Глава 38. Новое начало

Верингорд встретил ее морозом.

Он вцепился в щеки, заставил запахнуть плащ плотнее, задышать чаще. Снег, выпавший за ночь, хрустел под сапогами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину раннего утра. Город еще спал, укрытый белым, пушистым одеялом, и только кое-где в окнах уже загорались огни. Пекари топили печи, дворники скребли лед с крылец, первые извозчики выводили лошадей из конюшен.

Аса шла не спеша.

Впервые за много лет она не торопилась. Не петляла, не оглядывалась, не проверяла, нет ли хвоста. Просто шла по улице, смотрела на снег, на деревья, на чугунные решетки оград, на дома, которые она знала только с черных ходов, с крыш, через щели в ставнях. Сейчас она видела их парадные входы, лепнину на фасадах, фонари, которые гасили на рассвете. Обычный город. Обычная жизнь. В которой она теперь будет жить.

Рука в перчатке лежала на поясе, там, где всегда висел кинжал. Он был на месте, и пальцы привычно касались рукояти. Но теперь на запястье свисал браслет.

Чуть теплый, чуть живой, почти невесомый. Просто лежал на коже, и Аса чувствовала его каждой клеткой. Магия текла внутри тонкой, едва уловимой нитью, и эта нить тянулась куда-то далеко, туда, где в своем кабинете, среди бумаг и счетов, сидел человек, который отдал ей свободу.

Аса усмехнулась своим мыслям. Фернух был прагматиком. Он не верил в благодарность, не верил в великодушие, не верил в то, что можно что-то получить, ничего не отдав взамен. Их договор был составлен со всей тщательностью, на которую он был способен. Пункт за пунктом, условие за условием, оговорка за оговоркой. Она помнила каждую строку.

Правила были просты — он ее не ищет специально сам, не приближается, не пытается ее убить или послать кого-либо для ее убийства. Пунктов, в целом, было весьма не мало и от некоторых формулировок у нее холодело внутри. Фернух не шутил с контрактами. Но и она не шутила.

Взамен она обязалась навсегда покинуть его мир. Не перехватывать заказы. Не работать против него. Не привлекать внимание к его делам. Просто исчезнуть. Стать никем. Стать той, кем она всегда хотела быть, но не знала, как.

Она получила эту возможность, эту свободу жить, не оглядываясь постоянно, не ожидая погони и подвоха. А заклятие... рабское заклятие она снимет сама, и без него! Немного осталось, почти половину его звеньев она разрушила.

Аса остановилась на углу, глядя на дом, где снимала комнату Йэфа. Трехэтажный, из красного кирпича, с высокими окнами и чугунной решеткой на воротах. Обычный дом на обычной улице. Извозчик, проехавший мимо, крикнул что-то, приветствуя раннюю гостью. Дворник, скребущий лед, кивнул, не глядя. Девушка, открывавшая ставни в доме напротив, зевнула, потянулась и скрылась в глубине комнаты.

Никто не обернулся. Никто не проводил взглядом. Никто не узнал в ней ту, кого боялись, о ком слагали легенды, кого проклинали и благословляли.

Аса стояла на пороге, чувствуя, как снег тает на волосах, на щеках, на ресницах. И улыбалась.

* * *

Армия задержалась в Лестрасте на неделю. Потом еще на две.

Король Ахнастана подписал мир, но документы нужно было оформить, обменять, скрепить печатями. Принимали капитуляцию, считали трофеи, хоронили мертвых. Калаэн был на каждом совещании, на каждой церемонии, на каждом построении. Он был везде, где требовалось его присутствие, и его нигде не было там, где она могла бы подойти и сказать...

Что сказать? Она не знала.

Они почти не виделись. Он приходил раз в неделю, как обещал. В ее комнату, что отвели ей в губернаторском доме, или просто на пустырь, где она ждала его в сумерках. Коротко, сухо, по-деловому отдавал приказ. Она кивала. И он уходил.

Ни слова о том, что случилось. Ни взгляда, который она могла бы прочесть. Ни одной попытки подойти ближе, коснуться, спросить.

Аса ждала. Сначала просто ждала, что он придет и скажет: «Прости. Я был пьян. Я не должен был». Потом ждала, что он придет и скажет: «Я все понял. Я не буду больше». Потом ждала, что он придет и просто посмотрит так, как смотрел раньше, когда она уходила в ночь, когда возвращалась, когда сидела у его постели в лазарете.

А он лишь приходил со скупыми, деловыми приказами, не терпящими возражений. Он смотрел на нее, и в его серых глазах было то, что она не могла прочесть.

А она ждала. Неделю. Две. Три.

И поняла, что больше не может.

Побег был не побегом. Просто она однажды утром собрала вещи, сунула в мешок сменную рубашку, кинжалы, пару лепешек, которые Мэтт сунул ей в дорогу, и вышла за ворота. Часовые пропустили. Маги открыли портал. Она шагнула в сияющую арку и оказалась в лесу, в десяти милях от столицы, где снег лежал ровно, а ветер пах домом.

Она шла пешком. Медленно, не торопясь, чувствуя, как браслет на запястье пульсирует в такт сердцу. Фернух был далеко. Калаэн был далеко. Война была далеко.

Осталась только дорога. И дом, где ждала Налла.

* * *

Аса поднялась на крыльцо, толкнула дверь. Внутри пахло хлебом, молоком и свежевыстиранным бельем. Где-то наверху скрипнула половица, зашаркали детские ноги, и тоненький, требовательный голосок выкрикнул:

— А-а-а! Мааа...ма!

Аса не успела сделать и шага. С лестницы, перепрыгивая через ступеньку, слетела Налла. Светлые волосы, растрепанные, с бантом, съехавшим набок, рубашонка, надетая наизнанку, босые пятки, мелькающие в воздухе.

Девочка влетела в распахнутые руки, повисла на шее, затихла на мгновение, прижимаясь, вдыхая знакомый запах. А потом заерзала, закрутилась, тыча пальцем то в окно, то в кота, который шмыгнул под стол, то в Яна, который, проснувшись от шума, стоял на лестнице и тер кулачками глаза.

— А-а-а! Ота! Ота! — Налла требовательно ткнула в сторону кота, потом схватила Асу за руку, потащила куда-то, показывая, показывая, показывая. В ее лепете мешались «а» и «ы», редкие «ма» и «па», но главное она сказала без слов. Всем телом, сияющими глазами, ручонками, вцепившимися в тетину шею: «Ты вернулась! Ты здесь! Я так ждала!»

Аса не успевала отвечать. Она просто стояла, держа в руках это теплое, живое, лепечущее без умолку чудо, и чувствовала, как внутри, медленно, очень медленно, разливается что-то, от чего хочется закрыть глаза и не открывать.

— Налла! — голос Йэфы, строгий, но с нотками, которые Аса узнала бы из тысячи, раздался с лестницы. — Дай тете войти! Дай тете раздеться! Дай тете хотя бы перевести дух!

Налла послушно сползла с рук, но руку не выпустила. Схватила за пальцы, стиснула так, будто боялась, что она исчезнет, растворится, станет тенью, как раньше.

— Ота! — требовательно сказала она, показывая на кота, который уже выбрался из-под стола и терся о тетины ноги.

Йэфа стояла на лестнице, в фартуке, с засученными рукавами, с выбившейся из косы прядью, и смотрела на нее. В ее голубых глазах стояли слезы.

— Пришла, — сказала она тихо. — Ну и хорошо. Заходи. Я сейчас чай поставлю. И пироги... у меня пироги с капустой. Ты же любишь с капустой? Или с мясом? Я и с мясом сделала. И с яблоками. На всякий случай. Мало ли.

Она говорила, а сама вытирала слезы краем фартука, и Аса, глядя на нее, чувствовала, как внутри, там, где еще минуту назад разливалось тепло, вдруг становится тесно. Так тесно, что трудно дышать.

Она перешагнула порог. Налла, не выпуская ее руки, потащила показывать кота. Потом игрушки. Потом Яна, который, окончательно проснувшись, таращился на тетю круглыми глазами и тянул руки, требуя, чтобы его тоже взяли. Пришлось брать обоих.

Потом вернулся с работы Прем, застенчиво поздоровался, поставил на стол кулек с пряниками, сказал, что «девочкам сладкое надо». Аса кивала, улыбалась, принимала поздравления с победой и возвращением с войны, и чувствовала себя неуютно.

Когда они остались одни — Йэфа, она, спящие дети, притихший на мгновение дом, — Аса сидела у окна, глядя на заснеженную улицу, и слушала, как Йэфа возится на кухне, ставит чайник, режет пирог, гремит посудой. Обычные звуки, которые она так долго не слышала.

Йэфа вышла с подносом, поставила на стол, села напротив. Смотрела на нее долго, очень долго. Потом спросила тихо:

— Ты... ты остаешься? Насовсем?

Аса кивнула.

Йэфа выдохнула. Так, будто не дышала все эти минуты. Потом улыбнулась. Широко, светло, как улыбалась только она.

— Ну и хорошо, — сказала она. — А то я уже боялась... Думала, ты опять уйдешь. Опять... — она замолчала, не договорив.

Аса смотрела на нее. Потом ее рука поднялась, и пальцы сложились в жест, медленный, почти неуклюжий.

«Больше не уйду»

Йэфа прочла. И слезы, которые она сдерживала все это время, потекли по щекам.

— Дура ты, Аса, — сказала она, вытирая их рукавом. — Дура. Такая же дура, как и я.

* * *

Город праздновал.

Флаги на домах, гирлянды на фонарях, портреты короля в витринах. Газеты пестрели заголовками: «Победа!», «Мир!», «Герои возвращаются!». На улицах было людно, шумно, нарядно. Дети бегали с бумажными драконами, старухи продавали горячие пирожки, музыканты играли на углах. Верингорд ждал своих героев.

Аса стояла у окна, глядя на эту суету, и думала о том, что через неделю они войдут в город. Калаэн — впереди, на коне, в парадном мундире. За ним — Хагерт, Микаэль, Орлар, Лармс. Полки, знамена, оркестры. Толпы людей, крики, цветы. Все то, что он заслужил.

Но ее там не будет.

Она будет здесь, в этой комнате, с Наллой на коленях. Она будет смотреть на праздник из окна. Только теперь не прячась. Не оглядываясь вечно. И почти не боясь.

Браслет на запястье был холодным. Тонкая нить магии, тянущаяся к Фернуху, спала, ровная, спокойная. Он держал слово. Пока держал.

Аса поднесла руку к лицу, посмотрела на свет, проходящий сквозь тонкий металл. Простая работа, без украшений, без затей. Артефакт, который стоил ей свободы. Или дал ее. Смотря как смотреть.

Она опустила руку, повернулась к комнате. Налла спала на кровати, раскинувшись звездочкой, сжимая в кулачке край одеяла. Ян сопел рядом, подложив ладошку под щеку. Йэфа сидела у печи, штопала рубаху Према, и напевала.

Обычный вечер. Обычная жизнь.

Аса села к окну, взяла чашку, отпила глоток. Чай был горячим, с мятой, с медом. Пахло домом.

— Через неделю свадьба, — сказала Йэфа, не поднимая головы от шитья. — Я тебе говорила. Прем все устроил. Венчаться будем в маленькой церкви на окраине, там тихо, никого лишнего. Позвали только соседей да его сестру с мужем. И вас, конечно. Ты придешь?

Аса смотрела на нее. На ее опущенные глаза, на пальцы, перебирающие иголку, на то, как она старательно не поднимает взгляда, будто боялась увидеть отказ.

Аса отстучала по столу "Да".

Йэфа подняла глаза. В них стояли слезы. Снова, уже который раз за этот вечер.

— Ну и хорошо, — сказала она, вытирая их тыльной стороной ладони. — А то я думала... Ну... что ты на меня обиделась из-за того, что я за Према выхожу. Я уж и не знала, как тебе сказать, чтобы ты не отказалась.

Она подняла руку, сложила пальцы в жест.

«Я приду».

Йэфа прочла. Улыбнулась. И, отложив шитье, подошла, обняла ее. Крепко, по-бабьи, не стесняясь. Аса замерла на мгновение. Непривычно, странно, слишком много тепла. А потом медленно, очень медленно, подняла руки и обняла в ответ.

— Ты так изменилась за эти месяцы. Раньше была похожа на дикого злого зверя. А сейчас такая спокойная. Только грустная немного. У тебя точно все хорошо?

Аса кивнула. Завтра она пойдет к дворецкому Глортейна. В мешке у нее лежали рекомендации и поддельные документы на Асу Рейни. Через неделю Йэфа переедет к Прему на правах хозяйки, а им с Наллой нужна была комната, еда, жалование. И приказы, которые Калаэн будет отдавать ей, чтобы заклятие не убило ее. Всего на несколько месяцев. Она будет подавать кофе, убирать комнаты, стирать белье. Потом последнее звено рухнет, и она станет свободной. По-настоящему.

А потом...

Она не знала, что будет потом. И не хотела знать. Но в голове по-тихоньку начал выстраиваться план. Она дождется того момента, когда Налла вырастет. Когда сможет выжить сама, без ее помощи. И тогда Аса вернет себе все, что у нее отняли! Вырвет зубами, как когда-то вырвал Жамер с Фернухом.

Сейчас, глядя на снег, падающий за окном, на огни, зажигающиеся в домах напротив, на праздник, который только начинался, она чувствовала только одно: тихое, усталое, почти забытое спокойствие.

Война кончилась. Она выжила. Налла росла. Йэфа была счастлива. Фернух держал слово. Калаэн...

Аса отставила чашку, подошла к кровати, поправила одеяло на Налле. Девочка завозилась, не просыпаясь, сунула кулачок в рот и затихла.

Калаэн будет там, на площади, когда в город войдут полки. Он будет в центре всего этого шума, света, праздника. А она будет здесь.

И это было правильно. Им было по пути на войне. В мирной жизни у них будущего нет.

Внутри было тепло. Не громкое, не яркое, не то, что зовут счастьем. Просто тихое, усталое, почти забытое спокойствие человека, который наконец-то может просто сидеть у окна и смотреть на снег.

Налла заворочалась, открыла глаза, мутные со сна, уставилась на нее.

— А-а? — тихо, вопросительно.

Аса погладила ее по голове. Девочка прижалась щекой к ее руке, вздохнула и снова закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Завтра начнется новая жизнь, где она больше не будет Тенью. Ну... может иногда. Она все еще обещала Калаэну брать заказы. Но она уже не будет инструментом. Она будет просто Асой. Женщиной, которая вернулась домой.

Браслет на запястье был холодным, ровным, спокойным.

Фернух держал слово. Калаэн был далеко. Война кончилась.

Аса закрыла глаза. И позволила себе уснуть.

* * *

Утро было морозным, прозрачным, с тем особенным, хрустальным светом, какой бывает только в первые дни зимы, когда снег еще не успел почернеть от городской копоти, а воздух обжигает легкие, как ледяное вино.

Аса стояла перед черным входом особняка Глортейна и чувствовала, как Налла, укутанная в теплый платок поверх пальтишка, ворочается на руках, пытается высунуть нос на мороз. Девочка была тяжелой. Полтора года — это уже не младенец, которого можно носить часами, не чувствуя усталости. Но Аса не опускала ее. Сжимала покрепче, прижимала к груди, вдыхала запах снега и шерсти, и ждала.

Особняк на улице Алетьери был огромным. Аса видела его раньше, но тогда он был просто еще одним богатым домом, каких в этом районе было полно. Сейчас, стоя перед черным входом, глядя на серые каменные стены, на решетки на окнах, на массивную дубовую дверь с бронзовым молотком, она чувствовала что-то очень похожее на страх.

Не тот, который она знала по школе Фернуха. Другой. Тот, от которого холодеют ладони и пересыхает в горле. Страх перед новой жизнью. Перед людьми, которых она едва научилась понимать. Перед тем, что она сделала ошибку.

Налла завозилась, требовательно дернула ее за платок.

— А-а! — сказала она строго и ткнула пальцем в дверь. — Эрь! А-а-а!

«Иди уже», — перевела Аса этот лепет. — «Чего стоишь?»

Аса перехватила девочку поудобнее, поправила съехавший набок платок. На ней было серое шерстяное платье, купленное вчера в лавке на углу. Йэфа выбирала, вертела, прикладывала, качала головой, брала другое, снова вертела. Аса стояла, послушная, как манекен, и чувствовала себя нелепо в этой мягкой, теплой ткани, которая не кололась, не резала кожу, не пахла кровью и порохом. Йэфа взяла три платья на смену: серое, темно-зеленое и коричневое. И одно праздничное — голубое, в котором она пойдет на свадьбу.

— Ты в нем красивая, — сказала Йэфа, глядя на нее с непривычной серьезностью. — Не прячься больше. Ты женщина, Аса. Молодая. Красивая. Хватит уже.

Аса тогда промолчала. Сейчас, стоя перед черным входом, она чувствовала себя голой без кинжала. Он лежал в холщевом мешке, а не на поясе, потому что горничные с оружием не ходят. Лицо было открыто, и мороз щипал щеки, нос, подбородок. Только браслет на запястье напоминал о том, кто она есть на самом деле.

Налла снова дернулась, засопела, заворочалась, и Аса, наконец, набралась смелости. Подошла к двери, постучала бронзовым молотком. Звук разнесся по двору, гулкий, чужой.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мужчина лет сорока, высокий, сухощавый, с аккуратно зачесанными темными волосами и внимательными карими глазами. Одет он был в строгий темный сюртук, без единой морщинки, и смотрел на нее с тем выражением вежливого превосходства, которое Аса знала по аристократам, приходившим в Торговую Палату. Дворецкий.

— Вы, должно быть, госпожа Рейни, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, без тени приветливости. — Я Ферран, дворецкий Его Светлости. Проходите.

Аса кивнула и шагнула через порог.

Внутри пахло воском, деревом и чем-то еще, неуловимым, от чего у нее внутри привычно сжалось все в тугой, болезненный узел. Богатство. Деньги. Власть. Запах, который она знала по особнякам, куда проникала по заданиям, и который всегда означал опасность.

Они стояли в маленькой комнате для прислуги. Чистой, светлой, с белыми стенами и простой деревянной мебелью. Ферран указал на стул, жестом предложил сесть. Аса опустилась на край, все еще держа Наллу на руках. Девочка, учуяв незнакомое место, насторожилась, перестала вертеться, уставилась на дворецкого круглыми глазами.

— Документы, — сказал Ферран, протягивая руку.

Аса достала из кармана пальто сложенные листы. Рекомендательные письма, которые ей удалось раздобыть через знакомого клерка. Справка об опекунстве над племянницей, заверенная нотариусом. Удостоверение личности на имя Асы Рейни, двадцати двух лет, вдовы, без определенных занятий.

Ферран читал долго. Внимательно, переворачивая страницы, сверяя печати, подписи, даты. Аса ждала, чувствуя, как Налла прижимается к ней, затихая, будто чувствуя напряжение.

— Ваш муж, — сказал Ферран, не поднимая глаз, — был военным?

Аса кивнула. Потом, спохватившись, что он не видит, достала из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. Быстро написала:

«Погиб на войне. Под Прельором».

Ферран поднял глаза, прочитал. Его лицо, до этого непроницаемое, чуть смягчилось.

— Примите мои соболезнования, — сказал он. — Война никого не пощадила. А родители девочки?

Аса протянула еще одну записку: «Зять умер от болезни еще до рождения Наллы. А моя сестра во время родов»

Он вернул ей документы, жестом указал на дверь в конце коридора.

— Комната ваша на втором этаже, в крыле для прислуги. Там же будет столовая. График работы — с шести утра до восьми вечера, с перерывом на обед. Выходной — раз в неделю, по согласованию. Жалование — сорок руделов в месяц, плюс питание и форма. Вопросы?

Аса покачала головой. Все было так, как договаривались. Сорок руделов — не четыреста, которые она получала от Калаэна, но и не те гроши, которые платили в других домах. Ферран, видимо, оценил ее молчаливость.

— Ваша племянница, — он перевел взгляд на Наллу, которая уже осмелела и теперь таращилась на него с любопытством. — Сколько ей?

Аса написала: «Полтора года»

— Она будет жить с вами. Ваша комната, — сказал он, делая ударение на последнем слове, — будет на третьем этаже, в мансарде. Ввиду особого указа Его Величества о вдовах офицеров, павших на войне, вы имеете право на отдельное помещение.

Аса снова кивнула. Она знала об этом указе. Король Акориан подписал его в первые же дни после объявления о победе, и газеты пестрели заголовками: «Забота о героях», «Долг перед павшими», «Вдовы не будут забыты». Йэфа тогда читала вслух за завтраком, вытирая слезы краем фартука, а Аса слушала и думала о том, что даже короли иногда бывают справедливы. Или просто умеют вовремя показать свою заботу.

— Детей в доме нет, и Его Светлость, — Ферран сделал ударение на последнем слове, — не потерпит, чтобы они мешали работе. Вы будете смотреть за ней сами. Если она будет плакать, кричать, бегать по коридорам, — он покачал головой, — нам придется расстаться. Вы понимаете?

Аса кивнула. Налла была тихой. Не в том смысле, в каком тихими бывают запуганные дети, а в том, в каком тихими бывают дети, выросшие в тесноте, в постоянной необходимости не шуметь. Йэфа была доброй, но в комнатке за водопадом, где стены были тонкими, а дверь не запиралась, Налла быстро научилась, что громкий голос привлекает внимание.

Ферран, видимо, удовлетворился ее молчаливым согласием. Он кивнул, поправил безупречный сюртук и жестом указал следовать за ним.

— Сейчас я представлю вас остальным. Форму получите у экономки, госпожи Грейс. Завтра приступаете. Сегодня можете осмотреться и отдохнуть с дороги.,

Они вышли из маленькой приемной в длинный коридор, выложенный светлым камнем. Налла, почувствовав, что они двинулись с места, приоткрыла один глаз, оценивая обстановку и снова зажмурилась.

— В кухне сейчас свободная смена, — сказал Ферран, не оборачиваясь. — Утром здесь всегда суета, но к этому часу большинство уже разошлось по своим делам. У нас строгий распорядок, госпожа Рейни. Вы привыкнете.

Они спустились по широкой лестнице в полуподвальный этаж, где воздух стал теплее, а запахи гуще. Здесь пахло хлебом, жареным луком и свежезаваренным кофе. Из-за массивной дубовой двери доносились голоса, звон посуды, чей-то негромкий смех.

Ферран толкнул дверь, и Аса, переступив порог, оказалась в большой, светлой комнате, которая, судя по всему, служила столовой для прислуги. Вдоль стен стояли длинные деревянные столы, накрытые чистыми скатертями. У окна, выходившего во внутренний двор, суетилась женщина в белом переднике, разливая суп по мискам. У дальней стены двое молодых парней в форменных жилетах спорили о чем-то, понизив голоса, и при появлении дворецкого тут же замолчали, вытянувшись.

— Внимание, — голос Феррана прозвучал негромко, но все в комнате замерли. Даже женщина у плиты обернулась, вытирая руки о передник. — Это новая горничная. Госпожа Аса Рейни. Вдова офицера, павшего под Прельором. С ней будет жить ее племянница.

Аса почувствовала, как несколько пар глаз уставились на нее. Она стояла, держа Наллу на руках, и чувствовала себя так же неуютно, как в тот день, когда впервые вошла в шатер Калаэна. Но тогда на ней была маска, и она знала, что делает. Сейчас на ней было серое шерстяное платье, лицо было открыто, и она не знала, как быть.

— Госпожа Рейни нема, — добавил Ферран, и в его голосе не было ни жалости, ни снисхождения. Только констатация факта. — Она будет общаться записками или жестами. Прошу относиться к этому с пониманием.

В комнате повисла тишина. Аса смотрела на лица, которые, возможно, станут частью ее новой жизни. Женщина у плиты — полная, с добрым лицом и красными от работы руками — смотрела на нее с явным сочувствием. Молодые парни у стены — один рыжий, веснушчатый, другой темноволосый, с острыми скулами — с любопытством, в котором не было враждебности.

— Клара, — Ферран кивнул в сторону молодой девушки, сидевшей в углу, — вы покажете госпоже Рейни дом и расскажете о наших порядках. Госпожа Грейс, экономка, позже объяснит ей обязанности.

Девушка, к которой обратился дворецкий, поднялась из-за стола. Она была полноватой, невысокой, с русыми волосами, убранными в тугой узел, и внимательными карими глазами. Передник ее был безупречно чист, платье аккуратно заштопано в нескольких местах, но без единой складки.

— Да, господин Ферран, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, без подобострастия, но и без той фамильярности, которую Аса иногда слышала в голосах солдат, обращавшихся к офицерам.

Ферран кивнул, окинул взглядом комнату, проверяя, все ли вернулись к своим делам, и, не сказав больше ни слова, вышел. Дверь за ним закрылась с мягким, почти неслышным стуком.

Тишина, повисшая после его ухода, длилась недолго. Женщина у плиты первой нарушила молчание.

— Тяжелое время, — сказала она, качая головой. — Столько наших полегло. А у нее еще и дите малое. Горе-то какое.

— Матушка Кук, — вмешался рыжий парень, тот, что был в веснушках, — не нагнетай. Человек только с дороги, ей отдохнуть надо.

— А я что, — отозвалась женщина, но голос ее стал тише, а взгляд, брошенный на Асу, был полон сочувствия. — Я ничего, я тихо. Пусть Клара покажет ей все.

Клара уже подошла к Асе, и теперь стояла рядом, глядя на нее с тем выражением вежливого любопытства, которое Аса видела на лицах людей, впервые встречавших Тень. Только сейчас в этом взгляде не было страха.

— Вы с дороги, Аса? — спросила она. — Я провожу вас в вашу комнату, положите вещи, а потом я расскажу, как у нас все устроено. Если вы, конечно, не устали.

Аса покачала головой. Налла на руках заворочалась, и теперь с любопытством таращилась на незнакомую девушку. Клара улыбнулась, глядя на девочку. Аса вдруг почувствовала, как напряжение, которое она не замечала до этого, начинает понемногу отпускать.

— Пойдемте, — сказала Клара, жестом приглашая следовать за ней. — Я покажу вам дом.

Они вышли из столовой и снова оказались в коридоре. Здесь, без присутствия Феррана, все казалось проще, человечнее. Клара шла впереди, неторопливо, давая Асе возможность осмотреться.

— Дом у нас большой, — говорила она, — но порядок простой. Главное запомнить, где чьи вещи, и не путаться. Господин Ферран требует, чтобы все было на своих местах. Он строгий, но справедливый. Если не нарушать правил, он не придерется.

Аса слушала, кивая. Налла на руках вертела головой, разглядывая коридоры, лестницы, высокие окна, в которые лился утренний свет.

— Вам повезло, что отдельную дали, — продолжала Клара, поднимаясь по лестнице. — Я слышала про указ Его Величества. Эх, я бы тоже от отдельной комнаты не отказалась. Мне приходится свою делить с Лисси, это еще одна горничная. Нас всего трое будет. Потом, как хозяин вернется, может еще наймут. Простите, — Клара спохватилась, — я разболталась, а вы, наверное, устали с дороги. Комната ваша вон там, в конце коридора.

Они поднялись на третий этаж. Здесь было тише, чем внизу, пахло деревом и чистыми простынями. Коридор был узким, с низким потолком, но светлым: в торце было большое окно, выходящее на крыши соседних домов.

Клара открыла дверь в конце коридора и пропустила Асу вперед.

Комната оказалась маленькой. Ровно настолько, чтобы поставить кровать, небольшой стол и стул. Окно было одно, но большое, выходящее на ту же сторону, что и окно в коридоре. Света было много. На стенах — чистая, свежевыкрашенная побелка. На полу — деревянный пол, натертый до блеска.

— Здесь обычно жили старшие горничные, — сказала Клара, — но сейчас одна уволилась, а другую перевели на первый этаж, поближе к господским комнатам. Господин Ферран распорядился отдать эту комнату вам.

Аса поставила мешок на пол, опустила Наллу. Девочка тут же принялась исследовать новое пространство, тыча пальцем в окно, в кроватку, в стул. Клара смотрела на нее с улыбкой.

— Славная девочка, — сказала она. — Сколько ей?

Аса достала блокнот, написала: «Полтора года».

— А вашего мужа, — Клара запнулась, подбирая слова, — вы простите, я не хотела...

Аса покачала головой, давая понять, что не обижается. Написала снова: «Он погиб под Прельором. Мы жили недалеко от границы».

Клара прочитала, кивнула, и на лице ее появилось не более, чем вежливое участие. Достаточно, чтобы не упрекнули в плохих манерах или оскорблении. Вот только запаха сочувствия от нее не исходило. Но Аса этого и не ждала.

— Я покажу вам дом, — сказала она. — Пойдемте, пока девочка занята. Госпожа Грейс, экономка, сегодня занята, она придет к вам позже, расскажет про обязанности. А я пока расскажу, что к чему.

Они вышли в коридор, оставив дверь открытой, чтобы слышать Наллу. Клара шла медленно, показывая, где что находится: уборная в конце коридора, прачечная на первом этаже, комната для глажки белья, кладовая с чистыми простынями.

— У нас строгий порядок, — повторяла она. — В парадную часть дома мы ходим только по утрам, когда господа не принимают гостей. Спальню его светлости убирает камердинер, нам туда ход закрыт. Гостиные, столовую, кабинет — это наша забота. График работы составит госпожа Грейс. У нее все строго, но если работать хорошо, она не придирается.

Они спустились на второй этаж, где Клара показала комнаты, которые предстояло убирать: большую гостиную с тяжелыми портьерами и камином, столовую с длинным столом, за которым, наверное, могло уместиться двадцать человек, и несколько маленьких комнат, которые, по словам Клары, использовались редко.

— Его светлость только вернулся с войны, — говорила она, открывая одну из дверей. — Дом долго пустовал, только мы здесь порядок поддерживали. А теперь, говорят, будут приемы, обеды, король обещал приехать с визитом. Так что работы прибавится.

Аса слушала, и странное, непривычное чувство разрасталось в груди. Она стояла в комнате, которую, возможно, будет убирать, и думала о том, что Калаэн будет сидеть за этим столом, принимать гостей, пить чай, читать газеты. А она будет здесь, в двух шагах, но невидимая. И вдруг остро осознала, что за эти месяцы она... почти разучилась быть невидимкой.

Налла, оставленная в комнате, вдруг тоненько заплакала. Звук был негромким, требовательным, и Клара, услышав его, встревожилась.

— Ох, простите, — сказала она. — Я и забыла, что вы с ребенком. Бегите, я потом расскажу остальное. Госпожа Грейс придет к вам после обеда, все объяснит.

Аса кивнула и пошла к лестнице. Налла плакала уже громче, и в этом плаче слышалось не только «иди ко мне», но и «где ты?», и «не бросай меня».

Аса поднялась на третий этаж, вошла в комнату. Налла стояла посреди комнаты, прижимая к груди тряпичную куклу, которую Йэфа сунула в мешок в последний момент, и ревела, размазывая слезы по щекам. Увидев тетю, она бросилась к ней, повисла на шее, затихла.

Аса держала ее, гладила по голове, и чувствовала, как маленькое, горячее тельце постепенно успокаивается. В комнате было тихо. Только с улицы доносился приглушенный шум города, да где-то внизу, в кухне, звякнула посуда.

Она стояла у окна, глядя на крыши, на дым, поднимающийся из труб, на снег, который уже начинал таять под лучами зимнего солнца, и думала о том, что новая жизнь начинается. Не та, о которой она мечтала. Не та, которую ей предлагали. Но та, которую она выбрала сама.

Налла на руках засопела, успокаиваясь. Глаза ее слипались, и она уже не плакала, а просто держалась за тетину шею, вдыхала знакомый запах и знала, что все будет хорошо. Потому что тетя рядом.

Через несколько минут Аса положила ее на кровать, сняла с нее ботинки. Укрыла тонким, но чистым одеялом. Девочка вздохнула, перевернулась на бок, поджала колени к животу и затихла.

Она достала из кармана маленькое зеркальце, магическое, из лагеря, которое оставила себе на память. Поднесла к лицу. В нем отражалась красивая молодая женщина. Темные волосы, заплетенные в косу. Черные глаза, которые Йэфа называла «бездонными». Тонкие губы, чуть тронутые улыбкой. В зеркальце отображалась она.

Аса смотрела на свое отражение и не узнавала себя.

Не потому, что лицо изменилось. Нет, шрамы остались на месте. Тонкая белесая полоска на подбородке, едва заметный рубец у левой брови. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ, которую Йэфа называла «аристократичной», а она сама просто ртом, который забыл, как улыбаться. Но что-то было другим. Что-то в глубине, там, где обычно плескалась ледяная пустота, теперь теплилось что-то живое.

«Понравилась бы я ему такая?»

Мысль пришла неожиданно, кольнула под ребрами, заставила дыхание сбиться. Аса отвела взгляд от зеркала, посмотрела в окно, на заснеженный двор, на голые ветки старого каштана, растущего у конюшни.

Йэфа говорила, что она красива. Говорила часто, с настойчивостью, которая не терпит возражений. «У тебя глаза как озера, Аса. Темные, глубокие. В них утонуть можно. А губы... ты когда-нибудь пробовала красить их? Нет? А зря. Ты даже не представляешь, какой у тебя рот. Мужчины за такие губы убивают».

Аса тогда отмахивалась. Ей было не до красивых губ и темных глаз. Ей нужно было выжить, прокормить Наллу, заплатить за операцию Яна, не дать Фернуху найти ее. Какая разница, как она выглядит, если лицо скрыто маской, а тело закутано в темную, невзрачную одежду, которая не привлекает внимания?

Но сейчас, глядя на свое отражение в маленьком зеркальце, она вдруг подумала о том, что он видел в Геларте. Рыжие волосы, зеленые глаза, чужие, ненастоящие черты, которые она выбрала для иллюзии. Красивые. Безликие. Которые легко забыть через минуту после того, как отвернешься.

А что бы он сказал, если бы увидел ее настоящую?

Мысль эта пульсировала в висках, не отпускала, заставляла сердце биться чаще. Она вспомнила его взгляд в тот вечер, когда он попытался сорвать маску. Требовательный. Жадный. Ему не нужна была чужая красота. Ему нужна была она. Настоящая. Та, которую он никогда не видел.

Аса сжала пальцы на зеркальце так, что побелели костяшки.

«Правильно ли я сделала?»

Она не знала. И никогда не узнает. Потому что у нее не было права на ошибку. Не тогда, когда от ее решений зависела жизнь Наллы. Не тогда, когда Фернух все еще мог передумать и разорвать контракт. Не тогда, когда каждый ее шаг, каждое движение, каждое слово могло стать смертным приговором.

Она вспомнила свой разговор с Йэфой. Как та уговаривала ее остаться, не бежать, не прятаться. «Ты заслужила нормальную жизнь, Аса. Ты заслужила быть счастливой. Ты не должна вечно прятаться от мира, потому что боишься, что он сделает тебе больно. Иногда нужно рискнуть. Иногда нужно поверить, что люди могут быть добрыми. Что он может быть добрым».

Аса тогда молчала. Не могла объяснить Йэфе, что дело не в доверии. Дело в том, что она не знала, как быть счастливой. А учиться на ошибках... ошибки могут стоить слишком дорого.

Она опустила зеркальце, положила его на подоконник, рядом с засохшей геранью. Глина горшка была холодной, шершавой, и этот холод, этот контакт с чем-то реальным, осязаемым, вернул ее в настоящее.

Нет. Она все сделала правильно. Если вдруг прижмет, одинокой женщине, пусть и с ребенком, легче затеряться на бескрайних просторах этого королевства или соседних, чем бывшей любовнице генерала Глортейна. Ее лицо, ее имя, ее связь с ним — все это станет известно слишком многим. А значит, и найти ее станет проще.

Лучше так. Лучше быть никем. Лучше быть горничной Асой, вдовой, с маленькой племянницей, чем женщиной, из-за которой могут пострадать те, кого она любит.

«Любит».

Слово обожгло, как раскаленное железо. Аса замерла, вцепившись пальцами в подоконник. Любит? Она? Разве она умеет любить? Любовь — это слабость. Любовь — это уязвимость. Любовь — это то, что можно использовать против тебя.

Но почему тогда при одной мысли о нем внутри становится тепло? Почему она готова рисковать жизнью, лишь бы он был в безопасности? Почему, когда он ранен, ей хочется выть от бессилия, а когда он улыбается — улыбаться в ответ, хотя она разучилась это делать много лет назад?

Налла завозилась во сне, приоткрыла глаза, мутные, сонные, увидела тетю, улыбнулась беззубым ртом.

— А-а, — сказала она требовательно и протянула ручонки.

Аса легла рядом, прижала ее к груди. Девочка затихла, уткнулась носом в ее шею, и через минуту снова засопела, убаюканная знакомым теплом, знакомым запахом, знакомым сердцебиением.

Аса лежала и смотрела в окно, где снег все падал и падал, укрывая город белым, пушистым одеялом. Потом поцеловала Наллу в макушку и улыбнулась.

«Я справлюсь», — повторила она про себя. — «Мы справимся. Я и ты, маленькая. И когда-нибудь... когда-нибудь я верну все, что у нас отняли. Обязательно верну!».

Снег за окном все падал и падал. Белый, чистый, обещающий новое начало.

И Аса, глядя на него, чувствовала, как внутри, там, где когда-то было холодно и пусто, медленно, очень медленно, наступает весна.