Глава 36. Победа

Они подошли к Лестрасту на рассвете.

Город лежал в низине, обнесенный древними стенами из светлого камня, но не они были главной преградой. За стенами, на холме, возвышалась цитадель, а вокруг нее, на господствующих высотах, ахнастанцы возвели укрепления, которые превращали подступы к столице в смертельную ловушку. Восточный склон холма, обращенный к равнине, был изрыт траншеями, укреплен батареями, защищен магическими барьерами. Это был ключ к городу. И этот ключ нужно было взять с боем.

Калаэн стоял на командном пункте, вкопанном в склон холма в трех верстах от города, и смотрел на эти укрепления в подзорную трубу. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, ждали Хагерт, Микаэль, Орлар. Тень, как всегда, замерла чуть позади, в тени навеса, и смотрела туда же, туда, где за серыми стенами угадывались очертания бастионов.

— Двенадцать батарей, — доложил Хагерт, сверяясь с картой. — Тяжелая артиллерия на флангах. В центре — маги, не меньше полусотни. Если мы пойдем в лоб...

— Не пойдем, — перебил Калаэн. — Орлар, ваши люди атакуют правый фланг. Шумно. С пальбой, с криками. Заставите их перебросить резервы. Хагерт — левый фланг, то же самое. Микаэль, кавалерия в центре, но не соваться, только обозначить.

— А кто берет высоты? — спросил Орлар, и в его голосе прозвучало недоверие.

Калаэн опустил трубу. Повернулся к нему, и в его серых глазах горел тот холодный, расчетливый огонь, который солдаты знали и за которым шли в огонь.

— Я, — сказал он. — И Тень.

Орлар открыл рот, чтобы возразить, но Калаэн поднял руку, и старый генерал замолчал.

— С этими укреплениями, — Калаэн ткнул пальцем в карту, — в лоб не пройти. Нужно ударить в самое слабое место. Там, где они не ждут.

— И где это место? — спросил Микаэль.

Калаэн перевел взгляд на Тень. Она стояла в тени навеса, неподвижная, как статуя, и смотрела на карту. Потом её рука поднялась, и пальцы сложились в короткий, четкий жест.

«Овраг. Слева от батарей. Там нет укреплений».

— Почему? — спросил Хагерт.

Тень повернулась к нему. В черных глазах, видимых в прорезях маски, мелькнуло что-то, очень похожее на усмешку.

«Слишком крутой. Думают, что никто не пройдет».

Калаэн усмехнулся. Коротко, безрадостно.

— Значит, пройдем.

Он обернулся к офицерам. Отдал последние распоряжения, и, не глядя больше на карту, шагнул к краю навеса, туда, где в сером, предрассветном свете уже виднелись очертания бастионов.

Тень шагнула следом.

Они шли по оврагу, который на карте казался просто складкой местности, а на деле был глубокой, промытой дождями расселиной, где едва могли разминуться два человека. Склон был крутым, осыпающимся, камни и глина уходили из-под ног, и Тень, шедшая впереди, чувствовала, как каждый шаг дается с трудом. Но она не останавливалась. Не могла, потому что за её спиной шли люди. Две сотни отборных бойцов, которых Калаэн взял с собой. Те, кто умел драться в темноте, в тесноте, там, где не нужны ни строй, ни знамена. Те, кто не боялся умереть.

Калаэн шел за ней, тяжело дыша, и она слышала его дыхание даже сквозь шум собственной крови в ушах. Рана ещё не зажила. Эсмар говорил, что нельзя, что регенерация не бесконечна, что драконья кровь — не панацея. Калаэн слушал, кивал и каждое утро был в седле раньше всех. А сейчас он шел за ней, в овраге, под пулями, которые пока не свистели, но могли засвистеть в любую минуту.

Она обернулась. В сером, рассветном свете его лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели холодным, спокойным огнем, который она знала так хорошо.

— Сколько еще? — спросил он, не повышая голоса.

«Скоро», — сложились её пальцы.

Он кивнул. И, не говоря ни слова, шагнул вперед, поравнявшись с ней. Теперь они шли рядом, плечом к плечу, и Тень чувствовала тепло его тела сквозь ткань мундира, чувствовала, как ровно и сильно бьется его сердце. Или это было её собственное? Она не могла разобрать.

Овраг кончился внезапно, выбросив их на пологий склон, где трава была вытоптана, а в сером небе уже виднелись очертания батарей. Ахнастанцы не ждали их здесь. Часовые, двое, стояли у крайнего орудия, переговаривались вполголоса, курили, и дым их трубок, едва уловимый, щекотал ноздри.

Тень взглянула на Калаэна. Он кивнул.

Она двинулась первой. Бесшумно, как умела только она, скользя по траве, сливаясь с тенями, которые отбрасывали орудийные щиты. Первый часовой умер, даже не поняв, что произошло. Её кинжал перерезал ему горло, и он осел, прижимая руки к шее, из которой хлестала кровь. Второй обернулся на звук, открыл рот, чтобы крикнуть, но Калаэн был быстрее. Его рука зажала рот часового, и шпага вошла под ребра, в сердце, быстро, чисто, без лишнего шума.

Тень замерла, прислушиваясь. Тишина. Только где-то внизу, на равнине, уже начиналась канонада — Орлар и Хагерт делали свое дело, отвлекая врага. Тень перевела взгляд на батареи. Пять орудий, прислуга спит прямо у лафетов, наскоро накинув шинели. Два десятка человек. И ни одного мага.

«Чисто», — показала она.

Калаэн обернулся к своим людям, которые уже бесшумно выбирались из оврага. Короткий, резкий жест, и они рассыпались веером, занимая позиции, окружая батарею, готовясь к удару.

Тень шагнула к первому орудию. Прислуга спала, укрывшись за мешками с песком. Один из них, молодой, совсем мальчишка, вздрогнул во сне, забормотал что-то, и она замерла, вцепившись пальцами в рукоять кинжала. Но он не проснулся. Только перевернулся на другой бок и затих.

Она выдохнула. Медленно, беззвучно. И двинулась дальше.

Они взяли батарею за десять минут. Без единого выстрела. Без единого крика. Ахнастанцы, застигнутые врасплох, умирали в своих шинелях, не понимая, что происходит. Только один, пожилой сержант с седыми усами, успел схватить ружье, но Калаэн выбил его ударом шпаги, и Тень, не думая, полоснула кинжалом по горлу, останавливая крик, который уже рвался наружу.

Сержант упал на колени, схватился за шею, и глаза его, выцветшие, усталые, смотрели на неё с удивлением и болью. Она закрыла ему глаза. Быстро, почти не глядя. И пошла дальше.

Калаэн уже разворачивал орудия, наводя их на соседние батареи. Его люди, те, кто умел обращаться с пушками, закладывали заряды, прицеливались, готовились к тому моменту, когда враг поймет, что произошло.

— Готово? — спросил он, не оборачиваясь.

— Так точно, ваша светлость, — ответил один из артиллеристов.

Калаэн кивнул. Повернулся к Тени, и в его глазах, в этом сером, рассветном свете, было что-то, от чего у неё внутри привычно сжалось всё в тугой, болезненный узел.

— Уходим, — сказал он. — Сейчас здесь будет жарко.

Она не ответила. Только шагнула следом, туда, где за орудиями начинался спуск, где их ждали остальные бойцы, где уже начинался бой, который они спровоцировали.

Первый залп ударил, когда они спустились на сотню шагов. Тень обернулась. Батарея, которую они только что взяли, полыхнула огнем, и ядра, описав дугу, обрушились на соседние укрепления, где ахнастанцы, разбуженные канонадой, еще не понимали, что произошло. Второй залп. Третий. Крики, которые ветер донес до них, были полны ужаса и боли.

Калаэн не оборачивался. Шел вперед, туда, где внизу, на равнине, уже поднималась пыль от атакующих колонн. Орлар и Хагерт, услышав канонаду, бросили свои войска в наступление, и теперь пехота, поддержанная кавалерией Микаэля, катилась к стенам Лестраста, ломая оставшиеся очаги сопротивления.

Тень шла за ним, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Адреналин, который держал её в напряжении последние часы, начал спадать, и тело, наконец, начинало чувствовать усталость. Но она не останавливалась. Не могла. Потому что впереди, за стенами города, их ждал последний бой. Или последний аккорд.

К полудню они были у стен.

Ахнастанцы, деморализованные потерей батарей, откатывались к городу, но дрались отчаянно, за каждую улицу, за каждый дом. Тень шла по разбитым мостовым, по которым ещё недавно ходили мирные жители, и видела то, что видела в Прельоре, в каждом городе, который брала армия. Разбитые витрины, выбитые двери, брошенные вещи. Жизнь, которая оборвалась.

Она шла впереди, как всегда, на шаг впереди Калаэна, и её кинжалы работали быстро, чисто, без лишних движений. Ахнастанцы, те, кто еще держал оружие, падали один за другим, и она не считала их. Не могла. Потому что если бы начала считать, то, наверное, сошла бы с ума.

Калаэн шёл за ней, прикрывая спину, и его шпага, которую он редко обнажал в уличных боях, сегодня была в руке с самого утра. Он рубил, колол, отбивал удары, и Тень чувствовала его дыхание за своей спиной, чувствовала, как он устал, как тяжело ему дается каждый шаг. Но он не останавливался. Не мог. Потому что впереди, на главной площади, их ждала цитадель. И конец этой войны.

Они вышли на площадь Святого Адьема, когда солнце уже клонилось к закату.

Площадь была огромной, вымощенной светлым камнем, который сейчас был залит кровью. В центре, у подножия цитадели, стояли остатки ахнастанской армии. Две сотни, может, три. Измученные, окровавленные, но готовые драться до конца. Над ними, на башне, всё ещё реял флаг — золотой грифон на лазоревом поле, — но ветра не было, и полотнище висело тяжело, будто знало, что его время прошло.

Калаэн остановился. Тень замерла рядом, и она чувствовала, как его дыхание, частое, рваное, постепенно выравнивается, как он берёт себя в руки, становится тем генералом, которого знали солдаты.

— Хагерт, — сказал он, не оборачиваясь. — Пошли парламентера.

Хагерт, который подошел с отрядом, кивнул и исчез. Через минуту из рядов ахнастанцев вышел офицер с белым флагом. Он шёл медленно, опираясь на саблю, и лицо его, молодое, но уже тронутое военной усталостью, было белым, как полотно.

— Генерал Глортейн, — голос его прозвучал глухо, будто он выталкивал слова из сжатого горла, — мой король... мой король просит перемирия. Он готов подписать мир.

Калаэн смотрел на него. Потом перевёл взгляд на цитадель, на флаг, на закатное небо, которое уже начинало темнеть.

— Передайте королю, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без той командирской резкости, которую ждали от него, — я принимаю его капитуляцию. И гарантирую жизнь и сохранность ему, его семье и всем, кто сложит оружие.

Офицер смотрел на него. В его глазах, усталых, затравленных, мелькнуло что-то, очень похожее на надежду.

— Вы... вы не войдёте в город? — спросил он. — Не... не будете мстить?

Калаэн покачал голосом. Медленно, будто говорил с ребенком.

— Война кончена, — сказал он. — Мстить некому.

Офицер выдохнул. Так, будто не дышал все эти минуты. Козырнул, развернулся и, прихрамывая, зашагал назад, к своим.

Калаэн стоял, глядя ему вслед, и Тень, стоявшая рядом, чувствовала, как напряжение, копившееся в нем месяцами, медленно, очень медленно, отпускает. Его рука, сжимавшая шпагу, дрогнула, и он, словно только сейчас поняв, что всё кончено, убрал оружие в ножны.

— Всё, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Война кончилась.

Тень не ответила. Только стояла рядом, чувствуя тепло его плеча сквозь ткань мундира, и смотрела, как на башне цитадели медленно, очень медленно, опускается флаг Ахнастана. Золотой грифон, который ещё утром казался таким грозным, теперь выглядел просто куском материи, выцветшим на солнце, истрепанным ветром.

* * *

В особняке, который король Бадрус выделил для генерала армии Дастрии, пахло вином, жареным мясом и триумфом. Высокие окна выходили на затемненную улицу столицы, которую еще вчера защищали баррикады, а сегодня по ней ходили патрули с дастрийскими кокардами. Хрустальные подвески люстры, уцелевшие в суматохе сдачи города, дробили свет на тысячи осколков, рассыпая их по лицам победителей.

Калаэн сидел во главе длинного стола. Ранение давало о себе знать. Он то и дело прижимал руку к боку, где под мундиром белела свежая повязка, но бокал с шампанским не выпускал. Щеки его раскраснелись от выпитого, в глазах плясали чертики, и Тень, наблюдая за ним из глубокого кресла у камина, в который раз подумала, что он слишком много пьет для человека, которого еще вчера лекари вытаскивали с того света.

— За победу! — Хагерт поднялся, и его бокал, переполненный, расплескал искристую влагу на скатерть. — За генерала Глортейна! За Дастрию!

— За Дастрию! — подхватили остальные, и звон стекла разнесся по залу.

Калаэн усмехнулся, пригубил вино и кивком отпустил Хагерта обратно на место. Тот рухнул на стул, и его обычно суровое, штабное лицо сейчас было расплывчатым, пьяным и счастливым.

Микаэль сидел с краю, пододвинув к себе графин с красным вином, и пил методично, со спокойной, размеренной основательностью, с какой относился к любому делу. Он уже снял мундир, оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами, и Тень видела, как на предплечье у него темнеет свежий шрам. Память о последней стычке у цитадели. Он не хвастался, не кричал. Просто сидел и пил, и в его глазах, обычно таких цепких, сейчас стояла усталая, выморочная пустота.

Генерал Орлар, старый вояка, уже откровенно клевал носом. Его седая голова то и дело опускалась к груди, он вздрагивал, бормотал что-то про обходные маневры и снова засыпал. Рядом с ним сидел генерал Лармс, командующий южным флангом. Тот, кто не успел к взятию столицы. Высокий, сухой, с вытянутым лошадиным лицом и глубоко посаженными глазами, он выглядел так, будто проглотил аршин. Вино пил мало, на тосты отвечал короткими, сухими кивками, и в его позе читалось то, что Тень видела у многих офицеров, пришедших к шапке мира, когда главные сражения уже отгремели без них. Обида. Или зависть. Или то и другое вместе.

Она сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги. Плащ она скинула, оставшись в темной, облегающей одежде, и сейчас, в полумраке зала, среди пьяных голосов и звона бокалов, чувствовала себя лишней. Не потому, что ее не принимали. Принимали. Хагерт уже трижды поднимал тост «за нашу Тень», Микаэль, проходя мимо, по-отечески коснулся ее плеча, Орлар, просыпаясь, искал ее взглядом и, найдя, удовлетворенно кивал. Но она все равно чувствовала себя не на месте. Слишком много света. Слишком много голосов. Слишком много жизни, которая текла вокруг, не касаясь ее.

Она вспоминала сегодняшнее утро.

Как они шли по лестницам королевского дворца. Широкие мраморные ступени, стертые ногами сотен королей, помнящие парады и перевороты, приемы и бегства. Сегодня по ним ступали победители.

Калаэн шел впереди, прямой, спокойный, в парадном мундире, который Бьянка заштопала так, что швов было не разглядеть. За ним шел Хагерт и Микаэль, чуть поодаль Орлар и Лармс, и она, Тень, шла с ними. Плечом к плечу. Будто так и надо. Будто она была на своем месте.

Но ее место было в тени. Она знала это. Всегда знала. Но сегодня Калаэн настоял, и когда их шаги гулко отдавались под высокими сводами, когда мраморные статуи древних королей провожали их пустыми, каменными глазами, она вдруг почувствовала, что это и есть ее место. Рядом с ним. В свете, который он отбрасывал. Она его действительно заслужила.

Король Бадрус ждал их в тронном зале. Он был невысоким, сутулым, с глубоко запавшими глазами и длинными, холеными пальцами, которые нервно теребили край мундира. Рядом с ним стояли министры, генералы, придворные, и все они пахли страхом. Запах был густым, липким, и Тень, стоявшая за спиной Калаэна, чувствовала его каждой клеткой.

Бадрус говорил о мире, о братских народах, о том, что война была ошибкой. Голос его был ровным, отрепетированным, но нюх не врал. Он пах яростью. Глухой, бессильной яростью, которая копилась в нем месяцами и теперь, когда все было кончено, не находила выхода. Его взгляд то и дело скользил по Калаэну, по генералам, по Хагерту, который держал руку на эфесе шпаги, и каждый раз, когда этот взгляд касался ее, Тень чувствовала, как по спине бежит холодок.

Он знал. В том зале, среди блеска мундиров и шепота придворных, ни для кого не было секретом, кто переломил ход войны. Кто взорвал склады. Кто вырезал мекешей. Кто открыл ворота Прельора. Кто принес на своем кинжале головы его лучших шпионов. Взгляд короля Бадруса, когда он смотрел на нее, был взглядом человека, который видит смерть. И будь его воля, он убил бы ее на месте.

Тень выдержала этот взгляд. Не отвела глаз. Стояла спокойно и смотрела на короля, который только что подписал приказ о капитуляции, и в черных глазах ее, видимых в прорезях маски, не было ничего, кроме пустоты.

А потом все кончилось. Калаэн подписал бумаги, пожал руку Бадрусу, который пах теперь не только яростью, но и облегчением, и они вышли из зала. На лестнице, когда их шаги снова застучали по мрамору, она вдруг почувствовала, что у нее дрожат колени. И что Калаэн, идущий рядом, это заметил. Он не сказал ничего. Только взял ее за локоть, чуть крепче, чем обычно, и повел вниз, туда, где их ждали экипажи, туда, где начинался этот вечер.

Теперь она сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и смотрела, как огонь пляшет на лицах победителей. Хагерт уже спал, уронив голову на сложенные руки. Микаэль допивал третью бутылку и говорил что-то Орлару про логистику, которую тот уже не слышал. Лармс, сухой и прямой, сидел с таким видом, будто присутствовал на похоронах, и Тень вдруг подумала, что, может быть, так и есть. Похороны старого мира, в котором не нашлось места для него.

Калаэн поднялся из-за стола. Пошел к ней, чуть пошатываясь, и Тень заметила, как он прижимает руку к боку, там, где под мундиром белеет повязка. Сел на край кресла, взял ее руку, лежавшую на подлокотнике, и сжал. Пальцы его были теплыми, сухими, и она почувствовала, как сердце, которое только что билось ровно, спокойно, вдруг пропустило удар.

— Ты сегодня была великолепна, — сказал он, и голос его, хриплый от вина и усталости, прозвучал так, будто они были одни, а не в комнате, полной спящих и полуспящих генералов.

Она не ответила. Только смотрела на него, на его серые глаза, в которых плясали отблески камина, и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, тягучее, от чего трудно дышать.

— Король Бадрус, — Калаэн усмехнулся, и в этой усмешке была усталая, почти злая насмешка, — смотрел на тебя так, будто ты пришла за его душой.

«Может, и пришла», — сложились ее пальцы, и Калаэн, прочитав, фыркнул.

— Не сомневаюсь. Но теперь все кончено. Война кончена. Он подписал мир, и скоро мы уйдем.

Он замолчал, глядя на огонь. В зале было тихо. Только дрова потрескивали в камине да Хагерт, спящий на стуле, всхрапывал вполголоса. Тень смотрела на профиль Калаэна, на его четкую линию подбородка, на жесткую складку у губ, на то, как отблески пламени играют в его волосах, и думала о том, что скоро они вернутся в Дастрию. А потом будет мир. И ей нужно будет решить.

Он не торопил. Сидел рядом, сжимая ее руку, и смотрел на огонь, и Тень чувствовала, как его большой палец медленно, едва заметно гладит ее запястье сквозь ткань перчатки. Потом повернулся к ней. Блики камина плясали на его лице, и она видела, как зрачки расширены, как расслаблены мышцы, как он позволил себе то, чего не позволял никогда: быть просто пьяным, просто уставшим, просто счастливым.

— Ты обещала, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Что после войны мы поговорим. Война кончилась.

Тень смотрела на него. На его серые глаза, в которых плескалось что-то, от чего у нее внутри привычно сжималось все в тугой, болезненный узел. Потом ее рука поднялась, и пальцы сложились в короткий, четкий жест.

«Ты пьян».

Калаэн усмехнулся. Усмешка вышла кривой, мальчишеской, и в ней не было ни капли командирской твердости.

— Есть немного.

«Это не лучшее время для серьезных разговоров».

Он сжал ее руку. Крепче, чем обычно, и она почувствовала, как часто, неровно бьется его пульс, и этот ритм отдавался в ее собственных пальцах.

— Лучшее, — сказал он, и голос его был тихим, но в этой тишине было столько всего, что она не могла дышать. — Потому что трезвым я твой отказ не переживу. А пьяному мне будет легче. Или не легче. Но хотя бы не так стыдно.

Его пальцы, сжимавшие ее руку, чуть дрогнули, и Тень почувствовала, как внутри разливается что-то теплое, тягучее, от чего трудно дышать.

— Пойдем, — сказал он, поднимаясь.

Она не шелохнулась. Сидела, глядя на него снизу вверх, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как мир, такой огромный, такой сложный, такой страшный, вдруг сжимается до размеров этого зала, этого кресла, его руки, протянутой к ней.

Калаэн ждал. Не торопил. Стоял, даже не покачиваясь, и смотрел на нее, и в его серых глазах, подсвеченных огнем камина, было то, что она видела в повозке, когда он вернул ей кинжал. В столичной каморке, когда вытаскивал ее с того света. На пепелище его шатра, когда она посылала световые сигналы в ночное небо.

Она медленно, очень медленно, поднялась. Не отпуская его руки.

— Пошли, — сказал он вновь, и повел ее прочь из зала.

В зале, за закрытой дверью, послышался приглушенный голос Орлара:

— Увел-таки. Молодежь.

Хагерт, который, оказывается, не спал, а только делал вид, хмыкнул:

— Интересно, кто кого. Генерал ее уложит или она его отошьет? Я ставлю на отшив. Пять руделов.

— Принимаю, — голос Орлара был бодрым, совсем не сонным. — Только ставлю на генерала. Не по нраву мне эти ставки, но тут уж...

Микаэль, до сих пор молчаливо допивавший свою бутылку, отставил бокал и вступил в разговор с видом человека, который давно всё просчитал:

— Я, господа, ставлю на генерала. Но с форой. Если он к утру выживет — считайте, я проиграл.

Хагерт и Орлар переглянулись.

— Это ты к чему? — осторожно спросил Хагерт.

— К тому, — Микаэль откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, — что если она решит, что ему полезно для здоровья воздержание, то он и пикнуть не посмеет. А если решит, что пора брать своё… — Микаэль развел руками, — то завтра мы будем поздравлять его с новым званием.

Хагерт хмыкнул. Орлар крякнул. В зале снова повисла тишина, нарушаемая только треском догорающих дров в камине.

— Ладно, — сказал наконец Орлар, доставая из кармана мятый кошель. — Десять руделов на то, что генерал не выдержит и попытается снять с неё маску. И схлопочет по морде. Или кинжалом. Тоже, считай, выигрыш.

— Принимаю, — тут же отозвался Хагерт. — Только ставлю на то, что маску он снимет. И морда у него будет цела. А если и схлопочет, то сам будет счастлив.

Микаэль, который уже полез за своим кошельком, вдруг замер, прислушиваясь. Сверху, из покоев, отведённых генералу, донёсся глухой, приглушённый звук. Что-то упало. Или стукнуло. Или…

Офицеры переглянулись.

— Это мебель, — неуверенно сказал Хагерт.

— Ага, — кивнул Орлар. — Или генерал.

— Или она, — добавил Микаэль, и все трое, не сговариваясь, посмотрели на потолок.

Тишина.

— Знаете что, господа, — сказал наконец Орлар, поднимаясь из-за стола и решительно направляясь к выходу. — Пойду-ка я спать. В казарму. К солдатам. Там спокойнее.

— А я, — Хагерт тоже поднялся, — пойду проверю посты. Вдруг ахнастанцы передумали сдаваться.

— А я, — Микаэль остался сидеть, наливая себе последний бокал, — подожду.

Он поднял бокал, глядя на пустой потолок, откуда больше не доносилось ни звука.

— За них, господа. И чтоб им обоим повезло.

Орлар и Хагерт, переглянувшись, козырнули и вышли, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Микаэль остался один. Допивая вино, слушая, как в камине догорают последние угли, и думая о том, что война, кажется, действительно закончилась. И даже если генерал завтра встанет с синяком под глазом или, упаси Боги, с кинжалом в боку, он всё равно будет счастлив. Потому что такие женщины, как Тень, выпадают мужчинам раз в жизни. И если те, кому они выпадают, не идиоты, они держатся за них обеими руками. И не отпускают.