Глава 39. Возвращение домой
Верингорд встретил их ликованием.
Город, казалось, высыпал на улицы целиком. Флаги на домах, гирлянды на фонарях, портреты короля в витринах — всё это превратилось в единый, многоголосый, оглушительный гимн победе. Люди кричали, махали цветами, платками, детьми, которых поднимали над головами. Воздух звенел от «ура», от женского визга, от звона городских колоколов.
Калаэн ехал во главе колонны.
Он был в парадном мундире. На груди сияли ордена, которых он не надевал с начала кампании. На поясе блестела парадная шпага с золотым эфесом. Шляпу он держал в руке, и ветер шевелил его волосы.
Он улыбался.
Улыбка была широкой, открытой, которую ждали от него люди. Та, которую рисовали на агитационных плакатах. Та, которую запоминали на века. Он улыбался, кивал, иногда поднимал руку, приветствуя толпу. И каждый раз, когда он это делал, крики становились громче, цветы летели гуще, а женщины, стоявшие на балконах, бросали к его ногам платки.
Чуть позади, сохраняя положенную дистанцию, ехали генералы Орлар и Лармс. Их лица, обветренные, усталые, сейчас сияли той же радостью, что и лица солдат. За ними, в следующем ряду — полковники Микаэль и Хагерт. Ещё дальше — офицеры, знаменосцы, почётный караул.
Всё чинно. Всё благородно. Всё, как в учебниках по военному этикету.
Вот только внутри было пусто. Выморожено. Выжжено.
Голова сама, против воли, раз за разом поворачивалась вправо.
Там, на протяжении почти всей войны, в двух шагах позади, всегда была она. Темная, неподвижная, сливающаяся с серым небом и грязью дорог. Справа. Чуть сзади. На расстоянии удара кинжала или тихого, короткого жеста, понятного только им двоим.
Сейчас там было пусто.
Эта пустота, эта щель в строю, которую никто не мог заполнить, была для него криком громче любого «ура».
«Где ты?» — мысль приходила снова и снова, и каждый раз он заставлял себя смотреть вперед, на площадь, на королевский дворец, на толпу. — «Смотришь ли ты на это? Видишь ли? Это и твоя победа тоже»
Он не знал. Потому что она исчезла. Просто собрала вещи и ушла, пока он, идиот, ждал, надеялся, выжидал, делал вид, что ничего не случилось.
— Ваша светлость! Ваша светлость! — голоса сливались в один, многоголосый, радостный. — Слава Глортейну! Слава освободителю!
Калаэн улыбнулся. Помахал рукой. Поймал букет, брошенный какой-то девушкой с балкона, и, не глядя, отдал ехавшему следом адъютанту. Цветы пахли сладко, приторно, почти тошнотворно. Они пахли не так, как пахла она.
Он вспомнил ее запах. Дым, сосна, едва уловимая пряность. Он вспомнил, как она стояла рядом с ним на холме перед Прельором, и ветер трепал край ее плаща.
— Ваша светлость! — Верн, его адъютант, подъехал ближе. — Через час аудиенция у короля.
Калаэн кивнул, не глядя на него.
Колонна свернула на главную площадь. Здесь толпа была особенно плотной. Люди стояли на крышах, на фонарных столбах, на деревьях. Дети бежали рядом с лошадьми. Старухи крестились и плакали.
Калаэн улыбался. Кивал. Иногда останавливался, чтобы пожать протянутую руку.
Но голова его всё равно норовила повернуться вправо.
«Я идиот», — подумал он, и мысль эта была горькой, как полынь. — «Я мог бы всё исправить. Я должен был всё исправить. Но я ждал, что она сделает шаг. А она ушла».
«Я не твоя собственность», — прочел он по губам. — «Я не твоя…»
Она не договорила. И теперь это «не твоя» будет преследовать его, наверное, всю жизнь.
— Ваша светлость! — снова Верн. — Король на балконе!
Калаэн поднял голову. На балконе дворца, под огромным королевским штандартом, стоял Акориан. Улыбался. Ждал.
Калаэн подъехал к балкону, спешился. Козырнул. И, повинуясь жесту короля, поднялся по лестнице.
Он снова улыбался. Пожимал руки. Кланялся. Говорил что-то о доблести солдат, о воле короля. Слова лились сами собой, правильные, выверенные.
А внутри было пусто.
Потому что единственный человек, с которым он хотел разделить этот триумф, исчез. Растворился. Стал тенью среди теней.
Он не знал, где она. Не знал, жива ли. Не знал, увидит ли он её когда-нибудь.
Но знал другое.
Этим утром, перед тем как надеть парадный мундир, он зашел в свой кабинет. Подошел к столу. Провел рукой по крышке мертвого ящика.
И почувствовал тепло.
Слабое, едва уловимое, но тепло. Магия внутри артефакта пульсировала, ровно, спокойно. Ящик признавал в нем хозяина. Значит связь не оборвалась. Значит, она может получить его письмо или записку. Значит, она все еще готова работать на него.
И, может быть, этого достаточно.
Калаэн допил шампанское, поданное в хрустальном бокале. Поставил его на поднос проходившего мимо лакея. И, продолжая улыбаться, думал о том, что единственная награда, которую он хотел, ускользнула. Но нить, связывающая их, не оборвалась.
И, возможно, это и есть его надежда.
Маленькая. Тонкая. Теплая.
Как пульс артефакта под его пальцами.
* * *
В столичном особняке Глортейна штат прислуги был невелик по меркам древнего рода. Всего четырнадцать человек. Но и этого хватило, чтобы за неделю Аса познакомилась с каждым.
Особо стараться не приходилось. Достаточно было вежливо улыбаться, хорошо делать свою работу, благодарить за помощь. И слушать. Удивительно, но впервые её немота обернулась преимуществом. Слуги, привыкшие к тому, что их сплетни и жалобы могут быть услышаны не теми, кто должен, оказались в восторге от возможности говорить, не опасаясь возражений. Молчаливая горничная с внимательными глазами и вечным кивком была идеальным слушателем.
Помощница повара, матушка Кук, как её здесь называли, первой взяла Асу под своё крыло. Полная, с руками, красными от постоянной возни с тестом и кастрюлями, она была сердцем кухни и главным источником всех новостей. Она подкармливала Наллу кусочками сдобы, поила тёплым молоком и частенько оставляла девочку в своей каморке, пока Аса прибиралась в парадных комнатах. Присматривать за Наллой было легко. Ребёнку достаточно было налить в медный таз воды, пустить деревянные кораблики или дать в руки большую поварёшку, и она, увлечённая игрой, забывала обо всём на свете, лишь изредка требовательно мыча, чтобы ей пододвинули «волну».
Но в последнее время Асу начало беспокоить кое-что другое. Налла, играя, начала... рычать. По-настоящему, горлом, низко и протяжно, как это делают волчата, пробующие свой голос.
Значит, она будет перевертышем.
Аса старалась не думать об этом слишком много. Родовую кровь не спрятать. Оставалось надеяться, что первый переворот случится не раньше положенных десяти-четырнадцати лет. Ранние перевороты — это всегда риск. Дети не умеют контролировать зверя, они подчиняются инстинктам, которые могут быть разрушительны и для них самих, и для тех, кто рядом.
Но глядя на светлую головку, склонённую над тазом, где в ледяной воде плыли игрушечные кораблики, Аса ловила себя на глупой, нелепой улыбке. Она представляла, какой Наллания станет. Огромной, белоснежной волчицей, совсем как её бабушка. Как мать Асы и Таймилы. Сильной, свободной. И эта мечта грела лучше любого камина.
С остальной прислугой отношения сложились по-разному. Двое молодых лакеев, братья Дорны, держались заносчиво, свысока поглядывая на тех, кто стоял ниже на незримой иерархической лестнице. На Асу они смотрели с плохо скрываемым презрением, которое ей было так же легко игнорировать, как и запах их дешёвого табака. Её не волновало их мнение.
А вот Клара, девушка, которая первой встретила её в этом доме, вызывала у Асы смутную тревогу. Клара была приветлива, дружелюбна, всегда готова помочь и подсказать. Но запах, исходящий от неё, был особенным. Мать Асы называла таких людей «пустыми». В них не было ни стержня, ни настоящей цели. Они не стремились изменить свою жизнь, не горели никакой идеей. Им бы устроиться потеплее, поесть посытнее, а там — хоть трава не расти. Такие люди легко приспосабливаются, но в трудную минуту их поддержка — пустой звук. Аса была благодарна Кларе за помощь, но знала, что на неё нельзя положиться.
Главной новостью, которая волновала всех, было сегодняшнее возвращение хозяина.
К назначенному часу почти всю прислугу выстроили в парадном холле первого этажа. Ферран, безупречный в своём тёмном сюртуке, обходил строй, проверяя, все ли на местах, нет ли пятен на ливреях лакеев и передниках горничных. Госпожа Грейс, экономка, сухая женщина с вечно поджатыми губами, нервно поправляла чепец.
Аса стояла в третьем ряду, чувствуя непривычную лёгкость на руках. Налла осталась у Хелры. Старая прачка, женщина с лицом, изрезанным морщинами, и вечно мокрыми руками, не горела желанием стоять в парадном строю, и Ферран махнул на неё рукой. Ей и без того было чем заняться в прачечной. Аса, подумав, попросила её присмотреть за Наллой, сунув в руку монету и коротко написав на клочке бумаги: «Вернусь через час». Прачка, глянув на деньги, на смышлёную девочку, которая уже тянула руки к мыльным пузырям, кивнула. И теперь Аса стояла в строю, чувствуя, как в груди медленно разрастается глухое, тянущее волнение.
Он вернётся сегодня.
Это знали все. Об этом шептались на кухне, судачили в прачечной, гадали в девичьей. Каким он будет? Усталым? Счастливым? Привезёт ли с собой новых слуг?
Аса слушала эти разговоры, кивала, улыбалась, когда нужно, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел.
Ей не нужно было гадать. Она знала, как он выглядит, когда возвращается с войны. Как пахнет его мундир. Дымом, конским потом и той особенной, едва уловимой пряностью, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. Она знала, как он держится в седле, как приветственно вскидывает руку толпе, как его серые глаза становятся почти чёрными в сумерках.
И знала, что в этом доме, где всё пропитано его присутствием, она снова станет тенью. Невидимой. Молчаливой. Нужной ровно настолько, насколько хорошо она выполняет свою работу.
Шум на улице нарастал. Крики, музыка, топот копыт. Где-то далеко, у главных ворот, послышался приветственный гул, который быстро приближался, захлёстывая особняк, как волна.
Ферран выпрямился, его лицо стало ещё более непроницаемым.
— Приготовиться, — сказал он негромко.
Парадные двери распахнулись, впуская в прохладный холл уличный шум и морозную свежесть.
Калаэн вошёл, и на мгновение Асе показалось, что время остановилось.
Он был в парадном мундире, при всех орденах, но без шляпы. Волосы его, чуть отросшие за время кампании, были растрёпаны ветром. Лицо казалось усталым, но улыбка, которой он одарил выстроившихся слуг, была тёплой, почти домашней.
— Ваша светлость, — Ферран шагнул вперёд, — рады приветствовать вас в родном доме.
Калаэн кивнул, снимая перчатки.
— Спасибо, Ферран. Хорошо дома.
Он двинулся по холлу, и Аса чувствовала, как он проходит мимо, как воздух меняется, становясь плотнее, как каждый нерв её тела натягивается, как струна. Она опустила взгляд, глядя в пол, на натёртый до блеска паркет, чувствуя, как тяжело колотится сердце.
— Это новый повар? — голос Калаэна раздался совсем рядом, и Аса поняла, что он остановился у кухонной братии.
— Так точно, ваша светлость, — ответил Ферран. — Рандеваль. Очень рекомендую.
Аса не поднимала головы. Она чувствовала его присутствие кожей, каждой клеткой. Он был в трёх шагах. Двух. Одном.
— А это кто? — спросил он вдруг, и голос его изменился. Стал тише, словно он говорил сам с собой.
Аса замерла.
Она почувствовала его взгляд. Тяжёлый, внимательный, он скользнул по её лицу, по волосам, по пустым рукам, которые она сложила перед собой. Она стояла не дыша, чувствуя, как внутри, там, где она так старательно выстраивала защиту, всё рушится.
— Это наша новая горничная, ваша светлость, — голос Феррана был спокоен, деловит. — Аса Рейни. Вдова офицера, павшего под Прельором. У неё маленькая племянница, но девочка сейчас внизу, с прачкой.
Калаэн молчал.
Тишина длилась секунду. Две. Три.
Аса чувствовала, как краска заливает щёки, как под платьем выступает испарина, как сердце колотится где-то в горле.
Он кивнул. Один раз. Коротко. И пошёл дальше, к лестнице, уводя за собой Феррана, который что-то докладывал о состоянии дел, о счетах, о предстоящих приёмах.
Аса стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как дрожат колени. Рядом кто-то шумно выдохнул, и строй зашевелился.
— Всё, всё, — залепетала госпожа Грейс, стоявшая рядом, — разошлись. Всем по местам. Рандеваль, вы бы поторопились с супом. Господин Ферран сказал, что его светлость хочет есть с дороги.
Аса, не слушая, двинулась к лестнице, которая вела вниз, к прачечной, где осталась Налла. Ей нужно было взять девочку, подняться в свою комнату, выдохнуть, прийти в себя.
Он не узнал её. Это была первая, обжигающая мысль, от которой стало трудно дышать. Она изменилась. Сняла маску. Убрала иллюзию. На ней была униформа. Лицо было открыто, и в этом лице, настоящем, не было ничего, что напоминало бы Тень.
Она понимала это. Знала. Но надежда, глупая, иррациональная, что он каким-то внутренним чутьём, драконьим, звериным, узнает её, тлела где-то глубоко.
Она не знала, радоваться ли ей, что он не узнал, или ненавидеть себя за эту глупую, детскую боль.
Аса спустилась вниз, в прачечную. Налла сидела на полу, окружённая мыльными пузырями, и пыталась поймать их ручонками. Прачка, сухая старуха с вечно мокрыми руками, смотрела на неё с непривычной мягкостью. Увидев Асу, она кивнула:
— Славная девочка. Тихая. Не шалила.
Аса кивнула, протянула ещё одну монету, но прачка отмахнулась:
— Ладно, ладно. В следующий раз. Иди, мать, иди. Ей спать пора.
Аса подхватила Наллу на руки, прижала к груди, чувствуя, как маленькое теплое тельце прижимается к ней, ища ласки. Девочка уткнулась носом в её шею и через минуту уже спала, убаюканная знакомым ритмом сердца.
Аса поднялась на третий этаж, в свою комнату, осторожно опустила Наллу на кровать. Девочка, не просыпаясь, свернулась калачиком, поджав колени к животу. Аса села рядом, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.
«Это хорошо», — сказала она себе. — «Так правильно. Ты этого хотела».
Она хотела стать невидимкой. Стать никем. Раствориться в толпе, чтобы защитить Наллу. И у неё получилось.
Внизу, в доме, слышались шаги, голоса, звуки возвращающейся жизни. Хозяин вернулся. Всё шло своим чередом.
Аса открыла глаза, посмотрела на спящую Наллу, на её светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на пухлые губы, которые шевелились во сне, будто она о чём-то спорила.
Она погладила девочку по голове, поправила одеяло, и в этом простом, материнском жесте нашла ту самую, крошечную опору, которая не давала упасть в темноту.
«Я справлюсь», — повторила она про себя. — «Ради неё. Ради нас».
Она поднялась, одёрнула передник, проверила, все ли волосы убраны под чепец. В маленьком зеркальце, лежащем на подоконнике, отразилось спокойное, усталое лицо с острыми скулами и тёмными, бездонными глазами. Аса поправила выбившуюся прядь и пошла вниз, туда, где ждала работа.
* * *
Калаэн поднялся в кабинет, когда солнце уже клонилось к закату.
Ферран, дворецкий, шёл чуть позади, докладывая о делах: счета оплачены, зимние запасы сделаны, новые слуги приняты. Калаэн кивал, не слушая. Он знал этот дом, как знал самого себя. Каждый угол, каждый скрип половиц, каждую вытертую ступеньку на лестнице. После месяцев походной жизни, после грязи и пыли, после запаха гари и крови, которые, казалось, въелись в кожу, дом встретил его покоем и теплом.
Он поднялся на второй этаж, толкнул дверь кабинета и шагнул внутрь.
Здесь всё было как прежде. Тяжёлые портьеры, массивный письменный стол, книги в кожаных переплётах на полках. Камин, в котором уже горел огонь, отбрасывал на стены пляшущие, уютные тени. Калаэн снял мундир, бросил его на спинку кресла, прошёлся по комнате, разминая затекшие плечи.
И замер.
Дракон внутри него, дремавший всю дорогу, утомленный шумом и праздничной суетой, вдруг встрепенулся. Рыкнул. Напрягся.
Запах.
Слабый, едва уловимый, почти призрачный, но такой знакомый. Дым. Сосна. И та особенная, едва уловимая пряность, которую он знал лучше, чем собственное имя.
Он не мог ошибиться. Не мог. Этот запах въелся в его память за месяцы войны, за ночи в лагере, за те редкие минуты, когда она оказывалась достаточно близко, чтобы он мог его чувствовать.
«Она здесь», — подумал он, и сердце его пропустило удар.
— Ферран, — голос его прозвучал хрипло, чуть сдавленно. — У меня сегодня были гости? Кто-то заезжал?
— Никак нет, ваша светлость, — Ферран ответил мгновенно, без запинки. — Гостей не было. Госпожа экономка докладывала, что приходили с поздравлениями от лорда Халлигана и от баронессы Эйр, но их не принимали, согласно вашему распоряжению. Оставили подарки и письма. Они в малой гостиной.
— Больше никого?
— Никого, ваша светлость. — Ферран помолчал, и в его голосе проскользнула тень недоумения. — Чем я могу быть полезен?
Калаэн не ответил. Стоял, чувствуя, как запах — ее запах — витает в воздухе, окутывает его, дразнит, не дает дышать. Он был здесь. В кабинете. В коридоре. На лестнице. В каждой щели, в каждой складке тяжелых портьер. Он был везде.
— Ничем, — сказал он наконец. — Ступайте. Я пока не нуждаюсь в услугах.
Ферран поклонился. Бесшумно развернулся и вышел, оставив его одного.
Калаэн постоял еще минуту, прислушиваясь к себе, к дракону, который метался в тесной клетке грудной клетки, требовал выхода, требовал найти, требовал увидеть.
Калаэн медленно подошёл к окну. За стеклом уже смеркалось. В саду, засыпанном снегом, зажигались фонари. Где-то внизу, в кухне, звякнула посуда. Дом жил своей обычной, размеренной жизнью.
Он вглядывался в темноту, туда, где за крышей соседнего дома чернели трубы, где, наверное, можно было спрятаться, укрыться от чужих глаз. Она любила высоту. Любила смотреть на мир сверху, оставаясь невидимой. Может, она там? На чердаке? На крыше? В тени старого каштана, растущего у конюшни?
Калаэн прижался лбом к холодному стеклу. Запах был повсюду. Он чувствовал его кожей, каждой клеткой, но не мог понять, откуда он идёт. Словно она была здесь и одновременно нигде.
«Ты рядом», — подумал он, и мысль эта была горячей, пьянящей. — «Ты следишь за мной. Ты здесь, в моём доме. Или рядом с ним. Я знаю».
Он вспомнил утренний строй. Лица слуг, выстроившихся в холле. Клара, которую он знал ещё до войны. Госпожа Грейс, экономка, такая же сухая и поджатая, как прежде. Новый повар, о котором говорил Ферран. Горничные, лакеи, прачки. Ни одного лица, на котором он узнал бы знакомые черные глаза. Ни одной фигуры, напоминающей её.
Но запах был. Он не мог ошибиться. Он помнил его слишком хорошо.
Калаэн отвернулся от окна, прошёлся по кабинету. Запах то усиливался, то почти исчезал, будто она двигалась, меняла место, пряталась. На чердаке? В саду? В пустых комнатах?
Он остановился у стола, провёл пальцами по крышке мертвого ящика. Артефакт отозвался слабым, едва уловимым теплом. Значит, связь не оборвана. Значит, она где-то рядом. Достаточно близко, чтобы магия чувствовала её.
Калаэн усмехнулся. Коротко, безрадостно.
«Ты не ушла. Ты спряталась. Как всегда. Ждёшь, когда я перестану искать? Думаешь, я не найду?»
Он подошёл к креслу, сел, вытянул ноги к камину. Запах её всё ещё был здесь, слабый, едва уловимый, но он был.
Он закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать.
А потом улыбнулся. Медленно, одними уголками губ. И ликование, которое он сдерживал при Ферране, наконец прорвалось наружу. Тихое, торжествующее, почти мальчишеское.
Она здесь.
Конечно, она здесь. Ей же нужны его приказы. Заклятие ещё не снято, контракт не расторгнут, мертвый ящик не забран. Она не могла уйти далеко. Не могла исчезнуть совсем. И она ждёт.
Калаэн открыл глаза, потянулся к графину, стоящему на столике у камина. Налил вина. Сделал глоток. Вино было тёплым, терпким, с привкусом пепла, который напомнил ему Прельор, дым, победу и её спину, уходящую в ночь.
Он поставил бокал, откинулся в кресле и закрыл глаза, репетируя в голове речь.
«Тень... прости. Я был пьян, зол и напуган. Я не имел права приказывать. Я не имел права...»
Он поморщился. Звучало фальшиво. Слишком гладко, слишком правильно. Она не поверит. Она всегда чуяла ложь, даже самую красивую.
«Я дурак. Я повёл себя как последний идиот. Ты меня проучила. Я понял. Сдаюсь. Что дальше?»
Вот так лучше. Проще. Без этой аристократической риторики, которой она, кажется, презирала. Она ясно дала ему понять, что не потерпит его высокомерия. Не потерпит, когда он говорит с ней как с подчинённой. И она была права. Абсолютно права.
Калаэн снова взял бокал, сделал глоток. Вино уже не казалось таким тёрпким. Во рту появился привкус надежды.
Они оба были виноваты в той ночи. Он — в том, что переступил черту, не спросив, не дождавшись. Она — в том, что выставила его за дверь, не дав ему шанса объясниться. Но женщины любят, когда перед ними извиняются. Даже если виноваты обе стороны. Даже если виновата, в общем-то, она. В том, что исчезла, оставив его одного на этом дурацком триумфе, где каждый цветок, каждая улыбка, каждое «слава Глортейну» были фальшивыми без неё рядом.
Он усмехнулся своим мыслям. Какая разница, кто виноват? Он извинится. Первым. Без условий и без требований. Он проиграет это сражение, чтобы выиграть войну.
А потом... а потом он придумает ей занятие.
Калаэн допил вино, поставил бокал на столик и подошёл к письменному столу. Сел, отодвинул в сторону стопки с отчётами, которые Ферран разложил с обычной педантичностью. Взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.
Написал: «Его Величеству королю Акориану III».
Остановился. Потом, подчиняясь какому-то внезапному, почти мальчишескому порыву, отложил перо и откинулся на спинку кресла.
Нет. Не сейчас. Сначала — она. Потом — король. Потом — всё остальное.
Он думал о том, что не может позволить её таланту пропасть впустую. Не может позволить, чтобы она, эта женщина, которая одна изменила ход войны, которая прошла там, где не прошли бы полки, которая смотрела смерти в лицо и не моргнула, — чтобы она тратила себя на то, чтобы выполнять заказы порочной аристократии.
Ей нужно дело. Не для того, чтобы убивать. Для того, чтобы учить. Передавать то, что знает. То, чему учили ее саму.
Калаэн снова взял перо. Написал: «О создании специального разведывательного отряда при Главном штабе».
Перо заскрипело по бумаге, выводя ровные, уверенные строки. Он писал быстро, словно боялся, что мысль ускользнёт, растает, как её запах в этом кабинете.
Небольшой отряд из добровольцев. Те, кто умеет думать, а не только выполнять приказы. Те, кто готов учиться у того, кого боятся и уважают. Те, кого она сможет сделать такими же, как она сама.
Калаэн отложил перо, перечитал написанное. Король поймёт. Акориан не дурак. Он знает, сколько жизней спасла Тень. Знает, сколько ещё можно спасти, если передать её знания тем, кто придёт после. А если не поймёт... Калаэн найдёт способ убедить. Деньги, влияние, угрозы — всё, что угодно. У него есть ресурсы, о которых не знает даже король.
Он свернул черновик, сунул в ящик стола. Потом вытащил чистый лист и написал короткую записку.
«Тень. Жду тебя завтра в кабинете. В семь утра. Это приглашение. Не приказ».
Он посмотрел на эти строки и усмехнулся. Приглашение. Не приказ. Она оценит. Или нет? Какая разница. Главное, что она придёт. Он будет ждать. Каждое утро. Столько, сколько понадобится.
Калаэн сложил записку, достал из сейфа мертвый ящик. Артефакт отозвался слабым, тёплым пульсом, и он опустил листок в его нутро, чувствуя, как магия принимает послание.
Ящик сомкнулся. Калаэн убрал его в сейф, запер на все замки и снова подошёл к камину.
Огонь догорал, угли мерцали багровым, и в этом затухании было что-то умиротворяющее. Он стоял, глядя на пламя, и думал о том, что она придёт. Рано или поздно. Может, завтра в семь утра. Может, через пару дней. Может, когда решит, что он достаточно настрадался.
Она любила его наказывать. Это он уже понял.
Калаэн усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи. Только тепло. Тихое, усталое, почти домашнее.
«Ты проучила меня. Я понял. Я сдаюсь. Но войну я всё равно выиграю».
Он подошёл к окну. За стеклом уже совсем стемнело. В саду горели фонари, и их свет, жёлтый, маслянистый, падал на снег, делая его похожим на пушистое, золотистое одеяло.
Калаэн провёл пальцем по стеклу, стирая наледь. В отражении, мутном, дрожащем, он увидел своё лицо. Усталое, но спокойное. Почти счастливое.
«Завтра», — подумал он. — «Или послезавтра. Но ты придёшь. Я знаю».
Он отошёл от окна, задул свечи, оставив гореть только камин. Лёг на диван, вытянув ноги к огню, и закрыл глаза.
Запах её всё ещё был здесь. Слабый, едва уловимый, но он был.
И этого было достаточно.
Он провалился в сон, и ему снилась она. Сидела у костра, в лесу, и смотрела на него. В её чёрных глазах, видимых в прорезях маски, плясали искры. И она улыбалась. Беззвучно, одними уголками губ. И он улыбался в ответ, зная, что утро будет долгим, а день — ещё дольше. Но когда-нибудь, может быть, она снимет маску. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь.
А он подождёт.
Он умел ждать.