Глава 37. Проигрыш

В кабинете было темно. Калаэн зажег свечу, стоявшую на столе, и желтый, дрожащий свет выхватил из темноты тяжелые портьеры, книжные шкафы, массивное кресло у окна. На столе еще стояла пепельница с окурками, графин с недопитым вином, какая-то бумага, исписанная твердым, каллиграфическим почерком. Наследие прежнего хозяина, который бежал из этого дома, не успев забрать даже свои письма.

А потом он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной, глядя на Тень, и в его глазах, в этом дрожащем, свечном свете, было столько всего, что она не могла дышать.

— Ты обещала, — сказал он. И в его голосе не было вопроса.

Тень стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как быть. Она чувствовала себя так, будто впервые в жизни оказалась в комнате одна с мужчиной. Хотя это было неправдой. Она была в комнате одна с мужчиной сотни раз. Но тогда это была или работа, или задание. А сейчас... сейчас она не знала, что это.

«Ты пьян», — повторила она, и жест получился неуклюжим, нервным, не таким, каким она хотела.

Калаэн усмехнулся. Оттолкнулся от двери, шагнул к ней. Остановился в двух шагах, не приближаясь, не нарушая ту невидимую границу, которую она выстроила между ними в первый же день.

— Это мне не помешает, — сказал он. — Пьяные говорят то, что боятся сказать трезвыми.

Она смотрела на него. На его руки, висящие вдоль тела, на пальцы, которые чуть подрагивали, будто он с трудом сдерживал желание коснуться ее. На его лицо, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, на губы, которые она помнила на вкус. И чувствовала, как внутри, там, где она так долго держала все под контролем, что-то начинает ломаться. Трещать. Осыпаться, как старая штукатурка.

Он шагнул к стоявшей у окна кушетке. Сел на край, оперся локтями о колени и свесил голову. Сейчас он меньше всего напоминал ей уверенного генерала. Скорее того, кто как и она, пытается удержать то немногое, что у него было.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он наконец, и голос его был ровным, спокойным. — Когда мы вернёмся в Верингорд, я хочу, чтобы ты осталась в моём доме. Со мной, — добавил он. — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что ты подумаешь. Но я не умею иначе. Я не умею ходить вокруг, не умею намекать, не умею ждать, когда ты сама догадаешься. Я хочу, чтобы ты была рядом. Каждый день. Каждую ночь.

Она молчала. Стояла, вцепившись пальцами в край плаща.

— Я не могу на тебе жениться, — сказал он, и в голосе его не было оправдания. — Моя семья, моё имя, моё положение… Если я привезу в свой дом бывшую мекешку и назову её своей женой, меня не поймут. Ни моя семья, ни король.

Он замолчал. Провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость.

— Но и отпустить тебя я не могу, — сказал он. — Пробовал. Не получается.

Она смотрела на него и не знала, что чувствует. Облегчение? Горечь? Или тупую, выматывающую пустоту, которая наступает, когда надежда умирает, а вместе с ней и страх?

— Я буду заботиться о тебе, — продолжал он, и голос его стал тише, будто он говорил с самим собой, с той частью себя, которую никогда не показывал солдатам, офицерам, королю. — У тебя будет своя комната и всё, что нужно. Я не меняю женщин, Тень. Я не из тех, кто ищет новое каждый вечер. Я… — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на мальчишескую неловкость. — Я буду тебе верен. Если ты позволишь.

Она усмехнулась. Сама не заметила, как это вырвалось. Коротко, беззвучно, одними уголками губ, но он увидел. Его лицо, такое серьёзное, такое открытое, вдруг стало жёстче.

— Ты смеёшься? — спросил он, и в голосе его послышались нотки, которых она не слышала никогда. Обида? Боль?

Она покачала головой. Один раз. Коротко. Потом её рука поднялась, и пальцы сложились в жест, который она не хотела делать, но не могла остановиться.

«И сколько это продлится?»

Она опустила руки, глядя на него, и в черных глазах, видимых в прорезях маски, не было насмешки.

«Рано или поздно я тебе надоем. Ты найдёшь другую. Ту, с кем можно танцевать на балах. Ту, кто умеет говорить. Ту, кто…»

— Ты думаешь, я лгун? — перебил он, и голос его зазвенел сталью.

Она снова покачала головой. И этот жест был медленным, почти усталым.

«Нет. Ты говоришь правду. Сейчас. Но через год… правда может стать другой. А жизнь у меня одна, Калаэн. Запасной нет».

Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она услышала, как скрипнули его зубы, когда он сжал челюсть.

— Если дело в Фернухе, — сказал он, и голос его был глухим, сдавленным, — я готов сделать крюк до Дастрии. Я возьму отряд. Два. Пять. Мекеши сильны, но они не сильнее нескольких тысяч солдат. Мы найдём его. Мы убьём его. И ты будешь в безопасности.

«Заклятие ещё на мне», — вывели её пальцы, и жест этот был медленным, почти обречённым. — «Если он умрёт… возможно, умру и я».

Она отвернулась к окну. За стеклом была ночь. Тёмная, глубокая, без единой звезды. В этом окне, затянутом тяжёлой портьерой, не было ничего, кроме её собственного отражения. Тёмного, безликого, чужого.

Она услышала, как он поднялся, его медленные, осторожные шаги, будто он боялся её спугнуть. Почувствовала тепло его тела, когда он подошёл сзади. Его руки легли ей на предплечья. Легко, почти невесомо, но она чувствовала каждую линию его пальцев сквозь ткань рубашки.

— Тогда я найду способ снять заклятие, — сказал он, и голос его был тихим. — Я найму лучших магов. Проштудирую библиотеки. А если не выйдет, я заставлю Фернуха снять его. Я сделаю всё, Тень. Всё, что в моих силах. И даже больше.

Она стояла не двигаясь. Его дыхание касалось ее шеи, горячее, сбивчивое, и она чувствовала, как внутри, там, где должна была быть пустота, разгорается что-то, чему она не могла сопротивляться.

— Я тебе нравлюсь? Или не нравлюсь? Не могу понять. Ты целуешь меня, а потом словно снова возмодишь стену. «И если я тебе совсем не нравлюсь, — его голос стал хриплым, почти неслышным, — скажи сейчас. Я уйду. Я... я справлюсь. — Он помолчал, и его пальцы на ее предплечьях дрогнули. — Только скажи правду.

Она медленно повернулась в кольце его рук. Подняла взгляд, встретилась с его серыми глазами, в которых сейчас не было ни командирской твердости, ни уверенности победителя. Только страх. Настоящий, неприкрытый страх мужчины, который боится услышать «нет».

«Это не важно».

— Важно, — он накрыл ее руки своими, не давая опустить. — Мне важно.

Она чувствовала, как часто и сильно бьется его сердце, чувствовала, как его пальцы сжимают ее запястья, и знала, что, если сейчас скажет «нет», он отпустит. Уйдет. И больше никогда не подойдет так близко, не спросит, не попросит. Она не знала, почему ей это стало так важно — не ущемлять его гордость, не заставлять его думать, что она отталкивает его из-за него самого. Она просто знала, что не может.

«Ты мне нравишься», — вывели ее пальцы, и этот жест получился неуклюжим, почти детским. — «Но…»

Договорить она не успела. Его пальцы коснулись края маски, скользнули под ткань, приподнимая ее ровно настолько, чтобы открыть ее губы. Она не отстранилась. Не оттолкнула его руку. Стояла, глядя на него, и чувствовала, как каждый нерв, каждая клетка ее тела напряжена до предела.

Он наклонился и поцеловал ее. И целовал так, будто хотел выпить до дна, будто боялся, что она исчезнет, растворится, станет тенью, которую он так и не смог удержать.

Она ответила. Ее руки поднялись, пальцы вцепились в его мундир, притягивая ближе. Она чувствовала его дыхание, сбившееся, горячее, чувствовала, как его язык касается ее губ, требует большего, и сама отвечала тем же, не зная, что делает, повинуясь только тому, что диктовало тело.

Калаэн зарычал. Низко, глухо, и этот звук вырвался из глубины груди, где спал дракон. Его рука скользнула с ее талии ниже, на ягодицу, прижимая ее к себе. Она почувствовала его желание — твердое, горячее, не терпящее сомнений, — и внутри все сжалось в тугой, болезненный узел от того, что тело отзывалось на это с такой же силой, с какой привыкло отзываться на опасность.

Его вторая рука скользнула под ее рубашку. Пальцы нащупали край повязки, стягивающей грудь, скользнули под ткань. Она вздрогнула, когда его ладонь накрыла ее грудь, горячая, шершавая, и он почувствовал это, замедлил движение, спрашивая разрешения. Она не остановила его. Не могла. Только сильнее вцепилась в его мундир, чувствуя, как под тканью напрягаются мышцы, как часто и неровно бьется его сердце.

Его большой палец нашел сосок, провел по нему, и она выгнулась, беззвучно, но он почувствовал это движение всем телом. Он оторвался от ее губ, глядя ей в глаза, и прошептал, хрипло, почти неслышно:

— Сладкий, наверное...

Она не знала, что ответить. Не могла. Только смотрела на него, на его серые глаза, потемневшие от желания, на губы, припухшие от поцелуя, и чувствовала, как внутри разгорается что-то огромное, незнакомое, пугающее.

Калаэн не стал ждать. Его руки подхватили ее, и она оказалась на краю стола, среди бумаг, оставленных прежним хозяином. Он встал между ее ног, раздвигая их шире. Это было слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком...

Его губы снова нашли ее, и она забыла, что хотела сказать. Его язык скользнул в ее рот, и она ответила, неумело, но с той же жадностью, с какой он брал ее. Его рука скользнула по бедру, пальцы коснулись полоски голой кожи на талии, и она дернулась, не отстраняясь, а прижимаясь ближе.

Калаэн замер. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее глаза.

— Я хочу тебя, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Скажи, что ты тоже хочешь. Или останови меня.

Она не сказала ничего. Не сказала «нет». Не могла. И он расценил это как согласие.

Калаэн наклонился и поцеловал ее снова. Грубее, чем прежде, почти не сдерживаясь. Вино, ее запах, ее податливость, которая явно намекала, что она согласна на все, ударили в голову, разжигая в крови древний, дикий огонь, который он так долго держал взаперти. Его рука скользнула с ее талии выше, пальцы нащупали край повязки, стягивающей грудь, дернули, ослабляя узел. Ткань поддалась, и он вновь почувствовал под ладонью ее грудь. Маленькую, упругую, с твердым, набухшим соском, который тут же отозвался на его прикосновение.

Он хотел опуститься ниже. Скользнуть губами по ее шее, туда, где под тонкой кожей бешено колотился пульс. Хотел зарыться пальцами в ее волосах, которые он так и не видел распущенными. Хотел чувствовать ее, всю, без этой проклятой ткани, которая все еще скрывала половину ее лица.

Его рука скользнула к затылку, пальцы нащупали узел тесемок. Он потянул за край. Еще раз. Еще.

И в этот момент ее рука, лежавшая на его плече, дернулась. Резко, судорожно, словно от удара током. Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь, как напряглись мышцы, как дыхание, только что такое сбивчивое и горячее, вдруг стало чужим, испуганным.

Она оттолкнула его.

Магия ударила неожиданно, без предупреждения, но не больно. Просто удар, который заставил его отпустить ее и сделать шаг назад. Он не удержал равновесия из-за вина, усталости и внезапности, и, споткнувшись о край ковра, рухнул на пол

В комнате стало тихо.

Калаэн лежал, глядя в потолок, где плясали отсветы догорающей свечи, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как внутри, там, где только что бушевало пламя, медленно, очень медленно, наступает ледяная, вымораживающая пустота.

Пальцы крепко сжимали ткань ее маски.

Она стояла у стола, прижав руки к лицу и не смотрела на него. Стояла, отвернувшись, и плечи ее тряслись. Мелко, противно, и он не мог понять, было ли это от страха, от отвращения, или от той же самой дрожи, которая била его самого, когда он был на грани.

Калаэн поднялся. Медленно, опираясь на кресло, чувствуя, как ноет спина, как в висках пульсирует боль, как мир, только что такой близкий, такой возможный, снова отступает на недосягаемое расстояние.

— Тень, — сказал он, и голос его, хриплый, сдавленный, прозвучал в тишине глухо, чужеродно.

Она не обернулась. Только ее пальцы, все еще прижатые к лицу, дрогнули.

— Я не… — начал он, и запнулся.

Что он мог сказать? Что не хотел? Лгал бы. Что не понимал? Тоже лгал. Он знал. Знал с самого начала, что маска — не просто ткань. Что это защита, которую она выстроила между собой и миром, чтобы выжить. И он, в своем пьяном, нетерпеливом желании, попытался пробить эту стену. Не спросив. Не дождавшись. Просто взяв.

Но она же хотела.

Мысль эта, ядовитая, липкая, поднялась из глубины, где мужская гордость перемешалась с унижением. Она ответила на поцелуй. Она прижималась к нему. Ее руки вцепились в его мундир. Ее тело выгибалось навстречу. Она впустила его. Впустила так, как не впускала никого. А в последний момент, когда он, по логике любого мужчины, просто хотел увидеть то, что должно было стать естественной кульминацией их близости, его отшвырнули магией, как нашкодившего щенка.

Тяжелый, обжигающий гнев поднялся из груди. Он стоял на ногах, пошатываясь, чувствуя, как кровь стучит в висках, как внутри, где только что бушевало желание, разгорается другое пламя. Обида, злость, чувство обманутого ожидания, от которого перехватывало дыхание.

— Ты… — голос его сорвался, стал хриплым, чужим. Он шагнул к ней, не отдавая себе отчета в движениях. — Ты сама хотела. Ты отвечала! Ты…

Он замолчал, потому что она стояла к нему спиной, прижав руки к лицу, и плечи ее тряслись. Она не оборачивалась. Не защищалась. Просто стояла, и эта неподвижность была хуже любого удара.

— Ты не можешь всю жизнь прятаться за этой тряпкой! — вырвалось у него, и слова, тяжелые, несправедливые, повисли в тишине. — Ты не можешь… не можешь…

Он не договорил. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри все кипело, требовало выхода, требовало объяснений, требовало справедливости, которую он, пьяный, униженный, отвергнутый, не мог получить.

— Повернись, — сказал он, и голос его зазвенел сталью. — Это приказ.

Она замерла.

На одно короткое, бесконечное мгновение тишина в комнате стала абсолютной. Только свеча догорала на столе, отбрасывая на стены дрожащие, зловещие тени. А потом она повернулась.

Медленно. Очень медленно.

И он увидел, как волосы, которые еще секунду назад были черными, тяжелыми, влажными, вдруг начали светлеть. Рыжина проступила у корней, потекла по прядям, забирая с собой тьму, обнажая цвет, который он помнил по Геларту. Яркий, живой, чужой. Лицо под маской менялось, черты плыли, перестраивались, и иллюзия открывала другое лицо.

Чужое. То самое, которое он видел в Геларте. Зеленые глаза, рыжие волосы, аккуратные, незапоминающиеся черты. Маска. И в этих зеленых глазах, которые смотрели на него сейчас, не было ни страха, ни боли, ни оправдания.

Был гнев.

Чистый, ледяной, обжигающий. Такой же, как у него. Такой же, как у нее, когда она стояла над телом Фрална. Такой же, когда она выходила из боя, оставляя за спиной трупы.

Она смотрела на него, и в этом взгляде было все, что он не хотел видеть. Маску она, может быть, и простила. Желание, нетерпение, пьяную глупость — возможно. Но приказ… приказ она ему простить не могла.

— Я не твоя собственность, — прошептали ее губы, беззвучно, но он прочел. — Я не твой солдат. Я не твоя…

Она не договорила. Или договорила, но он не смог прочесть.

Калаэн стоял, глядя на чужое лицо, на эти зеленые глаза, в которых плескалась ярость, и чувствовал, как внутри, где только что клокотала обида, медленно, очень медленно, наступает пустота. Он переступил черту. Он знал это. Знал с того момента, как его пальцы коснулись завязок. Но он был пьян, устал, зол и так хотел ее, что мир сузился до размеров этой комнаты, этого стола, ее губ, ее запаха.

А она… она просто защищалась. Как умела. Как учили. Как выживала все эти годы.

— Я... — начал он, и голос его сорвался.

«Ты приказал мне повернуться. Что дальше?» — ее пальцы двигались быстро, гневно. — «Прикажешь лечь? Прикажешь раздвинуть ноги? Прикажешь не дышать, не думать, не чувствовать?»

— Мне не нужна любовь по принуждению!

— Уходи, — сказала она, и он прочел это по губам, потому что она не стала складывать пальцы в жесты. Просто смотрела на него, и в зеленых глазах не было ничего, кроме ледяной, вымораживающей пустоты.

Калаэн стоял, не в силах пошевелиться. И чувствовал, как внутри, там, где еще минуту назад бушевал пожар, медленно оседает пепел.

— Тень, — начал он, и голос его, хриплый, сдавленный, прозвучал в тишине глухо, чужеродно.

Она покачала головой. Один раз. Коротко. И отвернулась.

Калаэн смотрел на ее спину. Смотрел на рыжие волосы, которые еще секунду назад были черными, и чувствовал, как внутри разрывается что-то, чему он не мог подобрать названия. Он хотел сказать что-то. Объяснить. Попросить прощения. Но слова застревали в горле, потому что он не знал, за что просить прощения. За то, что хотел ее? За то, что хотел видеть? Или за то, что приказал?

Он шагнул к двери. Остановился, глядя на женщину, которая стояла к нему спиной, и знал, что если сейчас уйдет, то, возможно, больше никогда не сможет подойти так близко. Но и остаться не мог. Не после того, как она посмотрела на него так, будто он стал для нее врагом.

Дверь открылась бесшумно. В коридоре было темно, пахло сыростью и дымом. Калаэн шагнул за порог и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

В кабинете, за его спиной, было тихо. Только догорала свеча на столе, отбрасывая на стены дрожащие, зловещие тени.

А она стояла у окна, глядя в темноту, и чувствовала, как иллюзия, которую она набросила на себя в последний момент, тает, возвращая ей ее настоящее лицо. Бледное, с острыми скулами, с черными, бездонными глазами, в которых не было слез. Она не умела плакать. Но внутри, там, где еще минуту назад клокотала ярость, медленно, очень медленно, наступала тишина. Пустая. Вымороженная.

Пальцы дрожали, когда она поднесла их к лицу, вновь надевая поднятую с пола маску. Ткань легла на место, закрывая то, что он так хотел увидеть. Закрывая ее. Защищая. Как всегда.

Внизу, в зале, кто-то негромко рассмеялся. Звякнул бокал. Скрипнула дверь. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к тому, что только что рухнуло здесь, в этой комнате, среди писем бежавшего хозяина дома и догорающей свечи.

Тень стояла у окна, глядя в темноту, и думала о том, что он был прав. Нельзя всю жизнь прятаться за маской. Но он не понимал, что маска — не единственное, что она прячет. И что приказом, даже самым правильным, нельзя открыть то, что закрыто на замок, ключ от которого она потеряла много лет назад. Или выбросила сама. Чтобы выжить.

Где-то внизу, в зале, снова рассмеялись. И этот смех, такой далекий, такой чужой, был последним, что она услышала, прежде чем в комнате наступила полная, абсолютная тишина. Свеча догорела. И погасла.