Глава 40. Мирная жизнь
За маленьким окном мансарды висело звёздное небо, и луна, ещё не полная, но уже яркая, заливала комнату бледным, серебристым светом. Налла спала, раскинувшись на узкой кровати, сунув кулачок в рот. Её дыхание было ровным, спокойным, и этот звук, тихий, мирный, был сейчас главным в комнате.
Аса сидела на полу, поджав под себя ноги, прислонившись спиной к холодной стене. Перед ней на дощатом полу стояла свеча в простом подсвечнике. Она нашла его в кладовке, старая экономка разрешила взять. Огонёк дрожал, отбрасывая на стены зыбкие тени.
Рядом лежал её мертвый ящик.
Аса взяла чистый лист, огрызок карандаша. Пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но она чувствовала эту дрожь, и она была противна ей. Она — Тень, мекеш, та, кого боялись и уважали, — боялась написать несколько слов человеку, который не узнал её в лицо.
Она заставила себя выводить буквы ровно, чётко, без единой помарки:
«Прийти пока не могу. Если есть задание — высылай по мертвому ящику. Сделаю.»
Аса перечитала написанное. Ирония. Она здесь, в его доме, в двадцати шагах от его кабинета, каждое утро проходит мимо двери, за которой он пьёт кофе. А переписываются они по мертвому ящику.
Аса свернула записку, опустила руку в мертвый ящик. Артефакт отозвался слабым, тёплым пульсом. От подработки она не откажется. Деньги нужны. Налле — на будущее, на учителей, на ту жизнь, которую Аса хочет ей дать.
Ящик сомкнулся. Аса убрала его под кровать, в щель между досками, где держала самое ценное. А потом снова села на пол, прислонилась спиной к стене, подтянула колени к груди. Огонёк дрожал, отбрасывая на стены зыбкие тени, и в этом шатком, живом свете строчки, выведенные её твёрдым, каллиграфическим почерком, казались почти призрачными.
1. Снять рабское заклятие.
Аса посмотрела на браслет, тускло поблескивающий на запястье. Ещё три звена. Три месяца, если не форсировать. А если форсировать — можно и не выдержать, организм после войны ещё не оправился. Фернух держал слово, она знала. Он не трогал её, не искал, не напоминал о себе. Но цепь была всё ещё здесь, и пока она была, свобода была неполной.
2. Заработать на лавку.
3. С помощью лавки заработать деньги на выкуп участка у графа.
4. Открыть ювелирный салон.
5. Добиться суда над Жамером.
Аса сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Жамер был её личным счётом. Тем, который она закрыла бы сама, если бы могла. Но убить — это слишком легко. Слишком быстро. Слишком милосердно для того, кто лишил её всего. Она хотела, чтобы он ответил по закону. Чтобы все узнали, что он сделал. Чтобы его имя стало проклятием. Чтобы он сгнил в казематах, зная, что она сломала его.
6. Обеспечить Наллании будущее.
Аса перевела взгляд на кровать, где спала её девочка. Светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, ручонка сжимает край одеяла. Налла будет перевертышем. Аса чувствовала это — зверь уже просыпался, рычал во сне, пробовал голос. Родовую кровь не спрятать. И если Налла обернётся раньше времени, если не сможет контролировать волчицу… Аса не допустит этого. Сама она ей помочь не сможет. Но она найдёт учителей, которые помогут. Она сделает всё, чтобы Налла выросла сильной, свободной, той, кого нельзя сломать.
Она перечитала список. Шесть пунктов. Месяц назад у неё не было ничего. Ни дома, ни имени, ни будущего. Только Налла. Только страх, что завтра её найдут, убьют, отнимут девочку.
А теперь… теперь пришлось писать список. Потому что теперь у нее была свобода, которая всё ещё пугала, потому что она не знала, что с ней делать.
Аса закусила кончик карандаша, глядя на ровные строчки. Что она упустила? Что забыла? В голове было пусто.
Раньше её жизнь была простой: выжить, защитить Наллу, заработать деньги, сбежать от Фернуха. А теперь… Теперь она могла всё. И это «всё» было страшнее любого врага.
Аса отложила карандаш, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Свеча догорала, оплывала, и огонёк её становился всё тише, всё уютнее. Налла заворочалась во сне, вздохнула, перевернулась на другой бок и затихла.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, как заработает на лавку, как выкупит участок, как добьётся суда над Жамером. Она не знала, как быть свободной, потому что свобода — это не просто отсутствие цепей. Это умение выбирать. За нее всю жизнь выбирали другие. Фернух — что ей делать. Калаэн — куда идти. А теперь… теперь выбор был за ней.
Аса взяла карандаш, посмотрела на список. Потом медленно, очень медленно, вывела внизу, после шестого пункта, седьмой:
7. Научиться жить.
Уголки губ дрогнули в улыбке. Самой настоящей, хотя и беззвучной.
Аса поднялась, подошла к кровати, поправила одеяло. Налла, не просыпаясь, прижалась к её руке, вздохнула и затихла.
Аса села на край кровати, провела пальцами по светлым волосам. Девочка пахла молоком, сном и тем особенным, неуловимым теплом, которое бывает только у маленьких детей. Аса закрыла глаза, вдыхая этот запах. Не было покоя — он был ей недоступен, слишком многое ещё предстояло сделать. Не было счастья — для него она ещё не готова.
Но было спокойствие.
Она легла рядом и позволила себе уснуть, чувствуя, как маленькое, тёплое тельце прижимается к ней, ища защиты. И во сне ей снилась не война, не смерть, не погоня. Снился сад, залитый солнцем, и Налла, которая бегала по траве, хохоча, а она, Аса, сидела на скамейке и смотрела на неё, и внутри было тепло и спокойно. И где-то рядом, в тени старого дуба, стоял Калаэн. Смотрел на них, улыбался, и в его серых глазах плясали те самые чертики, от которых у неё внутри всё переворачивалось.
Аса улыбнулась во сне. Беззвучно, одними уголками губ.
За окном занимался рассвет.
* * *
Калаэн стоял перед высоким, в полный рост, зеркалом в спальне и с удовольствием отметил, что мундир сидит идеально. Он поправил воротник, одёрнул рукава. Настроение было превосходным.
Час назад, когда он только проснулся и потянулся к сейфу с мертвым ящиком, привычно проверяя, не появилось ли вестей, с удовлетворением отметил, что ящик пульсировал магией. И когда он опустил руку в его нутро, на ладони оказалась записка.
«Прийти пока не могу. Если есть задание — высылай по мертвому ящику. Сделаю»
Он перечитал эти строки раз пять, не меньше.
«Не могу». Хорошо. Пусть так. Но она ответила. Значит, она не сердится. Или почти не сердится.
Калаэн усмехнулся своему отражению. Если она отвечала, если писала «сделаю», а не «убирайся к крегу», значит, лёд тронулся. Значит, у него есть шанс.
Он провёл ладонью по гладко выбритому подбородку, поправил орден на груди. Сегодня он навестит родителей. Вчера они виделись с отцом во дворце, на торжественном приёме в честь возвращения армии, но толком поговорить не получилось. Слишком много людей, слишком много поздравлений, слишком много вопросов, на которые он отвечал автоматически, думая о другом. Ормонд Глортейн, бывший генерал, ныне министр, дракон, чья чешуя была чернее ночи, и пока даже не думала покрываться благородной сединой (отцу было немногим за сто сорок лет, еще вполне молодой для дракона возраст), смотрел на сына с тревогой, которую прятал за привычной, непроницаемой маской.
— Ты похудел, — только и сказал он, пожимая ему руку.
— Война, — ответил Калаэн.
Отец кивнул, и они разошлись, уступая место другим поздравляющим.
Сегодня будет иначе. Мать, которая, наверное, уже заказала к обеду его любимый пирог с вишней, и сестра, которая, наконец оставила мужа и прислугу, чтобы вырваться побыть с братом.
Вереса. Младшая, на шесть лет моложе. Калаэн помнил её пухлощёкой девчушкой, которая таскалась за ним хвостом, требовала, чтобы он брал её с собой на верховые прогулки, и обижалась, когда он возвращался без неё. Она не была драконом. Женщины в их роду вообще редко рождались драконами, и в детстве Вереса страшно завидовала брату, мечтая, что однажды и у неё вырастут крылья, и она сможет летать так же высоко, как он.
Завидовать она перестала в тот день, когда Калаэн, будучи ещё зелёным, неуправляемым подростком, во время очередной тренировки неудачно развернулся и снёс хвостом правое крыло родительского дома. Грохот стоял такой, что, наверное, в столице было слышно. Камни летели во все стороны, черепица осыпалась градом, а виновник торжества, оглушённый собственным ревом, застрял в обломках и не мог выбраться, пока отец не примчался и не выволок его за шиворот.
Наказание было суровым: полгода без полётов, ежедневные тренировки по контролю над телом и обязательство лично восстанавливать разрушенное крыло. Калаэн таскал камни, месил раствор, укладывал кирпичи, и каждый вечер, грязный, мокрый от пота, мечтал только об одном: скорее бы всё это кончилось. Вереса, наблюдавшая за его мучениями из окна своей комнаты, в тот день перестала завидовать. И, кажется, немного испугалась.
А потом пришла к нему, на кухню, где он, ободравший руки, ужинал холодной кашей, и молча протянула ему кусок пирога, который стащила со стола.
Калаэн усмехнулся воспоминаниям. Ещё раз окинул себя взглядом в зеркале, остался доволен и повернулся к двери. В этот момент раздался негромкий стук.
— Войдите, — сказал он, всё ещё улыбаясь.
Дверь отворилась, и на пороге появилась Клара, одна из горничных. В руках она держала поднос с кофейником, чашкой, тарелкой с яйцами, поджаренными тостами и тремя миндальными печеньями. Она сделала шаг вперёд, и её щёки тут же залились румянцем, когда она увидела, что он уже одет и, кажется, готов выйти.
— В-ваша светлость, — выдохнула она, —Госпожа Грейс велела принести завтрак...
Калаэн махнул рукой, всё ещё улыбаясь, и солнечный свет, ворвавшийся в открытое окно, блеснул на его орденах, на золотом эфесе шпаги, висевшей у пояса.
— Оставьте на столе.
Клара послушно шагнула к столу, поставила поднос, но не ушла. Замерла на мгновение, глядя на его спину, на то, как идеально сидит мундир, перехваченный в талии широким ремнем. Потом шагнула ближе.
— Ваша светлость, — голос её был тихим, вкрадчивым, — у вас на спине пыль. Позвольте, я отряхну.
Калаэн не успел ответить. Её руки уже легли ему на плечи, скользнули по лопаткам, туда, где мундир был безупречен. Она не стряхивала пыль. Она гладила. Медленно, почти невесомо, и её пальцы, такие старательные, такие заботливые, спускались всё ниже, к талии, к поясу.
— Довольно, — сказал Калаэн, и голос его прозвучал сухо.
Клара не отняла рук. Только замерла, а потом снова задвигала пальцами, будто не расслышала.
— Ваша светлость, вы весь в пыли. Я только…
Он обернулся. Резко, одним движением, так, что она отшатнулась, едва не потеряв равновесие. Её щёки были красны, глаза блестели, губы приоткрыты. В этом лице, в этой позе было всё, что он видел сотни раз: желание подняться, получить больше, чем положено горничной.
— Я сказал: довольно, — голос его не повысился, но в нём появилась та стальная, ледяная нотка, от которой солдаты замирали по стойке смирно. — Вы перепутали свои обязанности. Ваше дело приносить завтрак. Не трогать меня.
Клара побледнела. Отступила ещё на шаг, прижимая руки к груди, и в её глазах плескалось непонимание, обида, страх.
— Ваша светлость, я только хотела…
— Я знаю, что вы хотели, — перебил он. — И вы не поняли намёка. Теперь я скажу прямо. Если вы не знаете своего места в этом доме, значит, вам не следует здесь служить.
Он отвернулся, подошёл к окну, давая ей время уйти. Она не уходила. Стояла, вцепившись в передник, и лицо её было белым, как полотно.
— Я… я сейчас позову господина Феррана, — голос её дрожал, срывался. — Он… он разберётся.
— Не нужно звать. — Калаэн повернулся к ней. — Вы пойдёте к нему сами. Скажете, что я велел рассчитать вас немедленно.
Клара ахнула. Рот её открылся, но звука не вырвалось. Она смотрела на него, и в её глазах, расширенных, испуганных, плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Недоверие? Ужас? Или то самое чувство, которое бывает у человека, который только что понял, что переступил черту, за которую возврата нет.
— Ваша светлость, — прошептала она, — я… я не хотела… я просто…
— Вы работаете здесь сколько? Но до моего отъезда на войну. На первый раз я прощу, — сказал он, и голос его был спокоен. — На второй вас выставят. Я не опускаюсь до романа с прислугой. Теперь идите.
Клара стояла, не в силах пошевелиться. Потом губы её дрогнули, она развернулась и выбежала вон, не закрыв за собой дверь.
Калаэн смотрел ей вслед, на пустой коридор, где ещё секунду назад мелькал её передник. Потом медленно, очень медленно, подошёл к двери и закрыл её.
В комнате стало тихо. Только за окном, где-то внизу, в саду, возились садовники, да где-то далеко, в кухне, звякнула посуда. Это был не первый раз, когда горничные откровенно на него засматривались. Но обычно рук не распускали.
Неприятная ситуация.
Он подошёл к столу, где на подносе дымилась чашка с кофе, стыли яйца и тосты. Сел. Взял чашку, отпил глоток. Кофе был крепким, горьковатым, и в этом вкусе, в этой горечи было что-то, что вернуло его в настоящее.
Калаэн поставил чашку, отодвинул тарелку с нетронутой едой. Потом взял со стола шляпу, перчатки. На пороге задержался, оглядывая кабинет: стол, заваленный бумагами, камин, в котором ещё тлели угли, кресло, где он провёл ночь, думая о ней.
И шагнул за порог.
* * *
Аса видела, как Клара выбежала из его кабинета. Она стояла в конце коридора, прижимая к груди стопку чистых простыней, и смотрела, как горничная, споткнувшись о край ковра, едва не упала, хватаясь за стену. Лицо Клары было белым, губы тряслись, руки, сжимавшие передник, дрожали. Она не плакала, но была близка к этому. Аса отступила в тень ниши, пропуская её, и Клара пробежала мимо, даже не взглянув в её сторону.
Запах ударил в ноздри, и Аса замерла.
Она знала этот запах. Не тот, что был у Клары обычно. Пустой, беспокойный, с нотками дешёвого мыла и вечного недовольства собой. Сейчас он был другим. Острым, липким, с горьковатым привкусом отчаяния и унижения. Но не только. Под этим, глубже, там, где страх пульсировал горячей, неровной волной, тлело что-то ещё. Слабое, почти незаметное, но такое знакомое, что Аса невольно сжала пальцы на краю стопки.
Жажда лёгких денег.
Она вспомнила этот запах. Ей было шестнадцать, когда они с Фралном должны были забрать у одного столичного негоцианта векселя, которые тот по глупости или алчности подписал, а потом попытался спрятать. Убивать его не стали. Заказы на убийство, вопреки распространенному мнению, были редки, хлопотны и дороги, а Фернух предпочитал не оставлять лишних трупов там, где можно было обойтись без них. Тогда они напоили господина в его же доме, усадили за карты, и Фралн, чьи пальцы помнили колоду лучше, чем рукоять кинжала, обобрал его до нитки. Аса должна была отвлекать. Улыбаться, подливать вино и смотреть на жертву с тем самым выражением, от которого у мужчин слабеют колени.
Улыбалась она тогда плохо. Фралн потом всю дорогу выговаривал ей, шипел, что она больше похожа на дохлую рыбу, чем на соблазнительницу, и что если бы не его талант, они бы провалили задание. Аса слушала молча. Она и сама знала, что улыбка у неё выходит кривой, пугающей, и ни один мужчина в здравом уме не купился бы на это. Но это была неправда, что она была похожа на дохлую рыбу. На дохлую рыбу была похожа Даура, когда выходила из транса после боевых заклинаний. Аса же была просто... неумехой.
Но запах того господина она запомнила. Жажда лёгких денег. Отчаянная, липкая, пахнущая дешёвым потом и кислым страхом перед неизбежным разорением. Он пах так же, как сейчас пахла Клара. Только у того господина этот запах был смешан с вином и карточной лихорадкой. А у Клары с унижением и злостью.
Аса нахмурилась.
Она не ревновала. Это было бы глупо. Смешно. Нелепо. Калаэн мог смотреть на кого угодно, говорить с кем угодно, принимать чьи угодно прикосновения. Это не её дело. Не её забота. Не её право.
Но тревога, смутная, глухая, шевельнулась где-то под рёбрами. За этой девушкой определённо стоит присмотреть.
Аса проводила взглядом коридор, где уже стихли шаги, и медленно двинулась дальше, к лестнице, ведущей на первый этаж. Простыни в руках были тяжёлыми, пахли крахмалом, и этот запах постепенно вытеснял тот, что остался в ноздрях.
Она спустилась в прачечную, где Хелра уже разбирала утреннее бельё. Налла сидела на полу, окружённая деревянными ложками и мотками ниток, и сосредоточенно пыталась нанизать деревянную бусину на бечёвку. Увидев тётю, она подняла голову, радостно загугукала и снова уткнулась в своё важное дело.
— Слышала, Клара-то наша, — Хелра даже не обернулась, продолжая сортировать рубашки, — из кабинета вылетела пулей. Говорят, хозяин её прогнал. Прямо приказал рассчитать.
Аса промолчала. И как только слухи успевают так быстро разносится в доме? Взяла из корзины выстиранное бельё, принялась раскладывать по стопкам, машинально, привычными движениями. Хелра, не дождавшись ответа, хмыкнула:
— А ты молодец, молчишь. И дело хорошо делаешь. Только я тебе скажу: хорошая горничная всегда на своём месте остаётся. А которая лезет, куда не просят... — она покачала головой, и в этом жесте было столько всего, что Аса, не поднимая глаз, поняла без слов. — Ладно. Иди, мать. Я тут сама управлюсь. А девчонку оставь, пусть играет.
Аса кивнула, погладила Наллу по голове, собрала стопку чистых полотенец и вышла в коридор. На лестнице, ведущей на второй этаж, остановилась. В руках были полотенца, которые нужно было разложить в гостевых спальнях. Работа простая, привычная, не требующая ни спешки, ни особого внимания.
Но ноги не слушались. Стояли на ступеньке, не желая подниматься выше. Аса смотрела на перила, на полированное дерево, на свет, падающий из высокого окна, и чувствовала, как внутри, там, где она так старательно выстраивала покой, снова шевелится что-то беспокойное.
Она вспомнила, как тот столичный негоциант через неделю попытался вернуть долги, влез в новые, ещё более крупные, а через месяц пустил себе пулю в лоб. Фернух тогда сказал: «Слабый человек — это не инструмент. Это бракованный материал». Фралн усмехнулся, а Аса промолчала. Она вообще часто молчала в те годы.
Клара не была слабой. Она была пустой. И пустые люди, униженные и озлобленные, опасны вдвойне. Они не думают о последствиях. Они хотят одного: вернуть то, что потеряли, или получить то, чего, как им кажется, они достойны. Любой ценой.
А вечером она почти забыла о Кларе. Потому что через час, после возвращения Калаэна домой, к нему пожаловала гостья.
Госпожа Далира Мирлейн вошла в дом с таким видом, будто никогда его не покидала. Шуба из серебристой лисицы, тяжелые серьги с сапфирами, идеальная укладка, от которой ни один волосок не смел лечь не туда. Аса, проходившая в этот момент через холл, сразу поняла, кем она приходилась Калаэну. По запаху. Сладкие, приторные духи, в которых утопала эта женщина, били в ноздри, смешиваясь с запахом меха, и уверенной, хищной грации, которая бывает у женщин, привыкших получать желаемое.
— Доложите его светлости, — голос Далиры был низким, с хрипотцой, и в нём не было вопроса. — О моем прибытии.
Ферран, стоявший у дверей, даже не шелохнулся.
— Госпожа Мирлейн, — дворецкий склонил голову в безупречно вежливом поклоне. — Его светлость не распоряжался насчёт...
— Он будет рад меня видеть, — перебила Далира, и в её голосе появилась та особенная, вкрадчивая нотка, от которой у Асы внутри привычно сжалось всё в тугой, болезненный узел. Она слышала такой голос у женщин, которые приходили к Фернуху, когда им нужно было что-то выпросить. Упросить. Выторговать.
Ферран помедлил ровно настолько, чтобы не выглядеть услужливым, и кивнул:
— Я доложу.
Аса уже свернула в боковой коридор, к лестнице, ведущей на второй этаж. Ей нужно было протереть пыль в гостевых спальнях, но ноги сами понесли её не туда. Она остановилась у поворота, откуда открывался вид на дверь кабинета, и замерла, прижимая к груди тряпки.
«Что ты делаешь?» — мысль была острой, холодной, той самой, которая всегда останавливала её, когда эмоции брали верх. — «Это не твоё дело. Не твоя забота».
Но ноги не слушались. Стояли, вросли в пол, и она стояла, сжимая тряпки, и смотрела, как Ферран поднимается по лестнице, как через минуту спускается и жестом приглашает гостью войти. Далира скинула шубу в протянутые руки лакея, поправила серьгу, одёрнула платье — глубокий вырез, облегающий шёлк, подчёркнутая талия — и шагнула в кабинет, не оглядываясь.
Дверь закрылась.
Аса стояла, глядя на дубовую створку, и чувствовала, как внутри, там, где она так старательно выстраивала покой, всё рушится.
«Уходи», — приказала она себе. — «У тебя есть работа. Это не твоё дело».
Она заставила себя развернуться, заставила себя пойти к лестнице, заставила себя не думать о том, что происходит за закрытой дверью. Но на втором этаже, проходя мимо кабинета, она вдруг поняла, что тряпок в руках больше нет. Остались где-то там, в коридоре, на полу, а она стоит перед дверью, и рука её, глупая, непослушная рука, уже тянется к ручке, чтобы...
«Что ты делаешь?»
Она отдёрнула руку, будто обожглась. Сжала пальцы в кулак, вцепилась ногтями в ладонь. Боль, острая, привычная, вернула способность думать. Она развернулась и почти побежала прочь, вниз, в кухню.
Но через час Аса не выдержала. Налла спала, подложив под щёку кулачок. Аса накрыла её тёплым одеялом, поднялась и, не отдавая себе отчёта, вышла в коридор, а затем ноги сами понесли её на улицу. В голове было пусто. Только одна мысль, глупая, иррациональная, билась в такт сердцу: «Узнай. Убедись. А потом уходи».
Она ловко вскорабкалась по фасаду дома. Достала зеркальце, направляя на окно, чтобы видеть, что происходит за стеклом. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах. Она должна была уйти. Сейчас же. Пока никто не заметил. Но она стояла, вцепившись пальцами зеркальце, и смотрела в отражение.
Калаэн сидел в кресле у камина, откинувшись на спинку, и держал в руке бокал с вином. На его лице была та самая вежливая, отстранённая улыбка, которую Аса знала по переговорам в Геларте. Улыбка, которая ничего не значила.
Далира стояла рядом, опершись о подлокотник его кресла, и говорила что-то, наклоняясь так близко, что её волосы касались его плеча. Её рука, белая, холёная, с длинными пальцами, лежала на его предплечье, чуть выше локтя. Она вплетала в слова вкрадчивую, интимную ноту, от которой у Асы сводило скулы.
Калаэн слушал. Кивал. Иногда отвечал что-то, коротко, односложно, и Аса, глядя на его невозмутимое лицо, чувствовала, как внутри медленно, очень медленно, разгорается что-то горячее, тягучее, от чего трудно дышать.
Далира рассмеялась. Запрокинула голову, открывая длинную, белую шею, и её рука скользнула с его предплечья на плечо, потом ниже, к вороту рубашки. Пальцы её, такие ловкие, такие привычные, нащупали край пуговицы, и она, не отрывая взгляда от его лица, начала расстёгивать.
Одну. Вторую.
Аса видела, как напряглись желваки на скулах Калаэна, как его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Но он не остановил её. Сидел, глядя в огонь, и позволял этим рукам, этим пальцам делать то, что они, видимо, делали много раз раньше.
Пальцы Далиры спустились ниже, к ремню. Расстегнули пряжку. Потянули за край, ослабляя.
Аса почувствовала, как её собственная рука сжимается в кулак. Как ногти впиваются в ладонь, пробивая кожу. Боль была острой, сладкой, почти приятной.
«Кинжал», — подумала она, и мысль эта была такой ясной, такой желанной, что на мгновение она забыла, где находится. — «Подняться в комнату. Взять. Вернуться. Воткнуть ей в глаз. Прямо здесь. Прямо сейчас. Чтобы он запомнил. Чтобы он...»
Она не додумала. Не успела. Потому что в этот момент Калаэн поставил бокал на столик и медленно, очень медленно, взял руки Далиры в свои.
— Далира, — голос его был спокойным, ровным, без той хрипотцы, которая бывает у мужчин, когда их касаются так, как касалась она. — Я ценю твой визит. Но, пожалуй, хватит.
Далира замерла. Её лицо, такое красивое, такое уверенное, на мгновение стало растерянным, почти испуганным. А потом она улыбнулась. Улыбка вышла кривой, натянутой, и в ней не было той лёгкой, игривой грации, что была минуту назад.
— Калаэн, — голос её был тихим, почти шёпотом, — мы же... я думала...
— Ты думала, что ничего не изменилось, — закончил он за неё. — Изменилось. Всё.
Он отпустил её руки, поднялся, отошёл к окну, и Аса едва успела спрятаться в темноте ночи. Проклятый передник! Слишком ярко!
Далира осталась стоять у кресла, прижимая руки к груди, и в её позе, в опущенных плечах, в том, как она смотрела на его спину, было что-то очень похожее на то, что Аса видела утром, когда Клара выбегала из этого кабинета.
— Калаэн, — повторила Далира, и в её голосе появились те самые нотки, которые Аса слышала у женщин, приходивших к Фернуху. Умоляющие. — Я ждала. Всю войну. Я...
— Я не просил тебя ждать.
Слова упали в тишину, тяжёлые, неотменимые. Далира замерла. Губы её дрогнули, она открыла рот, чтобы сказать что-то, но Калаэн, не оборачиваясь, продолжил:
— Ты красивая женщина, Далира. Умная. Талантливая. Ты достойна большего, чем быть чьей-то любовницей на полставки. Найди того, кто сможет дать тебе то, что ты хочешь. По-настоящему. — Он повернулся к ней. — А я не тот человек.
Далира смотрела на него. Долго. Так долго, что Аса перестала дышать. Потом женщина медленно, очень медленно, выпрямилась. Поправила платье. Подняла с пола веер, который уронила, когда протягивала к нему руки. И улыбнулась.
Улыбка была другой. Не игривой, кокетливой, с которой она вошла в этот кабинет. А той, которую Аса видела у людей, которые только что проиграли что-то очень важное.
— Ты изменился, Калаэн, — сказала она тихо. — Раньше ты не был таким... скучным.
Он усмехнулся. Коротко, безрадостно.
— Война меняет людей.
— Война, — повторила Далира, и в её голосе появилась горечь. — Или что-то другое?
Он не ответил. Стоял у окна, глядя в темноту, и его профиль, чёткий, красивый, казался высеченным из камня. Далира ждала. Секунду. Другую. Потом, не дождавшись, развернулась и вышла, не оглядываясь.
Её шаги затихли в коридоре. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса, и снова наступила тишина.
Аса стояла, вцепившись в холодный камень, и чувствовала, как колотится сердце. Пальцы её, всё ещё сжатые в кулак, дрожали. На ладони, там, где ногти пробили кожу, пульсировала боль.
«Что ты здесь делаешь?» — спросила она себя, и ответа не было.
Она должна была уйти. Сейчас же, пока он не заметил, пока не увидел её, стоящую в тени, с перекошенным от ярости лицом. Но ноги не слушались. Стояли, вросли в пол.
А он словно ждал чего-то. Она чувствовала это. Чувствовала, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит, как его пальцы, лежащие на подоконнике, чуть подрагивают.
— Ты долго ещё будешь там стоять? — спросил он.
Аса замерла.
— Я знаю, что ты здесь, — голос его был тихим, ровным, без той командирской резкости, которую она привыкла слышать. — Ты пахнешь... ты всегда пахнешь иначе, чем другие.
Она чувствовала его надежду, которая тянулась к ней сквозь темноту, сквозь холод, сквозь эту проклятую тишину.
«Уходи», — приказала она себе. — «Уходи сейчас же».
Она разжала пальцы. Медленно, по одному, заставляя их отпустить камень. Отступила на шаг. Еще на один. И, повинуясь древнему, въевшемуся в кровь инстинкту, растворилась в темноте.
Спуск по фасаду занял меньше минуты. Ее тело, затекшее от долгого сидения на холоде, слушалось плохо, но мышцы помнили то, что забыл разум. Карнизы, водосточные трубы, выступы кладки — все это было знакомым, привычным, почти родным. Она скользила вниз, как тень, бесшумно, плавно, и каждый метр, отделявший ее от кабинета, отдавался в груди глухой, ноющей пустотой.
Она спрыгнула в сугроб у конюшни, присела, замерла, прислушиваясь. В доме было тихо. Только где-то наверху, в крыле для прислуги, горел свет. Она обогнула особняк, вошла через черный ход, миновала кухню, где матушка Кук, заснувшая над миской с тестом, тихо посапывала, уронив голову на сложенные руки. Поднялась на третий этаж. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла не по лестнице, а сквозь толщу воды.
В комнате было темно. Она села на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыла глаза.
Злость поднялась изнутри тяжелой, горячей волной. На себя. На свою глупую, неуместную, смешную ревность. Что она делала там, на карнизе, вцепившись в холодный камень, как разоблаченная любовница? Подглядывала. Ждала. Боялась. Она, Тень, мекеш, стояла на морозе и смотрела, как какая-то аристократка расстегивает пуговицы на рубашке мужчины, который ей даже не принадлежал.
«Кому ты нужна?» — мысль была горькой, липкой, она въедалась в сознание, как дым въедается в одежду. — «Ты сама ушла. Сама сказала „нет“. Ты не имеешь права. Ни на что».
Она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль, острая, привычная, вернула способность дышать. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и заставляла себя успокоиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как учили в школе Фернуха. Как учили всегда, когда эмоции брали верх.
Не помогало.
Он знал, что она там. Чувствовал ее запах. И ждал. А она, как трусливая девчонка, сбежала. Не нашла в себе сил войти и посмотреть ему в глаза. Просто исчезла. Как всегда. Как тень.
Аса открыла глаза. В комнате было темно, только луна, пробиваясь сквозь замерзшее окно, отбрасывала на пол бледную, дрожащую дорожку.
«Ты должна быть сильной», — напомнила она себе. — «Ты не можешь позволить себе эту слабость. Не имеешь права. Ты справишься», — сказала она себе, и в этой мысли не было уверенности. Только усталое, почти забытое упрямство. — «Ты всегда справлялась».
Вот только одним Богам было известно, как же она устала справляться.