Глава 41. Прием
В комнату Асы постучали, когда она перебирала в шкафу детские вещи Наллы. Девочка сидела на полу, пытаясь надеть деревянную ложку на ногу кукле, и сосредоточенно пыхтела.
— Ассанда, откройте пожалуйста, — голос госпожи Грейс, экономки, был приглушен толстой дверью, но в нем слышалась та особая, ледяная вежливость, которая обычно предвещала неприятности.
Аса отложила крошечные штанишки, поправила платье, одернула передник и открыла дверь.
Госпожа Грейс стояла на пороге, поджав губы так, что они превратились в тонкую, почти невидимую нить. Ее руки, всегда сложенные на груди, сейчас были сжаты в кулаки, и Аса, привыкшая читать людей по запахам, уловила исходившее от экономки волнение, смешанное с глухой, бессильной яростью.
— Ассанда, — повторила Грейс, и ее голос чуть дрогнул. — Вы нужны в малой гостиной. Срочно.
Аса вопросительно подняла бровь.
Госпожа Грейс открыла рот, закрыла. Потом, словно набравшись сил, выпалила:
— Он снова там. Дерет новую кушетку. Ту, что только вчера распаковали.
В ее голосе было столько отчаяния, что Аса едва сдержала усмешку. Уголки ее губ дрогнули. «Он» в этом доме мог означать только одно существо. С рыжей шерстью, наглыми глазами и полным отсутствием понятий о частной собственности.
Герцог Пискля.
Аса кивнула. Повернулась к Налле, которая, увлеченная своей ложкой и куклой, даже не подняла головы. Потом вышла в коридор и двинулась к лестнице. Госпожа Грейс засеменила следом, на ходу причитая:
— Ферран в ярости. Он только что говорил с его светлостью, и его светлость сказал, что если мы не можем справиться с одним животным, то, возможно, нам стоит пересмотреть штатное расписание. А у нас, Аса, завтра прием! Офицеры с женами! Имение лорда Орлара продали, и они пока снимают дом в городе, а ремонт в их особняке затягивается, и они попросили... Но не важно! Важно, что кушетка! Она в клочья!
Аса слушала краем уха, шагая по коридору. Запах кота, наглый, въедливый, ударил в ноздри, едва она свернула в восточное крыло. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом дорогой парчи и свечного воска, которым натирали мебель.
Малая гостиная, куда они вошли, была просторной, светлой, с высокими окнами, выходящими в сад. В центре, на фоне безупречно натертого паркета, стояла кушетка. Светло-зеленый шелк, отделка золотым шнуром, изящные резные ножки. И когти.
Герцог Пискля, рыжий, упитанный, с лоснящейся шерстью и наглыми глазами, сидел на спинке кушетки, как на троне. Он лениво облизывал лапу, и кончик его хвоста, свесившийся вниз, ритмично покачивался.
На сиденье, там, где только вчера блистала безупречная шелковая ткань, теперь красовались три глубокие, рваные дыры. Напоминавшие, по странному совпадению, следы от когтей. Две поменьше, одна побольше. И от них, во все стороны, тянулись тонкие, предательские ниточки.
— Вот, — госпожа Грейс взмахнула рукой с такой безнадежностью, будто показывала поле боя после разгрома. — Вот, что он сделал. А до этого, вчера, он разодрал обивку на стуле в кабинете его светлости. А позавчера...
— Мяу, — сказал Герцог и спрыгнул со спинки на пол. Потом, не торопясь, с видом полного достоинства, подошел к Асе и потерся о ее ноги. Заурчал. Громко, требовательно.
Аса наклонилась, погладила его. Пальцы скользнули по рыжей, теплой шерсти. Герцог подставил живот, зажмурился от удовольствия и заурчал еще громче.
— Он только вас и слушается, — с укоризной сказала Грейс. — Только вас и его светлость. На всех остальных шипит, выпускает когти, а вчера, когда Клара попыталась его поймать, так и вовсе расцарапал ей руку. Я, конечно, не жалею эту... — она запнулась, поправилась: — Девушку, но это уже никуда не годится.
Аса слушала вполуха. Герцог мурлыкал, довольно жмурился, и Аса, глядя на его наглую, упитанную морду, чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, почти забытое. Кот признавал только их двоих. И это была их общая тайна, их маленький, теплый секрет.
«Он дикий, — подумала она, гладя Герцога за ухом. — Привык к свободе, к шатру, к запахам лагеря. А теперь его заперли в четырех стенах, среди натертых полов и хрустальных ваз. Конечно, он мстит».
Она вспомнила, как в лагере Герцог спал у нее на коленях, когда она сидела у костра. Как он запрыгивал к ней в палатку, как устраивался на ее тюфяке, свернувшись клубком, и урчал так, что вибрация передавалась через солому в землю. Как он провожал ее, когда она уходила в ночь, и встречал, когда возвращалась, терся о ноги, требовал еды и ласки.
А потом, когда она исчезла, он, наверное, искал ее. Ходил по палаткам, принюхивался, звал. А потом, не найдя, привык к новому месту, к новым запахам, к новым людям.
Теперь, когда она стала горничной, он нашел ее. Приходил по ночам, когда она спала, и ложился рядом, сворачивался клубком у ее ног, и она, просыпаясь, чувствовала его тепло, слышала его урчание.
Но не сдался. Стоило Асе или Калаэну пропасть из зоны его видимости, в этом чужом, холодном особняке, он напоминал им всем, что он — не домашняя кошка. Он — Герцог.
— Аса, — голос госпожи Грейс вырвал ее из воспоминаний. — Что нам делать? Завтра прием, а кушетка...
Аса выпрямилась, отряхнула юбку. Герцог, недовольный тем, что его перестали гладить, требовательно мяукнул и вцепился когтями в подол ее платья. Аса вздохнула, наклонилась, отцепила его, взяла на руки. Кот устроился поудобнее, уткнулся носом в ее шею и замер.
Она подошла к кушетке, провела рукой по дырам. Шелк был тонким, дорогим, и нитки, торчащие из ран, были золотыми. Ферран, наверное, уже подсчитывал убытки. А госпожа Грейс прикидывала, как объяснить это хозяину.
«Надо было оставлять дверь приоткрытой, — подумала Аса, поглаживая кота. — Я же знала. Он привык, что может прийти в любую минуту. И когда дверь закрыта... он мстит. Или скучает. Или просто хочет внимания».
Впрочем... Беспокоилась экономка зря. Калаэн этому разбойнику разрешал все!
Она повернулась к экономке и чуть склонила голову. Жест, который означал: «Я разберусь». Потом, все так же держа кота на руках, вышла из гостиной.
В коридоре она остановилась. Приоткрыла дверь в свою комнату, ровно настолько, чтобы кот мог пролезть. Поставила его на пол. Герцог, почуяв свободу, довольно фыркнул и, задрав хвост, важно прошествовал внутрь. Из-за двери донеслось восторженное агуканье и не менее громкое, весьма довольное урчание.
Аса постояла еще минуту, глядя на приоткрытую дверь, и пошла вниз в прачечную. Нужно было забрать выстиранное белье и разложить по шкафам.
Но мысли ее были не о белье.
Она думала о том, что завтра прием. Офицеры с женами. Орлар, Микаэль, Хагерт. Ей придется быть в зале на случай, если какой-либо даме понадобится помощь. Раньше, еще полгода назад, до войны, до всего, она бы отнеслась к этому с ледяным равнодушием. Но сейчас...
Она не знала, радоваться этой встречи или бояться ее. Но знала одно: война изменила ее. Сильнее, чем она рассчитывала. Сильнее, чем она хотела признать.
Она стала человеком.
Полгода назад она бы и не подумала надеть голубое платье и стоять в храме, пусть и в отдалении, держа на коленях Яна и Наллу и смотря на счастливое лицо Йэфы. Она улыбалась так, что слезы текли по щекам, и Прем, высокий, нескладный, с вечно взлохмаченными волосами, вытирал их своим носовым платком, и от этого они оба выглядели смешно и трогательно.
Йэфа заслужила свое счастье. Она прошла через ад — ночлежка, голод, болезнь сына, страх, что завтра нечего будет положить в рот, — и вышла из него с улыбкой.
Теперь у Йэфы есть муж. Дом. Своя жизнь, в которую Аса входила лишь гостьей. И это было правильно. Так и должно быть.
Но все равно внутри ныло. Глухо, привычно, как старая рана перед дождем.
Аса отогнала воспоминания, взяла стопку выстиранных простынь и понесла их в бельевую. Ноги ступали по скрипучим половицам, в руках пахло крахмалом и свежестью. Завтра прием. Завтра она увидит их всех. Хагерт, Микаэль, Орлар. Те, с кем она делила палатку, дорогу, опасность. Те, кто видел ее в маске, кто знал ее как Тень.
«А что, если они узнают меня? По жестам? По походке?»
Аса закусила губу.
Глупо. Все это глупо. Она — горничная. Они — гости. Между ними пропасть, которую не перепрыгнуть, даже если очень захотеть. И они не узнают ее. Не должны. Не могут.
И если даже Калаэн ее не узнал, то они и подавно.
* * *
Прием в особняке Глортейна удался.
Так, по крайней мере, считали гости. Дамы щебетали о платьях, шляпках и последних столичных сплетнях, кавалеры обсуждали политику, цены на зерно и — вполголоса, чтобы не слышали дамы, — недавнюю кампанию. Оркестр играл модные вальсы и полонезы, лакеи сновали с подносами, уставленными бокалами с шампанским и закусками.
Генерал Бенмор Орлар стоял у окна, прижимая к боку бокал с недопитым вином, и с тоской смотрел на заснеженный сад. Всю эту светскую возню он ненавидел лютой, всепоглощающей ненавистью. Карты, вино, трубка и тишина — вот что ему было нужно. А не этот балаган, где каждое слово взвешивают, каждую улыбку примеряют, будто новую шляпку.
— Бенмор, — голос жены, Салары, прозвучал откуда-то слева, и он мысленно застонал. — Ты бы хоть улыбнулся. У тебя лицо, будто ты на похоронах.
— А я и есть на похоронах, — буркнул он, не поворачивая головы. — Хороню свою свободу.
Салара фыркнула, но спорить не стала. Она уже давно привыкла к его ворчанию и знала, что переубедить его — себе дороже. Она отошла к кружку жен офицеров, где что-то бурно обсуждали, и Орлар снова остался один.
Вот Микаэль стоял у камина и что-то увлеченно доказывал пожилому полковнику, размахивая руками. Хагерт, сухой и поджарый, сидел в кресле с таким видом, будто присутствовал на заседании штаба, и только иногда кивал, когда к нему обращались. Молодые офицеры кружили дам в вальсе, их жены, раскрасневшиеся, счастливые, забывшие на миг о войне, о потерях, о том, что многие из них сегодня танцуют без тех, кто не вернулся.
Орлар допил вино, поставил бокал на поднос проходившего мимо лакея и перевел взгляд на потолок. Люстра, хрустальная, сверкающая тысячами огней, казалась ему насмешкой над теми, кто спал сейчас в сырой земле Ахнастана.
Скука была липкой, тягучей, она обволакивала, мешала дышать. Орлар уже подумывал, не улизнуть ли в курительную комнату, где, по слухам, собрались несколько старых генералов, чтобы сыграть партию-другую в карты, как вдруг его взгляд, лениво скользивший по гостям, зацепился за фигуру в углу зала.
Горничная.
Ничего особенного. Темное форменное платье, скромное, без единого украшения. Волосы убраны под чепец, так что ни единого завитка не выбивается. Лицо опущено, руки сложены на животе. Идеальная, незаметная прислуга, каких в этом зале было с полдюжины.
Но что-то было... не так.
Что-то в том, как она стояла. Прямая спина, чуть напряженные плечи. Не та расслабленная, полуленивая поза, с которой обычно стоят горничные, утомленные долгим вечером. В ней была почти военная собранность. Как у солдат перед боем.
Орлар нахмурился. Отставил пустой бокал и, стараясь не привлекать внимания, начал осторожно пробираться через зал. Лавировал между гостями, кивал знакомым, иногда останавливался, чтобы перекинуться парой слов, но взгляд его все время возвращался в тот угол.
Горничная не двигалась. Стояла, как статуя, и смотрела куда-то в сторону, на дверь, ведущую в малую гостиную. Ее лицо, освещенное свечами, было спокойным, бесстрастным. Но когда он подошел ближе, когда расстояние между ними сократилось до десяти шагов, она вдруг подняла голову.
Орлар застыл.
Эти глаза. Черные. Бездонные. В них не было ни страха, ни удивления, ни той подобострастной вежливости, с которой прислуга обычно смотрит на гостей.
Тень.
Мысль ударила в голову, как удар дубины. Орлар не мог ошибиться. Он помнил этот взгляд. Помнил, как она стояла на холме перед Прельором, глядя на город, и в ее черных глазах плясали отсветы пожаров. Как она смотрела на Калаэна. Как смотрела на него самого, когда он предлагал ей остаться в губернаторском доме.
«Какого крега?»
Мысль эта была бешеной, нелепой, совершенно невозможной. Тень — горничная в доме Глортейна? Он перевёл взгляд на Калаэна. Генерал стоял у камина, что-то говорил Микаэлю, и на лице его было выражение вежливого, отстранённого внимания, которое Орлар видел на тысяче приемов до этого. Ни тени беспокойства, ни намёка на то, что он знает, кто скрывается под скромным чепцом горничной.
«Он не знает», — понял Орлар. — «Крег меня дери, он правда не знает».
Слухи о том, что Тень исчезла после войны, ходили разные. Кто-то говорил, что она погибла. Кто-то — что вернулась к своим старым делам. Кто-то — что её нанял сам король для особых поручений. Но чтобы она затесалась в горничные к собственному бывшему работодателю...
«Зачем?»
Орлар нахмурился. Вариантов было немного. Месть? Но кому? Глортейн не давал повода. Шпионаж? Но против кого? Война кончилась. Или... Или она просто прячется. От Фернуха, от старых врагов, от тех, кто охотится за ней. А дом генерала — самое безопасное место. Никто не будет искать Тень среди прислуги.
Но тогда почему она не сказала Калаэну? Тот бы понял. Помог. Укрыл.
«А, может, он и знает? — мелькнула новая, ещё более безумная мысль. — Может, они вместе всё это затеяли?»
Орлар покачал головой. Нет. Калаэн не смог бы смотреть на неё так... равнодушно. Слишком многое было между ними в лагере. Слишком много взглядов, слишком много моментов, когда генерал забывал, что на него смотрят.
Значит, не знает.
Орлар отставил бокал и, стараясь не привлекать внимания, начал осторожно пробираться через зал. Подошёл к Феррану, который в этот момент отдавал распоряжения лакеям у буфетной стойки.
— Скажите, — голос его прозвучал небрежно, почти лениво, — а это кто? Новая горничная?
Ферран обернулся, проследил за его взглядом.
— А, это. Госпожа Аса Рейни. — Дворецкий говорил ровно, без тени подозрения. — Недавно к нам устроилась. Вдова офицера, павшего под Прельором. Его светлость распорядился взять по указу короля о вдовах.
— Вдова, — повторил Орлар, и в голосе его прозвучало странное, незнакомое напряжение. — А вы не знаете, какого полка был её муж?
Ферран удивлённо поднял бровь.
— Не могу сказать, господин генерал. В её бумагах было указано только, что он служил под началом его светлости. Подробностей я не спрашивал. А почему вы интересуетесь?
Орлар помолчал секунду, собираясь с мыслями.
— Думал, может, знал её мужа. Война... многих забрала. — Он вздохнул, изобразив ту самую тяжесть, которая была у всех, кто потерял на этой войне друзей. — Как она устроилась? Не жалуется?
— Что вы, господин генерал. — Ферран чуть улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то, очень похожее на одобрение. — Госпожа Рейни прекрасная работница. Тихо, спокойно, без лишних слов. И ребёнок у неё славный. Его светлость разрешил девочке жить при ней, в мансарде. В соответствии с указом, сами понимаете.
«Ребенок? Какой к крегу ребенок? У Тени ребенок» — пронеслась мысль, но как бы Орлар не был изумлен, вида не подал.
— Мансарда, — повторил Орлар. — Значит, на третьем этаже?
— Так точно. В крыле для прислуги. — Ферран посмотрел на него с лёгким недоумением. — Господин генерал, вы не ищете, где приклонить голову? Я могу распорядиться...
— Нет, нет, — поспешно сказал Орлар. — Я просто... из любопытства. Всё, спасибо. Ступайте.
Ферран поклонился и отошёл, продолжая раздавать указания.
Орлар постоял ещё минуту, глядя на горничную, которая так и не подняла головы. Потом, повинуясь какому-то внезапному порыву, развернулся и, незаметно выскользнув из зала, направился по коридору.
Ноги сами несли его к лестнице, ведущей на третий этаж. Он не знал, что будет делать, если безумные подозрения окажутся правдивы. Впрочем... наемница и есть наемница.
«Проверю, — сказал он себе, поднимаясь по скрипучим ступеням. — Просто проверю. Если она взяла заказ на генерала, я должен знать. А там видно будет».
Крыло для прислуги было тихим. Здесь не было ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов. Только запах мыла, капусты и стирки, да приглушённые голоса откуда-то снизу, из кухни. Орлар шёл по коридору, и его шаги, тяжёлые, генеральские, гулко отдавались в тишине.
Двери были закрыты. На каждой — табличка с именем. Орлар не знал, какую искать. Но нюх, старый солдатский нюх, который не раз выручал его в засадах, вёл за собой.
Он остановился у приоткрытой двери, повинуясь интуитивному порыву. Или наблюдательности. У других дверей были постелены небольшие коврики, кое-где стояли вещи. Здесь было пусто. Прислушался. Тишина.
Орлар толкнул дверь. Она была не заперта.
Комната оказалась маленькой, тесной, с одним окном, выходящим во двор. Мебель — кровать, тумбочка, платяной шкаф, табурет. Всё просто, бедно, но чисто.
На кровати, свернувшись калачиком, спала девочка. Светлые волосы разметались по подушке, пухлые щёчки раскраснелись, кулачок, зажатый у рта, чуть подрагивал во сне.
А рядом, у её ног, свернувшись рыжим, пушистым клубком, спал Герцог Пискля. Кот, который, по слухам, признавал только двух людей. Генерала. И...
Орлар перевёл взгляд с кота на девочку. Светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Тонкие, бледные черты. Обычный ребенок. Может, года полтора. Спит, поджав колени к животу, и кулачок ее, сжимающий край одеяла, чуть подрагивает.
«Украла», — подумал Орлар, и мысль эта была холодной, липкой. — «Где-то украла. У той, кто не смогла защитить. Прикормила, приласкала, и теперь ребенок ее маскировка. Кто заподозрит вдову с младенцем? Кто будет искать Тень среди горничных, возящихся с пеленками и кашкой?»
Он сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Гениально. И чудовищно. Использовать ребенка как прикрытие — это было в духе Фернуха. В духе тех, кто растил мекешей. Но Тень... Тень, которая стояла над телом убитого мальчишки и закрывала ему глаза, Тень, которая прикрыла собой Мэтта в лесу, — неужели она опустилась до такого?
«А почему нет?» — спросил он себя, и ответа не было. Она была мекешем. Ее учили выживать. А в выживании, как он знал по войне, все средства хороши.
«Что ты задумала, Тень?» — подумал он. — «Заказ на генерала? Или что-то другое?»
Нужно было думать. Сообщить Калаэну? Предупредить? Или сначала разобраться самому, убедиться, что его подозрения не бред воспаленного воображения?
Он перевел взгляд с кровати на пол.
У изголовья, на вытертых досках, лежал мешок. Но этот мешок Орлар узнал бы из тысячи. Не по цвету, не по размеру. По тому, как он был завязан. Короткий, тугой узел, который не развяжешь, только разрежешь.
Орлар опустился на колени. Кости хрустнули, напоминая о возрасте, но он не обратил внимания. Пальцы, грубые, с узловатыми суставами, тронули узел. Дернули. Мешок не поддался. Он вытащил из кармана складной нож, который носил с собой еще с ростерийской кампании, и перерезал бечевку одним движением.
Горловина раскрылась.
Внутри, на дне, среди нескольких свернутых детских распашонок и пары вязаных носков, лежал кинжал.
Орлар вытащил его. Лезвие блеснуло в тусклом свете, проникающем сквозь замерзшее окно. Он помнил этот кинжал. Помнил, как он блестел в ее руке. Помнил, как она вытирала его о плащ убитого. Помнил, как Калаэн однажды, в минуту редкой откровенности, сказал, что она не расстается с ним никогда. Даже спит, сжимая рукоять.
Орлар провел пальцем по лезвию. Острое. Ухоженное. На рукояти, чуть выше гарды, темнели едва заметные пятна. Кровь, которую не отмыть до конца.
«Это ее», — подумал он, и сомнений не осталось.
Он сунул кинжал обратно в мешок, затянул горловину как мог, но узел завязать уже не сумел. Просто сунул мешок на место, к кровати, и уже хотел подняться, как вдруг услышал звук.
Всхлип. Тихий, почти неслышный.
Орлар замер. Повернул голову.
Девочка на кровати завозилась. Светлые волосы разметались по подушке, ручонка, сжимавшая край одеяла, дрогнула. Она открыла глаза.
И посмотрела на него.
Орлар не мог пошевелиться. Стоял на коленях у кровати, глядя в эти глаза, и чувствовал, как внутри, там, где было привычное, солдатское спокойствие, медленно, очень медленно, разворачивается что-то, чему он не мог подобрать названия.
Глаза были черными.
Абсолютно, непроницаемо черными. Без единого светлого крапинка, без того теплого, карего оттенка, который бывает у детей. Просто два черных, бездонных озера, которые смотрели на него с тем же спокойным, изучающим вниманием, с каким на него смотрела Тень.
Девочка моргнула. Раз. Другой. Потом, не отводя взгляда, вытащила кулачок изо рта и требовательно сказала:
— А-а!
Орлар сглотнул. Горло пересохло, в висках стучало. Он медленно, очень медленно, протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была теплой, гладкой, живой. Девочка не отстранилась. Только нахмурилась, будто решала, стоит ли его бояться, и, видимо, решив, что не стоит, протянула ручки.
«Ее кровь», — понял он. — «Не украла. Не прикормила. Ее. Кровь от крови».
Мысль была такой очевидной, такой простой, что он удивился, как не понял сразу. Волосы светлые, как у отца?
Он не знал. Но глаза... глаза были ее. Те же, что смотрели на него из-под маски, когда она стояла на холме перед Прельором. Те же, что провожали его, когда он уходил в бой.
Орлар медленно, очень медленно, протянул руки и взял девочку. Малышка оказалась тяжелее, чем он думал. Крепкая, плотная, с сильными ножками, которые тут же принялись брыкаться, проверяя, насколько далеко можно зайти. Она устроилась у него на руках, как на троне, и принялась изучать его лицо с выражением, которое генерал видел у старых, опытных следователей.
— А-а, — сказала она строго и ткнула пальцем ему в нос.
— И тебе здравствуй, — ответил Орлар.
Девочка нахмурилась. Ее темные глаза, такие же бездонные, как у Тени, скользнули по его лицу, по седым усам, по глубоким морщинам, и, видимо, найдя его достаточно безопасным, она перевела взгляд на его грудь.
Там, на парадном мундире, который Орлар надел сегодня исключительно ради жены, сверкали ордена. Золотые, эмалевые, с рубинами и сапфирами, они притягивали свет свечей, отражали его, переливались.
Девочка замерла. Ее ручонка медленно потянулась к самому большому, с красным камнем, схватила, дернула.
Ордан не сопротивлялся. Только поморщился, когда булавка впилась в ткань, но девочка уже потеряла интерес к ордену, потому что увидела Герцога Писклю. Кот поднял голову, сверкнул на Орлара золотистыми глазами и требовательно мяукнул.
— Ота! — закричала Налла, забыв об орденах. — Ота! Ота-ота-ота!
Она забилась на руках, вырываясь, и Орлар, испугавшись, что уронит, опустил её на кровать. Девочка тут же подползла к коту, обхватила его за пушистый бок и прижалась щекой к его шерсти. Герцог, поколебавшись секунду, решил, что это достойное проявление уважения к его персоне, и заурчал.
Малышка, не отпуская кота, принялась что-то быстро, взахлеб, лепетать. Слова, похожие на «ота» и «ать», смешивались с «а-а-а» и «ы-ы-ы», но в этом потоке было столько смысла, столько желания рассказать что-то очень важное, что Орлар, слушая, вдруг почувствовал, как уголки его губ ползут вверх.
Кто бы мог подумать?!
Их Тень — мать!
Он смотрел на девочку, которая уже успокоилась и теперь сосредоточенно перебирала шерсть на животе у кота, и в голове его, одна за другой, складывались детали мозаики, которая до сих пор была разрозненной, бессмысленной. Ее одержимость деньгами. Ее отказ от контракта, а потом внезапное согласие. Ее желание получить земельный участок в случае, если она умрет. Ее страх, когда она думала, что никто не видит.
Вот почему она сбежала от Фернуха!
Вот почему вписалась в эту проклятую войну — чтобы прокормить девочку!
Вот почему устроилась сюда, в горничные! Из-за этой малышки!
Вот ведь... засранка!
Орлар усмехнулся, широко, во весь рот, чувствуя, как внутри, там, где еще минуту назад клокотали подозрения, разливается что-то теплое, почти отеческое. И ведь никому ни слова не сказала! Ни Калаэну, ни ему, ни Мэтту, который, наверное, так и не понял, почему ему отказали. Вот почему и генерала отшила! Боялась. За ребенка. За эту кроху, которая сейчас сидела на кровати, обнимала рыжего кота и что-то увлеченно рассказывала ему про свою, наверное, очень важную, детскую жизнь.
Малышка, закончив монолог, подняла голову, посмотрела на Орлара и, решив, что этот старый, усатый человек заслуживает награды, протянула ему мокрую от слюней деревянную ложку, которую до этого выудила из-под подушки.
— А-а! — сказала она требовательно.
Орлар взял ложку. Покрутил в пальцах.
— Спасибо, — сказал он серьезно.
Девочка кивнула, удовлетворенная, и снова уткнулась в кота.
Орлар стоял, глядя на эту картину, и чувствовал, как усмешка его становится все шире, все теплее. Он представил лицо Калаэна, если бы тот узнал. Или Хагерта. Или Микаэля, который, наверное, уже готов был ставить на то, что генерал никогда не увидит ее без маски.
А она здесь. С ребенком. В мансарде. Работает горничной.
— Засранка, — повторил он вслух, уже не сдерживаясь. — Настоящая засранка.
Девочка подняла голову, посмотрела на него с укоризной, будто понимала, что он сказал что-то не то, и снова уткнулась в кота.
Орлар уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, как вдруг дверь, которую он оставил приоткрытой, скрипнула.
Он обернулся.
На пороге стояла Тень.
В темном форменном платье, в переднике, с лицом, раскрасневшимся после быстрого подъема по лестнице. Волосы выбились из-под чепца, и она, не глядя, поправила их дрожащей рукой.
В черных глазах, которые он помнил такими спокойными, такими непроницаемыми, сейчас плескалась паника.
Он не знал, что сказать. Стоял посреди комнаты, держа в руке деревянную ложку, и чувствовал себя последним дураком.
— Ты как шпион, госпожа Тень, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — конечно, гениальна. Но как мать...
Он запнулся. Покрутил в пальцах деревянную ложку
— ...кто ж бросает на полу мешок с кинжалом, когда в комнате ребенок?
Она перевела взгляд с него на кровать, где Налла возилась с котом, на мешок, который он не успел закрыть.
Она замерла.
На одно короткое, бесконечное мгновение. А потом дверь за ее спиной захлопнулась с такой силой, что задребезжали стекла в маленьком окошке.
Налла, испугавшись, подняла голову, но, увидев тетю, радостно заагукала и протянула ручки.
Тень не смотрела на нее. Она кинулась к мешку, упала на колени, затянула горловину как попало, вскочила и, распахнув дверцу платяного шкафа, закинула мешок на верхнюю полку.
Потом закрыла шкаф. Прислонилась к нему лбом. И замерла.
Орлар смотрел на ее спину. На плечи, которые тряслись. На руки, вцепившиеся в дверь так, что побелели костяшки. На затылок, где выбившиеся волосы темнели влажными прядями.
Она обернулась. И посмотрела на него.
В черных глазах не было паники. Только ледяная, вымораживающая пустота, которую он видел на поле боя, когда она смотрела на убитых.
Орлар выдержал этот взгляд. Стоял, чувствуя, как девочка, утомленная возней с котом, снова заползает к нему на колени, устраивается поудобнее, как ее ручонка сжимает его палец.
— Я не скажу ему, — сказал Орлар тихо. — Ни ему, никому другому.
Тень не шелохнулась.
— Калаэн не узнал тебя? — спросил он.
Она покачала головой. Один раз. Коротко.
— И ты не скажешь?
Она снова покачала головой.
Орлар вздохнул. Посмотрел на девочку, которая уже прижалась к его груди. На светлые волосы, разметавшиеся по его парадному мундиру. На пухлые губы, которые шевелились, будто она продолжала спорить с кем-то.
— Упрямая ты, — сказал он, и в голосе его не было злости. — Такая же упрямая, как и он.
Она замерла. В черных глазах мелькнуло что-то, чему он не мог подобрать названия.
— Я помогу, — сказал он. — Чем смогу. Деньгами, если нужно. Или... — он усмехнулся, — не знаю. Если будет нужна помощь, приходи.
Он поднялся. Осторожно переложил малышку на кровать. Девочка вздохнула, перевернулась на бок и затихла.
Орлар поправил одеяло. Погладил ее по голове. Потом повернулся к Тени.
— Ты хорошая мать, — сказал он.
Он замолчал. Протянул ей деревянную ложку. Она взяла. Потом ее рука поднялась, и пальцы сложились в жест, короткий и простой.
«Спасибо».
Орлар кивнул. И, не оглядываясь, вышел в коридор.
Дверь за ним закрылась бесшумно.
Он постоял минуту, глядя на облупившуюся краску, на половицы, на тусклый свет, падающий из окна в конце коридора. Потом усмехнулся. Покачал головой. И, тяжело ступая, пошел вниз, в зал.
Орлар прошел сквозь толпу гостей, кивая знакомым, отвечая на приветствия, но не останавливаясь. Взгляд его скользил по лицам, ища тех, кто был нужен.
Калаэна не было. Хагерта не было. Микаэля тоже.
Орлар нахмурился. Обогнул группу дам, щебетавших у камина, заглянул в малую гостиную. Пусто. Уже хотел спросить у Феррана, как заметил в конце коридора приоткрытую дверь в курительную комнату. Оттуда тянуло табачным дымом и тихими, мужскими голосами.
Он толкнул дверь и шагнул внутрь.
Курительная комната была небольшой, с низким потолком и стенами, обитыми темным деревом. В камине горел огонь, отбрасывая на лица сидящих мягкие, золотистые тени. В креслах у стола, заставленного бутылками с бренди и картами, сидели Хагерт и Микаэль. Калаэн стоял у камина, прислонившись плечом к каминной полке, и держал в руке бокал с темной жидкостью.
— Места не найдется для старого вояки? — спросил Орлар, прикрывая за собой дверь.
— Садись, Бенмор, — Хагерт кивнул на свободный стул. — Ты как раз кстати. Микаэль обыгрывает меня уже третью партию. Мне нужен свидетель, что он мухлюет.
— Я не мухлюю, — Микаэль усмехнулся, сдавая карты. — Я просто лучше тебя играю.
— Врешь, — беззлобно отозвался Хагерт. — Садись, Бенмор. Вина?
— Бренди, — Орлар опустился в кресло, вытянул ноги к огню. — И покрепче.
Микаэль подвинул ему початую бутылку, и Орлар налил себе щедрую порцию, почти до краев. Выпил залпом, не чувствуя вкуса, только жжение в горле.
В комнате стало тихо. Только карты шуршали да дрова потрескивали в камине. Калаэн, все так же стоявший у огня, молчал, и в его молчании было что-то тяжелое, давящее.
Хагерт, сдавший карты, откинулся на спинку кресла и задумчиво покрутил ус.
— Мы тут как раз обсуждали, что интересно, где сейчас нашу Тень носит. — сказал он, глядя в потолок. — Исчезла, как в воду канула. Ни слуху ни духу.
Орлар поднял взгляд от карт. Калаэн, стоявший у камина, даже не повернул головы. Но Орлар видел, как напряглись его плечи, как пальцы, сжимавшие бокал, чуть дрогнули.
И не выдержал.
— Все у нашей Тени хорошо, — сказал Орлар, и голос его прозвучал ровно, спокойно. — В столице она. Работу нашла.
За столом стало тихо. Даже карты перестали шуршать.
Микаэль, положивший было карту на стол, замер. Поднял голову, посмотрел на Орлара в упор.
— Откуда, позволь спросить, такая осведомленность, Орлар? — голос Микаэля был спокойным, но в нем появилась та особая, вкрадчивая нотка, которую Орлар знал по штабным совещаниям, когда полковник выуживал информацию, не задавая прямых вопросов.
Орлар помолчал секунду, налил себе еще бренди, сделал глоток.
— Встретились недавно в столице, — сказал он. — Случайно.
— В столице, — повторил Микаэль, и уголок его губ дрогнул в усмешке. — Случайно. И как же ты, Бенмор, умудрился узнать нашу Тень? Она, чай, не в маске по улицам разгуливает. Или разгуливает?
Орлар выдержал его взгляд.
— По глазам, — сказал он просто. — И по кинжалу. А с ремеслом своим, похоже, завязала. Работает по найму. Тихо. Спокойно.
— По найму? — Хагерт, до этого молчаливо тасовавший карты, поднял голову. — Это кем же?
— Не знаю, — соврал Орлар. — Не спрашивал.
Калаэн, стоявший у камина, медленно повернулся. Его лицо было спокойным, бесстрастным, только глаза, серые, глубокие, смотрели на Орлара с тем особенным, тяжелым вниманием, которое генералы берегут для допросов.
— И как она? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, буднично.
— Нормально, — Орлар пожал плечами. — Жива. Здорова.
— И все? — Калаэн сделал шаг от камина, приблизился к столу. — Ты ничего не хочешь добавить?
Орлар встретил его взгляд. В серых глазах генерала, подсвеченных огнем камина, плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Надежда? Отчаяние? Или глухая, тягучая тоска, которую он сам чувствовал, когда после войны вернулся в пустой дом, где не ждал никто, кроме старой, вечно ворчащей жены.
— Что добавить? — Орлар усмехнулся, разлил остатки бренди по бокалам. — Человек имеет право на свою жизнь, не так ли? Иные и дом хотят иметь. И семью. И покой.
Он поднял бокал, глядя сквозь темную жидкость на огонь.
— Красивая хоть? — спросил вдруг Хагерт, и в его голосе прозвучало мальчишеское любопытство, которое он прятал за суровой, штабной выправкой.
Орлар опустил бокал. Посмотрел на Хагерта. Потом перевел взгляд на Калаэна, который замер, не дыша, вцепившись пальцами в спинку кресла. Усмехнулся. Широко, открыто, как не улыбался уже много месяцев.
— Баба огонь! — сказал он. — Породистая! Таких поискать.
Микаэль хмыкнул, пряча усмешку в бокал. Хагерт присвистнул, одобрительно покачивая головой.
Калаэн смотрел на Орлара. Долго. Так долго, что в курительной комнате стало тихо. Даже огонь в камине, казалось, притих, не смея потрескивать.
— Где ты ее видел? — спросил генерал, и голос его, хриплый, сдавленный, прозвучал в тишине глухо, почти неслышно.
Орлар поднял глаза. Посмотрел на Калаэна. На его бледное, осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, на руки, сжимавшие спинку кресла так, что побелели костяшки.
— Слово офицера дал, ваша светлость, — сказал он, и в голосе его не было вызова. Только спокойная, твердая уверенность. — Боевого товарища не выдаю.
Он замолчал. А про себя подумал: «А вы, ваша светлость, если глаза разуете, так и найдете свою пропажу сами».
Он поднял бокал, допил одним глотком, поставил на стол. И, не глядя больше на генерала, потянулся к картам.
— Сдавай, Микаэль, — сказал он. — Хватит языками чесать. Играть будем или как?
Микаэль, усмехнувшись, начал сдавать. Хагерт, покрутив ус, подвинул стул ближе к столу.
Калаэн отошел от кресла, взял со стола бутылку бренди, налил себе в бокал. Сделал глоток. И, не говоря ни слова, сел за стол, принимая карты, которые протянул ему Микаэль.
В курительной комнате снова зашуршали карты, зазвенели бокалы. Кто-то из гостей за стеной затянул песню, и голос его, пьяный, счастливый, разносился по коридору, смешиваясь с музыкой и смехом.
Орлар усмехнулся. Сбросил карту на стол.
— Ваша взяла, Микаэль, — сказал он. — Сдавайте заново.
Микаэль, усмехнувшись, собрал карты, начал тасовать. Хагерт, откинувшись на спинку кресла, затянулся трубкой, и дым, сизый, ароматный, поплыл к потолку, смешиваясь с запахом бренди и старого дерева.
Калаэн молчал. Смотрел в огонь, и в его серых глазах, подсвеченных пламенем, плясали те самые чертики, которые Орлар видел на войне, перед самыми опасными операциями.
«Найду», — подумал Калаэн, сжимая в пальцах бокал. — «Обязательно найду. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но найду. Не захочет быть со мной — пусть так. Но хотя бы извинюсь»».
Он усмехнулся своим мыслям, поднял бокал, глядя сквозь темное стекло на огонь.
— Ваше здоровье, господа, — сказал он. — За тех, кто не с нами. И за тех, кто еще вернется.
Орлар поднял бокал, встретил его взгляд. И в этом взгляде, в этой короткой, молчаливой встрече, было столько всего, что Микаэль, раздававший карты, замер на мгновение, а Хагерт, выбивавший трубку, чуть не обжег пальцы.
— За тех, кто вернется, — повторил Орлар, и в голосе его прозвучало что-то, очень похожее на обещание.
Бокалы звякнули. Бренди обожгло горло, разлилось теплом по телу.
В курительной комнате снова зашуршали карты, заскрипели кресла, затянуло дымом.
А где-то наверху, в мансарде, в маленькой комнатке с одним окном, выходящим во двор, спала девочка со светлыми волосами. И рядом с ней, свернувшись рыжим, пушистым клубком, дремал кот, который признавал только двух людей в этом доме.
И одна из них была сейчас здесь. В двадцати шагах. За тонкой стеной. В темном форменном платье, с выбившимися из-под чепца волосами и черными, бездонными глазами, которые смотрели на огонь.
И ждали.
Чего — она и сама не знала.