем.
Она молчала, но протянула записку: «Скоро узнаете. А пока готовьтесь принимать груз».
Капитан поморщился, но спорить не стал. Маги заняли места по краям круга, замерли в ожидании. Тень шагнула в центр, закрыла глаза и начала плести заклинание.
Портал открылся не сразу. Резерв, едва восстановившийся после горного перехода, жалобно пискнул, но она не остановилась. Пальцы складывались в сложные, многоходовые конструкции, губы под маской беззвучно шептали слова, которые она выучила четыре года назад, когда впервые нашла способ обмануть рабское заклятие. Тогда она училась открывать порталы, чтобы красть книги из закрытых библиотек. Теперь она открывала их, чтобы красть оружие у Фернуха.
Воздух перед ней дрогнул, загустел, пошел рябью. Края портала засветились серебром, и в этой серебряной арке проступило изображение — каменный коридор, факелы на стенах, и ряды ящиков, уходящие в темноту.
— Боги, — выдохнул кто-то из магов.
Тень обернулась. Ее рука поднялась, пальцы сложились в жест, не терпящий возражений: «Ждите. Я подам знак».
И шагнула в портал.
Первый склад Фернуха оказался там, где она и ожидала. В скалах, на границе с Ахнастаном, в старом руднике, который давно числился заброшенным. Тень знала о нем от Фрална. Тот любил хвастаться, когда они были детьми, рассказывал, сколько там добра, сколько оружия, сколько магических кристаллов. Тогда она слушала вполуха, не придавая значения. Теперь каждая деталь всплывала в памяти с пугающей четкостью.
Охрана была. Двое стражников у входа, еще трое внутри. Она справилась с ними за три минуты. Первому сломала шею, даже не дав вскрикнуть. Второго полоснула кинжалом по горлу, когда он обернулся на шум. Трое внутри шевелились шустрее, но она была быстрее. В руднике пахло железом, маслом и смертью. Когда последний упал, Тень остановилась на мгновение, прислушиваясь к себе. Ничего. Ни страха, ни жалости. Только пустота и холодный, расчетливый разум.
Она скользнула внутрь, в главный зал, где рядами стояли ящики. Сабли, штыки, арбалеты, магические кристаллы. Целые горы оружия, которое Фернух копил годами, переодически продавая его королям и полководцам. Которое теперь должно было стать их спасением.
Тень вытащила из-за пазухи магический маячок, что настроила на портал, открытый в лесу. Прижала к первому ящику, активировала. Свет вспыхнул, погас.
В лесу, на поляне, один из магов вздрогнул, когда воздух перед ним загустел. Маги заработали, открывая новый портал, и первый ящик с глухим стуком опустился на снег.
— Принимаем! — скомандовал капитан. — Живо, живо!
Второй ящик. Третий. Четвертый.
Тень работала быстро, механически, не позволяя себе думать о том, что будет, если Фернух узнает. Если он заложил склады магическими ловушками, если охрана сменится раньше времени. Она не думала. Только двигалась. Каждый ящик она прижимала ладонью, отправляя в портал, каждый раз чувствуя, как резерв тает на маячки, как силы утекают сквозь пальцы.
Когда последний ящик исчез в голубоватом свечении, Тень выпрямилась и оглядела опустевший склад. Еще один маячок она прикрепила к стене, наложив заклятие на взрыв через час. Не хотелось, чтобы Фернух быстро понял, откуда ветер дует.
Потом она шагнула в портал сама.
Спустя пару часов и сорок ящиков оружия, патронов, магических кристалов, бочек с порохом и даже двух пушек, в лесу было тихо. Маги сидели на снегу, обессиленные, но довольные. Груда ящиков, высыпанных из портала, громоздилась в центре поляны, и Тень, выходя из последнего круга, увидела, как капитан открывает один из них, достает саблю, пробует лезвие.
— Настоящее, — выдохнул он. — Крег меня дери, настоящее!
Она не ответила. Прошла мимо, к краю поляны, прислонилась спиной к стволу старой сосны и закрыла глаза. Внутри, там, где только что было холодно и пусто, начинало разливаться тепло. Не то, запретное, о котором она запрещала себе думать. Другое. Тихое, усталое, почти забытое.
«Он получит оружие», — подумала она. «У него будет шанс» .
— Госпожа Тень, — капитан подошел, держа в руках алебарду, которую явно нашел в одном из ящиков. — Мы... мы доставим это в лагерь. Сами. Вы только скажите, куда.
Она открыла глаза. Посмотрела на него, на других магов, на груду ящиков, на снег, на деревья. Потом ее рука поднялась и достала из кармана плаща записку:
«Идите отдыхайте. Нужно восстановить резерв. Я сама скажу генералу».
Она вошла в лагерь, когда солнце уже клонилось к закату. Часовые узнали ее, пропустили без слов, только проводили взглядами. Слухи о взорванном обозе уже разнеслись по лагерю быстрее пожара. Она чувствовала это по тому, как затихали голоса, когда она проходила мимо, как отводили глаза, как кто-то снимал шапку, провожая ее взглядом. Ее не винили. Они ждали от нее чуда.
Шатер Калаэна стоял в центре лагеря, как всегда, окруженный охраной. Часовые у входа вытянулись, пропуская ее, и Тень, задержавшись на мгновение, глубоко вздохнула и откинула полог.
Калаэн сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним стояла остывшая кружка кофе. Герцог Пискля, устроившийся на стопке рапортов, поднял голову, увидел ее, приветственно мяукнул и спрыгнул на пол, чтобы потереться о ее ноги. Она наклонилась, погладила его, и этот маленький, теплый комочек шерсти вдруг показался ей единственным живым существом в этом шатре.
Калаэн поднял голову. В его серых глазах не было упрека. Только усталость и глубокая, тяжелая тревога, которую он даже не пытался скрыть.
— Видела? — спросил он тихо.
Она кивнула.
— Потери?
Подняла руку, сложила пальцы: «Двадцать два».
Он закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них не было ничего, кроме той же ледяной решимости, с которой он шел в бой.
— Оружия нет, — сказал он, и это был не вопрос. — Хагерт говорит, нам хватит на два часа боя. Потом — голыми руками.
Тень смотрела на него. Потом её рука поднялась, пальцы сложились в короткие и четкие жесты. Калаэн не поверил своим глазам. Моргнул.
«Оружие у прилеска. Скажи, пусть интенданты перенесут на склад и пересчитают».
Он смотрел на её пальцы, застывшие в последнем знаке, и чувствовал, как реальность трещит по швам. В ушах зашумело. Он повторил жесты сам — медленно, неуклюже, сам для себя, проверяя, не ошибся ли. Потом, словно не веря, резко развернулся к столу, сгреб в сторону рапорты, нашарил учебник жестов, который всегда лежал под стопкой карт. Пролистал до нужной страницы. Палец пробежал по рисунку, по стрелкам, по пояснениям. Сверил. Пересверил. Закрыл книгу.
— Оружие взорвали ахнастанцы, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, будто он сам не верил в то, что говорит. — Я видел донесения. Оружия нет.
Она снова кивнула. Снова подняла руку.
«Оружие у прилеска».
Калаэн шагнул к ней, сокращая расстояние, вглядываясь в прорези маски, будто надеялся увидеть там подсказку, объяснение, что-то, что вернуло бы его на твердую почву реальности. В черных глазах не было ни шутки, ни безумия. Только усталое, спокойное ожидание.
— Где ты его взяла? — выдохнул он. И сам удивился, как тихо это прозвучало.
Тень смотрела на него. Потом её пальцы сложились в новую фразу, медленнее, будто она экономила силы.
«Опустошила пару схронов Фернуха».
Калаэн замер.
— Схроны… Фернуха?
Она кивнула. Один раз. Коротко.
Он открыл рот. Закрыл. В голове не укладывалось. Нет, он слышал, что продажей оружия Фернух тоже занимался. И она… просто взяла и опустошила пару его схронов.
Сколько их было у Фернуха? Два? Три? Десятки? Но чтобы найти один, проникнуть, обойти охрану, вывезти оружие… в одиночку. За сутки.
Он посмотрел на неё. На её руки, всё ещё сжимавшие край плаща. На плечи, чуть опущенные, будто под тяжестью груза, которого он не видел. И вдруг заметил то, что пропустил в первый миг.
— Ты одна это сделала? — спросил он тихо.
Она покачала головой. Отрицательно.
«Девять магов из гарнизона. Портал. Я показала, куда открывать».
Калаэн выдохнул. Маги. Ни один из них, судя по всему, не сказал ни слова. Или она просто не дала им времени. И что-то подсказывало ему, что второе.
— Они… — начал он.
«С нулевым резервом. Отдыхают».
Он посмотрел на её руки. Они дрожали. Мелко, едва заметно, но он видел.
— Ты тоже, — сказал он.
«Что толку, если воевать нечем».
Калаэн смотрел на неё, и внутри него, там, где дракон бил хвостом в тесной клетке человеческого тела, вдруг стало тихо. Очень тихо.
Она не успела спасти обоз. Она не могла быть везде сразу. Но она нашла другой выход. Не спросила разрешения. Не доложила. Просто сделала. Потому что знала, что времени нет. Потому что привыкла, что если она не сделает, то не сделает никто.
Он хотел сказать ей что-то. Слова, которые вертелись на языке, казались слишком маленькими, слишком ничтожными для того, что она сделала. Но прежде чем он успел открыть рот, полог шатра откинулся, впуская запыхавшегося Хагерта.
— Ваша светлость! — полковник едва переводил дух. — Там… у прилеска… оружие! Целые ящики! Пушки! Мы не понимаем, откуда…
Калаэн поднял руку, останавливая его. Не оборачиваясь. Не сводя глаз с неё.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Раздайте в полки. И проследите, чтобы маги, которые помогали нашей Тени грабить господина Хатара… чтобы их накормили, напоили и дали отдохнуть. Завтра они нам понадобятся.
Хагерт открыл рот, собираясь спросить, но, перехватив взгляд генерала, передумал. Козырнул и исчез за пологом.
Калаэн остался стоять, глядя на неё. На эту женщину, которая только что совершила невозможное. Которая вытащила победу из-под обломков разгрома. Которая стояла сейчас перед ним, едва держась на ногах, и даже не просила благодарности.
— Ты… — начал он. Голос сорвался. Он прокашлялся и попробовал снова: — Ты знаешь, что ты сделала?
Тень чуть склонила голову. Жест, который означал: «Работу».
Калаэн шагнул к ней. Внутри закипало то, чему он не мог сразу подобрать названия. Не гнев. Нет. Что-то более сложное, более липкое, от чего слова выходили жестче, чем он хотел.
— Это воровство, Тень. Ты понимаешь? Ты ограбила его склады. Ты… — он запнулся, подбирая слова, — это не метод. Мы солдаты, а не воры. У нас есть честь. Есть понятия о том, что допустимо, а что нет.
Она смотрела на него. В черных глазах, видимых в прорезях маски, мелькнуло что-то, очень похожее на усмешку.
«Ты предпочел бы, чтобы твои солдаты завтра пошли в бой с голыми руками? Чтобы они умирали, потому что у нас "есть честь", а у Фернуха — оружие? Нет, если ты против, я могу ему все вернуть и написать записку с извинениями.»
— Я предпочел бы, — голос его зазвенел сталью, — чтобы ты доложила. Чтобы мы обсудили. Чтобы не действовала за моей спиной, как…
«Как мекеш?» — закончила она за него, и в этом жесте было столько ледяного спокойствия, что у него перехватило дыхание.
Она шагнула ближе. Всего один шаг, но пространство между ними сжалось до предела.
«Я и есть мекеш, Калаэн. Или ты забыл? Меня не учили "докладывать" и "обсуждать". Меня учили выполнять. Находить решение. Любое решение. Потому что если я не найду, то умру. Или подведу клиента».
— Ты не мекеш, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, очень похожее на ярость. — Ты моя… — он запнулся, не договорив. — Ты агент. Ты работаешь на корону. На меня. И есть правила, Тень. Правила, которые отличают нас от них. От Фернуха. От тех, кто…
«Кто выигрывает войны?» — снова перебила она, и пальцы её двигались быстро, резко, с той самой злой грацией, которую он видел в бою. — «Ты знаешь, сколько стоит твоя "честь", Калаэн? Двадцать две жизни. Двадцать два солдата, которые везли тебе оружие и погибли, потому что кто-то в столице, в тепле и уюте, решил, что можно сэкономить на наконечниках. Потому что кто-то продал маршрут. Потому что кто-то, с кем ты, возможно, пожимаешь руки на приемах, получает деньги за то, чтобы твоя армия осталась безоружной».
Она замолчала, опустив руки. В шатре стало тихо. Только потрескивала магическая лампа да где-то далеко перекликались часовые.
— Это не оправдание, — сказал он тихо. — Ты могла погибнуть. Ты пошла туда одна. Без поддержки. Без…
«Без твоего разрешения?» — она снова перебила его, и в этом жесте была горечь, которую он не ожидал. — «Ты забываешь, генерал. Я — не твой офицер. Я не давала присяги. Я не связана кодексом чести, который велит мне докладывать и ждать, пока ты решишь, достаточно ли благородно то, что я собираюсь сделать. Я — наемница. Ты платишь мне за риск. За то, что я делаю то, что другие не могут. Или не хотят. За то, что я пачкаю руки, чтобы твои оставались чистыми».
Калаэн сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он хотел возразить. Хотел сказать, что это не так. Что она — не просто наемница. Что он… что она для него…
Но слова застревали в горле.
Потому что она была права.
Она была права, когда говорила о двадцати двух погибших. О наконечниках, которые ломались при первом же ударе. О предателях, которые получали золото за то, чтобы его армия осталась безоружной. И о том, что у них не было двух дней на обсуждения и доклады. У них были часы. Часы, которые она использовала, чтобы совершить невозможное.
«Ты знаешь, — ее пальцы снова задвигались, медленнее, будто она устала, будто этот разговор высасывал из нее последние силы, — что самое смешное? Ты сейчас стоишь здесь, говоришь мне о чести, о правилах, о том, что "офицерам так не пристало". А я всего лишь бывшая рабыня, которая украла свою свободу, потому что другого способа не было. Которая крала еду, чтобы выжить. Которая крала информацию, чтобы заработать. Которая…» *
Она замолчала, опустив руки. В черных глазах, видимых в прорезях маски, плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Боль? Усталость? Или та самая горечь, которую она прятала годами?
«Я — воровка, Калаэн. Уже очень давно. И если ты думал, что, подписав контракт, я превращусь в благородную леди, которая будет ждать твоего "добро", чтобы спасти твою армию…» — она покачала головой. Один раз. Коротко. — «Тогда ты ошибался».
Калаэн смотрел на нее. На эту женщину, которая только что сказала ему правду, которую он знал, но не хотел признавать. Которая была неудобной, колючей, ломающей все его представления о том, как должен действовать офицер, как должен поступать благородный человек. На эту женщину, которая только что совершила невозможное, вытащив победу из-под обломков разгрома. Которая стояла сейчас перед ним, едва держась на ногах, и даже не просила благодарности.
И она была права. Снова.
— Ты рисковала, — сказал он, и голос его упал до хриплого шепота. — Если Фернух...
«Мы уже проходили это, Калаэн» — снова перебила она, и в этом жесте была усталая насмешка, что он почувствовал, как внутри все переворачивается. — «Ты платишь мне за риск. За то, что я делаю то, что другие не могут. За то, что…»
— Я боюсь за тебя, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.
Тень замерла.
В шатре стало тихо. Настолько тихо, что он слышал, как бьется ее сердце. Или это было его собственное? Он не мог разобрать.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго. В черных глазах, видимых в прорезях маски, мелькнуло что-то, чему он не мог подобрать названия. Удивление? Облегчение? Или то самое, что клокотало в нем самом — желание сказать что-то, что нельзя, не время, не место?
Потом ее рука медленно поднялась.
«Я — твой агент, Калаэн. Не твоя женщина. Я делаю свою работу. И если ты хочешь, чтобы я продолжала ее делать, то не говори мне, что боишься. Это делает нас обоих уязвимыми».
Она опустила руку. И в этом жесте было что-то, что говорило: «Я знаю. Я тоже. Но мы не можем себе этого позволить».
Калаэн смотрел на нее, и внутри него боролись два человека. Офицер, привыкший к порядку, к иерархии, к тому, что подчиненные выполняют приказы, а не действуют за спиной командования. Аристократ, воспитанный на понятиях чести, для которого воровство, даже у врага, было чем-то низким, недостойным. И просто мужчина, который сейчас, глядя на ее дрожащие руки, на чуть опущенные плечи, на эту невозможную, невыносимую женщину, стоящую перед ним и требующую, чтобы он не боялся за нее… этот мужчина хотел одного.
«Прикажи ей остаться. — шептал ему его дракон. — Прикажи ей убраться отсюда к крегу, в твое поместье, в безопасность, подальше от этих проклятых войн, от этих взрывов, от этого оружия, которое она крадет у Фернуха, рискуя головой. Прикажи ей сидеть в четырех стенах и ждать, пока ты не выиграешь эту войну. И чтобы носу не высовывала».
Приказ был готов сорваться с губ. Он чувствовал его вкус, тяжелый, металлический, как кровь. Он видел, как она замерла, будто чувствуя, что сейчас произойдет что-то, что изменит всё.
«Ты не можешь. Не имеешь права. — шептал уже совсем другой голос, голос генерала и аристократа. — Она не твоя собственность. Она не твоя женщина. Она — агент. Твой агент. И она сделала то, что должна была сделать. То, что спасет завтра сотни жизней. И ты… ты сейчас прикажешь ей убираться? После всего?»
Калаэн закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Разжал.
Когда он открыл глаза, в них не было приказа.
— Иди, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, чужим, сдавленным. — Иди и восстанови резерв. Выспись, займись своими делами. Это приказ. Завтра… — он помолчал, собираясь с мыслями, — завтра у нас засада в лесу. Я хочу, чтобы ты была в форме.
Тень смотрела на него. Долго. Очень долго. В ее черных глазах, видимых в прорезях маски, мелькнуло что-то, чему он не мог подобрать названия. Удивление? Облегчение? Или то же самое, что клокотало в нем самом — желание сказать что-то, что нельзя, не время, не место?
Потом она кивнула. Один раз. Коротко.
И, не глядя на него больше, развернулась и вышла.
Полог шатра качнулся и замер.
Калаэн остался один. Постоял минуту, глядя на колышущуюся ткань, потом медленно опустился в кресло. Герцог Пискля, все это время сидевший в углу и наблюдавший за ссорой с умным, осуждающим видом, спрыгнул на пол, подошел и запрыгнул на колени. Калаэн рассеянно погладил его, чувствуя под пальцами теплое, живое урчание.
— Что я делаю, Герцог? — спросил он тихо. — Что я, к крегу, делаю?
Котенок не ответил. Только мурлыкал громче и терся мордочкой о его пальцы.
Калаэн откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.
Она была права. Снова. Она — не офицер. Она — мекеш. Ее учили выживать, а не докладывать. И она выжила. Выжила там, где другие погибли. Выжила, чтобы сейчас стоять перед ним, с дрожащими от истощения руками, и говорить ему, что бояться — это непозволительная роскошь.
Она была права. И это бесило больше всего.
Он думал о завтрашнем дне. О лесе, о заговорщиках, о том, что она снова будет там, где пули свистят над головой, а смерть дышит в затылок. И о том, что он не имеет права просить ее остаться. Не имеет права приказывать. Потому что она — не его. И никогда не будет.
Но мечтать… мечтать он мог.
Он представил, как война заканчивается. Как они возвращаются в столицу. Как он заходит в свой особняк, усталый, счастливый, и первое, что видит — она. Без маски. В платье, как тогда, в Геларте, но настоящая. Она стоит у окна, в его гостиной, и смотрит на него, и в ее глазах нет ни настороженности, ни готовности к бою. Только усталое, теплое спокойствие.
Он подходит к ней. Берет за руку. И говорит: «Я вернулся».
А она улыбается. Беззвучно, одними глазами, и кладет голову ему на плечо.
Калаэн открыл глаза. Герцог Пискля, утомленный лаской, свернулся клубком у него на коленях и сладко спал, тихонько посапывая во сне.
Генерал усмехнулся своим мыслям. Мечты. Глупые, невозможные мечты.
Он поднялся, осторожно переложил котенка на стул, подошел к столу, развернул карту. Лес, овраги, тропы. Завтра они накроют эту сеть. Завтра они сделают шаг к победе.
А потом… потом будет видно.
Он склонился над картой, и в его серых глазах, подсвеченных магической лампой, горел тот холодный, расчетливый огонь, который солдаты знали и за которым шли в бой.
Завтра она будет с ним. И этого достаточно.
Пока.